Ничья

Новосибирск 12.11.2006 год. Журналисты – это те люди, которые с гадкой улыбкой на лице будут спрашивать у тебя самые гадкие, скользкие и омерзительные вопросы на свете. Хотя отнюдь не все журналисты такие. Я предпочитаю делить их на три группы: одна именно такая, вторая – притихшие, скромные, которые сидят в углу и если получается, что-то спрашивают, третьи – вполне адекватные и самые дружелюбные, убрав неловкие вопросы, они задают стоящие вещи. К сожалению, сегодня получилось больше скользких, противных жаб, которые, облепив нас, задавали такие же, подобные себе, вопросы. Пресс-конференция проходила в каком-то небольшом музыкальном магазине, недалеко от центра города, в котором не было ничего запоминающегося, как и в том магазине. Но эти сволочи запомнились мне сразу, едва кинув на них брезгливый взгляд, их невольно запоминали все. Кислые, раздраженные лица, с кривыми ухмылками, со зрачками, как у наркоманов, с потными, скользкими руками и с самыми щекотливыми вопросами. Фу, какая гадость. И вот они начинают свой допрос, пора бы перекреститься и налить на всякий случай стаканчик воды. - Привет, девчонки! Вот вы и добрались до Новосибирска, как вам город? На первый взгляд самый адекватный и миролюбивый вопрос, но видимо, сегодня меня все раздражает, и он совсем не кажется мне безобидным. Я всегда не понимала, как журналисты провинциальных городков могут спрашивать подобное? Как мне город? А как он мне может быть? Фи-о-ле-то-во!!! Я проехала по нем на машине с тонированными окнами, смотря на Юлю, а в вашем городе ловить нечего, кроме полуразбитых домов, обычных магазинов, обычных улиц. Как мне город? Да никак! - На самом деле мы практически ничего не успели посмотреть в городе, потому что сразу с аэропорта поехали в гостиницу, закинули вещи и приехали сюда. Надеемся, что ночью мы успеем прогуляться где-нибудь. – Видимо, Волкова уловила мое хреновое отчего-то настроение, поэтому, как обычно, взяла ситуацию в свои руки, и мои руки тоже взяла в свои. - Чего вы ждете от сегодняшнего выступления? - Во-первых, мы ждем много-много наших фанатов! – Хрипло смеется Юлька, обернувшись ко мне. – Ну и конечно же у нас будет классное шоу, мы ждем отдачи от зала, чтобы всем было комфортно и хорошо, как в большой семье! В каждом городе нас встречают по-разному, надеюсь, что Новосибирск так же будет активен и энергичен! Сегодня мы намерены зажечь по полной! - В последнее время скандалы, основанные на вашем имидже утихли, но на концертах все еще можно видеть, как вы держитесь за руки и целуетесь. Привычка? - Это просто эмоции! И получается все само собой, мы никогда не говорили, что мы лесбиянки, мы просто любим друг друга, вот и все! А мне так странно слышать эти вопросы, слышать эти ответы, меняющиеся с годами. Ведь проект никогда не предполагал собой двух лесбиянок. Он вообще предполагал подруг, очень близких, которые просто не понимают, что между ними: дружба или любовь? И все это, как по острию ножа. Но мы никогда не говорили, что мы лесбиянки. И пусть идея Кипер в последствие опошлилась до невозможности, пусть потом шла череда мокрых поцелуев, которые давно перестали быть запретными, пусть потом юбки оказались натянуты еще ближе, а лифчики в помине выкинуты в мусорное ведро, пусть остались не трогательные объятия, а грязные зажимания и тискания, пусть, но мы никогда не говорили о том, что мы лесбиянки. Я даже не любила ее тогда, я даже не думала о том, что смогу любить ее. И она никогда об этом не думала. И только после того, как навязанное нам – оставило нас, я позволила впервые просочиться этой мысли в мое сознание. А что если мой имидж стал перерастать во что-то большее? И с той ужасающей мыслью я засыпала и просыпалась. А что если нам срывало голову и мы занимались Бог знает чем? Что с этого? Да ничего. Мы никогда не были лесбиянками, мы даже не любили друг друга. А потом как-то стерпелось, слюбилось. Влюбились. И теперь вынуждены говорить, что это эмоции, что мы просто любим друг друга. Как? Просто. Друг друга. Просто, как сестры, как подруги. Вынуждены так говорить. Она боится не меньше меня. И едва мы возвращаемся в номер, она перестает любить меня, как сестра. Она любит меня, как любимый человек. Но мы никогда не были лесбиянками. Концерт, если это можно было назвать концертом, прошел отлично, даже слишком. В этот раз мы всецело поглощены друг другом, но и это не мешало нам провести взрывное выступление. Музыканты тоже отжигали по полной, умело импровизируя новые части песен. Просто супер! У Волковой было отличное настроение, что не могло не заразить меня, поэтому мое негодование, оставшееся с пресс-конференции, тут же улетучилось. Едва она взяла меня за руку и притянула за талию к себе, найдя губами мои губы, я снова заулыбалась. Ее рука проворно скользнула по моей талии, забуксовав на внутренней стороне бедра. - Юль, гримерка не закрыта. – Заворожено бормочу я, не в силах сопротивляться ей. - Закрой дверь. – Хищно улыбается она. – Что тебе мешает? Ее рука переходит на ягодицы, скользя по ним. - У нас выход через минуту, не успеем. – Досадно протягиваю я, запустив руку в ее волосы. - Девочки выходим! – Забегает какая-то женщина внутрь. Стучаться, как обычно никто не учил. Надо было видеть ее лицо: шок сменился смущением, она поспешно вылетела из гримерки, извинившись. Волкова удрученно вздохнула и, наклонившись, стала целовать меня в шею. - Стой, - смеюсь я, - старые еще не прошли! На них полкило тональника надо, кто мне окупит расходы? - Я… я… окуплю, любимая. – Бормочет она, прикрыв глаза. - Хорошо, купишь мне пару новых тюбиков! – Смеюсь я и тяну ее за руку к выходу, но она неожиданно останавливает меня. - Нет, ты не поняла, я ночью окуплю. – Нежный поцелуй в губы. И еще череда поцелуев. Настойчивый стук в дверь. Благо, что она прижала меня к ней, теперь никто не войдет. - Да идем мы!!! – Кричим в один голос и смеемся… «Люди инвалиды» отгремели так, как никогда раньше, зал бушевал в овациях, и меня с первой же минуты выступления охватила неописуемая радость от всего происходящего. Юлька тоже не отличилась скучной физиономией и ленью, поэтому с готовностью принялась бегать и скакать по сцене, заводя зал все больше и больше. На «All about us» я заметила, что она все же сдерживает себя, не смотря на то, что что-то хочет сделать. Вот вроде бы она хочет прижаться ко мне, как как-то побаивается, лишь стоит рядом, опустив свой взгляд на фанатов. Но я совсем не злюсь на нее, я знаю, что она моя, а это самое главное. Она моя – пусть не тут, не важно. Хотя на протяжении всего концерта могла чувствовать ее руки, ее объятия, ее дыхание в пугливый затылок, и я была счастлива. Ее коротенькая белая майка была задрана до груди, и на каждой песни я могла любоваться ее совершенным телом, забыв о смущении, но мои взгляды едва ли не сжигали ее, на что она смущенно и в то же время с вызовом улыбалась, мол: «Вот только закончится концерт, Ленок, получишь у меня, нарвешься. И никуда ты не денешься! Никуда!». Но деваться я никуда и не собиралась, напротив, я ждала того момента, когда снова смогу забыть о рамках приличия и смущения, когда смогу спокойно нежится с ней в кровати, наблюдая за безразлично белым потолком, разговаривая обо всем на свете, я ждала того момента, когда, выйдя на балкон, мы закурили бы, встречая очередной в нашей жизни рассвет, а потом мирно заснули бы под него, когда лучи теплого солнца уже играли на наших смятых телах. Пусть наш концерт не отличался чем-то особенным, скорее он был простым до неприличия, но это не меняло дело в корни. Все песни проходили плавно, по своему ритму. Конечно, мы отрывались, зажигали, иногда кидались друг другу в объятия, но на этом все заканчивалось. Лишь на песне «Полчаса», я не сдержалась, и просто упав на колени, стала петь песню, глядя ей в глаза. Моя улыбающаяся девочка просто светится от счастья. И я счастлива не меньше ее. Так прошел наш очередной концерт, который запомнился мне меньше, чем его последствия. - Ну что, поедем отрываться? – Волкова с разбегу откидывается на диван в гримерке и смеется. – Не знаю как у тебя, а у меня настроение зашкаливает! Хочется продолжения вечера. Ее лицо расплывается в хитрой улыбке, но почти тут же обрывается снова хриплым смехом. Махнув рукой, она подзывает меня к себе. Я прикрываю дверь и иду к ней, присаживаясь рядом. - Ну, поедем? – Нетерпеливо спрашивает она, глядя мне в глаза. - А куда ты хочешь? – Нехотя протягиваю я, надеясь на спокойную ночь дома. – Мы могли бы остаться в номере и провести этот вечер в тишине, вдвоем… - Не будь занудой! – Надувает губки моя девочка. – Мы так каждый день. Когда мы последний раз были в клубе? Ты помнишь? Я вот нет! Давай поедем, ну дава-ай! - Не знаю, куда ты хочешь? – Пожимаю плечами я. - Да спросим какой тут самый крутой, туда и поедем! Давай! А то одна поеду! – Хмурится она. - Еще чего! – Тут же встрепенулась я. – Нет уж, я с тобой, ладно, поехали! Волкова командует мне собираться, и сама бегает в поисках того, во что можно было бы переодеться. Спустя около получаса, мы выезжаем в клуб «Куба», говорят, один из лучших здесь. И действительно, прибыв к нему, я офигевши присвистнула, пока выходила из машины. На вид просто очень солидный клуб, отливающий разными огнями. На входе нас пропустили без всяких там проблем, видимо двухметровый охранник знал нас, он даже дружелюбно улыбнулся и показал рукой к входу. Или он побоялся не менее крепких наших охранников, которые стояли сзади? Это неважно! Войдя в клуб, мы сразу договорились со своими телохранителями, что будем сами по себе, а если что свяжемся с ними, они довольно заулыбались, не теряя надежды на безумную ночь, и куда-то удалились. Едва они скрылись в толпе людей, Юлька тут же схватила меня за руку и потащила меня в сторону бара. - Я заказала нам столик. – Кричит она мне в ухо. – Сейчас мы что-нибудь закажем и сядем. Я утвердительно киваю ей. Пока мы стоим около бара, и Волкова что-то заказывает, я молча рассматриваю множество разных бутылочек с алкоголем, и как бармен причудливо делает коктейли. Затем мою голову посещает мысль, от которой я начинаю смеяться, как ненормальная: все всегда начинается одинаково. И заканчивается тоже одинаково. - Когда ты успела забронировать нам столик? – Спрашиваю я, едва мы присели со своими бокалами каких-то спиртных напитков. - Пока ты искала Свена, чтобы тот не забыл забронировать нам номер. – Улыбается та, оглядываясь по сторонам. – Круто тут все-таки! Ну что? Давай выпьем! Она оживляется и, подняв бокал, смотрит выжидающе на меня. Я поднимаю свой бокал и чокаюсь с ней. За что пьем сами не знаем, ну это и неважно. Юлька довольно улыбается, будто сбылась ее детская мечта, мы снова начинам говорить обо всем на свете. - Слушай, мы прям впервые не в гей клубе! – Притворно удивляюсь я, будто только заметила это, осматриваясь по сторонам. – Даже странно. - Че-ерт!!! – Она бьет себя по лбу, отпихивая стакан. – Не, ну вот я идиотка! - Чего? – Удивляюсь я ее реакции. - Да блин, идиотка ужас, надо было в гей клуб поехать! Вот я тупанула! - Э..ээ… зачем? – Торможу я, не понимая, к чему идет речь. - Не тупи, рыжая! Там бы нам никто ничего не сказал… - На что? - Я тебя убью! – Начинает лыбиться та, как мартовский кот. – На это, например! Она стремительно оказывается около меня, ловко кусая в шею. Я чувствую, как мурашки переполняют мое тело, сердце чуть ускорят темп. Так вот оно что, девочка моя, так вот почему гей клуб. Какая ты у меня расчетливая! - Юль, - мягко, с легкой хрипцой в голосе, бормочу я, - надо быть осторожными! - Как скажешь! – Она отстраняется, но ее тело по-прежнему прижато к моему. – А так… так можно? Под столом ее пальчики осторожно гладят мои коленки, и в ту же секунду волна нежности, негодования, смущения, страха, эйфории, страсти накатывает на меня. - Ну что ты делаешь? Юлек! Ты как обычно… - Я ведь ничего такого не делаю! – Капризно протягивает она, продолжая гладить мои коленки. – Они у тебя такие острые! Они мне нравятся! Я пожимаю плечами, взяв бокал в руки, предлагаю выпить еще. - За что пьем? – Спрашивает она, убрав, наконец-таки, руку. - За тебя! Чтобы ты всегда оставалась в моей жизни. – Я украдкой целую ее в уголок губ, обведя ее шею рукой. Мы залпом выпиваем весь бокал, кажется, начинает кружится голова. Что-то слишком быстро. Но ром дает о себе знать мгновенно. - Слушай, пошли потанцуем! – Предлагает Юлька, когда слышит медленную композицию. – Че сидеть-то? Я киваю ей, вставая с дивана, и помогаю встать ей. Она поправляет свои шорты, проходя со мной на танцпол. Ее руки обвивают мою талию, приблизив меня к себе, мои руки обвивают ее шею, прячась под черными волосами. Теперь я чувствую, как сладко пахнет кожа моей девочки, как сладко пахнет ее коктейль с виски. Мне так хорошо, что я буквально обмякаю в ее руках, двигаясь в такт медленной музыки. - Но ты меня раскусила и остаёшься во всём, что меня окружает. Ты любила меня, потому что я хрупкая, когда я думала, что я сильная. Но ты прикасаешься ко мне на мгновение, и вся моя хрупкая сила исчезает… - Что? – Я смотрю на нее с волнением и не пониманием. - Песня так переводится… слова из нее. Она мне очень нравится. - Она тоже мне нравится. Как она называется? - Graviti… притяжение, - она грустно улыбается мне, - не помню кто поет ее… кажется, Sara Bareilles… - Замечательная песня! – Мурлычу я, глядя ей в глаза. – И ты у меня тоже замечательная… Закрываю глаза от нахлынувших эмоций и кладу голову на ее плечо, прижавшись ближе. Нет ничего лучше, и никогда ничего лучше не могло было быть. Я готова была стоять так всю жизнь, плавно раскачиваясь в такт музыке, чувствовать ее ровное теплое дыхание у себя на шее, чувствовать ее руки у себя на талии, которые не хотят меня отпускать, я не хотела думать о том, что это может когда-то закончится, ведь тогда бы я точно поняла – это закончится. Рано или поздно. А пока мне было очень хорошо с ней. Я готова была кричать, плакать, сходить с ума, но только быть рядом, я готова была на все, чтобы остаться с этим человеком, я хотела забыть о том, что вокруг есть люди, что везде горит свет, что ночной город окутывает все вокруг, я хотела забыть о словах мамы: «не заиграйся», я хотела забыть о словах Вани: «стерпится, девочки мои, слюбится», я хотела забыть о словах Ленчика: «эти дневники не принесут ничего, кроме боли», я хотела забыть слова фанатов начиная от: «вы спасли мне жизнь! Спасибо!», заканчивая «вы постоянно врали, врали, врали всем! Говорили, что любите, а сами врали… ненавижу!», но больше всего я хотела бы забыть другое: «они сами научили нас любви, так почему сами перестали верить в это?». А как же я хотела забыть многочисленные слова Юльки, как бы хотела сжечь их, я собирала все свои воспоминания, будто осенние листья, чтобы сжечь их, и будучи никогда не вспоминать их. Но разве это все было возможно??? Едва ли. Мои мысли прервала закончившаяся песня. Волкова нехотя отпустила меня, вновь ведя за собой к столу. Мы снова выпили, снова меня обдало ее жарким дыханием. Я могла бы запротестовать, сохраняя осторожность, но мне совсем не хотелось этого. Она была так близко, что мне совсем ничего не хотелось. Моя девочка перед тем, как сделать это, даже спросила разрешение. Я засмеялась, кивнув головой. Внутри все встрепенулось, будто кто-то разогнал всех моих бабочек, затаившихся внутри меня. И тогда она впервые за вечер робко коснулась моих губ, осторожно, ласково, словно смакуя, будто дразня. Почему-то тогда больше всего хотелось расплакаться. От счастья. Я так же осторожно приоткрыла свои губы навстречу ей, неловко положив руку на ее талию. Она стала медленно покрывать меня поцелуями, никуда не торопясь, она дала себе возможность в полной мере насладиться тем, что имеет. Ее руки мягко гладили мои плечи, время от времени путаясь в волосах. - Как ты думаешь, правильно ли мы поступаем? – Спрашиваю ее я, после того, как она с наслаждением отрывается от меня. Ее вспухшие губы рассеянно улыбаются, ее глаза просто сияют от счастья. И я еще жду от нее ответ? - Ты хорошо целуешься, - замечает она, прикусив губу, - я когда-нибудь говорила тебе об этом? - Нет. – Отрицательно качаю я головой. – Юлек… - Ну чего? – Видно, что она не очень хочет думать на эту тему, но я не оставляю ей выбора. – Что значит правильно, Лен? Что это? Мы делаем так, как нам хочется, и никто не вправе судить нас! - Наверное. – Непонятно от чего, досадливая я разворачиваюсь, наблюдая за танцующими людьми. - Главное, чтобы нам обеим этого хотелось, остальное неважно. – Она откидывается на мое плечо, прикрыв глаза. – Когда мне было пятнадцать я и подумать не могла, что может произойти, честно. Никогда не воспринимала Ванькину концепцию всерьез, всего думала только о том, что это работа, это, как должное. Знаешь… я ведь и правда не думала, что может быть так… Жизнь… такая странная штука… иногда мне кажется, что люди, вертящиеся около меня – не мое, многое не мое, а ты… как будто я знаю тебя всю свою жизнь. Да так оно и есть… и будто бы, знаешь, у меня такое чувство… что никого и никогда у меня роднее не будет… это так трудно объяснить, ну, ты, наверное, понимаешь о чем я… Это – все самое яркое в моей жизни, и такого больше не будет, я точно знаю, даже не смотря на то, что я такая сумасшедшая… Я даже никогда бы не подумала, что смогу так… так… привязаться ко всему. Ленок… Она будто хочет проверить, слушаю ли я ее? Но я не просто слушаю, я впитываю каждое ее слово, запоминаю наизусть, гладя ее волосы. - Я слушаю. – Мягко отвечаю я, поцеловав ее в висок. – Продолжай… - Я хотела бы, чтобы ты всегда знала и помнила… я всегда буду с тобой. Всегда-всегда, что бы не случилось, где бы ты не была, какой бы год не был, я всегда буду мысленно с тобой… Пожалуйста, помни об этом и никогда, ни при каких условиях, ни за что на свете не забывай это. - Я люблю тебя. – Мое слово теряется в ее волосах, как и путаются там же мои слезы, которые я никак не могу удержать. - Давай поедем домой? – Предлагает она, спустя минут пять молчания. – Хочу побыть с тобой вдвоем. - Конечно, родная. Вызовешь такси? Я позвоню ребятам охранникам, скажу, что все хорошо, и мы поедем в гостиницу. В ответ она лишь целует меня в подбородок, доставая мобильный. Мы зашли в свой номер, и все стало на свои места. Никакие мысли меня больше не тревожили, меня не тревожило вообще ничего. Все это ничего не напоминало мне, с каждой минутой было новое время, которое лишь запоминалось со временем, но чтобы оно повторялось – такого не было. Хотя какие-то отголоски прошлого в нем все же были. Юлька скинула с себя всю одежду, готовясь переодеться, затем быстро напялила на себя нежно-розовые короткие шортики и просторную белую майку, лямка которой постоянно спадала с ее смуглого плеча. Босиком она подбежала ко мне и помогла избавиться мне от одежды, бормоча о том, как я сегодня торможу, как я напилась, и что у меня совершенно нет сил. Общими усилиями переодели и меня. Она села на кровать, сложив ноги по-турецки и, наклонив голову, вопросительно уставилась на меня. - Что? – Спрашиваю я, закатывая штанину от пижамы. - Ты пьяная совсем? - Не совсем, но пьяная. – Глупо улыбаюсь я. Найдя в кармане пачку сигарет и зажигалку, я зажимаю их в руке и иду к кровати. - Курить будешь? - Давай. – Она протягивает мне руку, в которую я выкладываю сигарету. Щелчок зажигалки. Еще один. Сладко затягиваемся и снова этот плавящийся звук. Обожаю его. Комнату заполняет едкий дым. - Лен, я спросить хотела… - Чего? – Медленно выдыхаю сигаретный дым, щурясь от него. – Спрашивай. - Что тебе во мне нравится? – Улыбается, стряхивая пепел в пепельницу. – Понять не могу просто. - Да не знаю. – Пожимаю плечами я. – Многое. А что? - Интересно просто. – Краток ее ответ. – А знаешь, что мне нравится в тебе? - И что же это? - Ты никогда не врешь себе. – Она серьезно смотрит на меня. – Это круто, я так не могу. У меня не выходит. А ты, рыжая, всего была мудрей, спокойней, адекватней. А я все никак не могу. - Это придет. – Я снисходительно улыбаюсь, хотя вряд ли ей нужна моя снисходительность.- Ты мне нравишься такой, какая ты есть. Ее пятки умилительно смотрят на меня. Не знаю почему я так обожаю пальчики на ногах, пятки, ступни? Может, фетиш? Если бы я умела отменно рисовать, то непременно зарисовывала всякие ножки, и создала бы целую коллекцию. Одни – персикового цвета, нежные, почти детские, другие – смуглые, как у Юльки, шоколадные, и каждый ее пальчик хочется перецеловать, осторожно касаясь их раскаленными губами, третьи пяточки – маленькие, неуклюжие, которые умиляют, в розовых оттенках. О Боже, это была бы великолепная коллекция фетишиста! Я и не успела заметить, как она докурила, задумчиво глядя на меня. С каких пор ее взгляд стал таким глубоким, целеустремленным что ли? Каким-то задумчиво-тоскливым, но в нем все же сохранялась прежняя прыткость и дерзость, и я любила ее за это. Дождавшись, пока я сделаю последнюю затяжку, она отложила пепельницу, подползла ко мне и, выпятив попу назад, прогнулась в спине, подобно кошке. Я с улыбкой наблюдала за ней, не зная, что ожидать в следующую секунду. - Ты знаешь, я так счастлива! – Говорит она и лезет ко мне лицом, как ласкающаяся кошка. Не хватает ей усиков и хвоста. Я притягиваю ее за шею и тяну на себя. Она легонько толкает меня, и я падаю на кровать, теперь она устроилась сверху меня. Нагнувшись ко мне, она снова замечает, как я пьяна, но тут же снисходительно говорит, что виновата сама – она. Я смеюсь, заворожено наблюдая за тем, что она вытворяет. - Хочешь, я тебе что-то покажу? – Переходит на шепот она, оперевшись руками о мою грудь и выпрямив спину. - Покажи. – Кратко отвечаю я, не в силах сопротивляться. Она кивает и, подойдя к музыкальному центру, включает какую-то мелодию. - Это что еще за фокусы такие? – Смеюсь я. - Музыка красивая просто. – Улыбается та. – Тебе понравится… И правда играет красивая музыка, кажется, я даже где-то ее слышала. Черт, я где-то ее слышала! Точно! Ее поет Lifehouse – Everything, как я могла забыть? Но мои никчемные мысли не идут в сравнение с тем, что вытворяет моя девочка. Она вновь садится сверху меня и теперь, задрав руки, и схватившись за край своей майки, она тянет ее вверх: медленно, соблазняющее, да так, что в горле все пересыхает. Ведь именно этого она и добивается. Моему взору открывается ее маленькая замерзшая грудь, которой я любуюсь. Пожалуй, была бы я художником, это была бы единственная грудь, столь концептуальная, столь аккуратная, которая могла бы вдохновить меня. - Тебе нравится? – Спрашивает она, разрывая тихую музыку. - Ю-юль! – Протягиваю я, начиная смущаться, она этого и добивается. - Ладно, ладно! – Смеется она. – А вот твоя рубашка… - Что моя рубашка? - Она мне не нравится. – Брезгает моя девочка. – Давай я помогу тебе… Она касается властными пальцами верхних пуговичек и расстегивает их. Я не сопротивляюсь, только не могу дышать, только не могу думать. Юля помогает до конца избавиться мне от рубашки, и теперь под ней лежит почти полностью обнаженное мое тело. - Так мне нравится намного больше. – Удовлетворенно протягивает она. – Ты чего уже так завелась? - Юль! – Я краснею еще больше, с каких пор? – Мне просто холодно. - Да? А мне кажется, тут так жарко! Давай ты немного охладишь меня, а я согрею тебя? Без ответа на свой вопрос, она прижимается своим телом к моему. Она и правда пылает, а я и правда замерзла. Она довольно урчит у меня над ухом. Но через несколько минут она отрывается от меня, целуя в замерзший сосок. Ее теплый язык касается его, делая круг почета. Затем она спускается ниже, покрывая поцелуями каждый миллиметр тела. Ее рука перемешается меж моих ног и ложится поверх штанов. - Ты же не против? – Улыбается она, глядя в мое лицо, переполняемое блаженством. - Против! – Сладко улыбаюсь я в ответ, и резко перевернувшись, сминаю ее тело под своим. – Хочешь, я тебя поцелую? - Поцелуй. - Куда? - Куда хочешь. – В ответ едва уловимый поцелуй в грудь, влажная дорожка вниз, до пупка. – Ленок… Чувствую, как она начинает мелко дрожать. - Что же мы делаем друг с другом? – Выдыхаю я, приближая свою руку к ее трусам. - Мое слово звучит грубо, поэтому… мы… друг друга заводим, мы… занимаемся любовью! Тебе ведь нравится заниматься со мной любовью? - А тебе? – Легкий смешок, после того, как моя рука скользит внутрь ее трусиков. Мягко, плавно, не спеша. Она заводится все больше и больше. Ее дыхание сбилось, и она едва сдерживала себе, спиваясь пальцами в покрывало. Ее податливое тело выгибается мне навстречу. Движения стали чуть быстрее, чуть резче, и с ее губ сорвался первый стон. - Лен, перестань меня мучить, пожалуйста… - Протягивает она, сжав одной рукой мою грудь. - Как скажешь, милая. – Сладко шепчу я ей на ухо, врываясь в ее приват… Мягко уснув в объятиях друг друга, мы вновь проводили рассвет… Иркутск 14.11.2006 год. - Сегодня вы выглядите более счастливыми, чем на прошлой конференции предшествующего концерта. Говорят у вас все наладилось? - У нас было все отлично! – Улыбается во все тридцать два зуба Волкова. - На днях в одной из газет появилась информация, что вы очень весело провели время после концерта в Новосибирске… - Что значит «очень весело провели время»? – Напрягается моя девочка, крепко хватая меня за руку под столом. - Можно я процитирую? – Она кивает. – «На днях солистки дуэта «Тату» вновь удивили публику своим непристойным поведением. Всем известно, что проект во все время держался на скандалах и эпатаже, теперь девушки решили вновь всех удивить. Они были замечены в одном из клубов Новосибирска, где отрывались по полной программе, несколько коктейлей сделали свое дело, и, кажется, раззадорили татушек, которые недвусмысленно стали приставать друг к другу, после чего резко выехали из клуба, вероятно в гостиницу, чтобы продолжить вечер». Чувствую, как у меня медленно открывается рот. - Это все преувеличено! – Старается сохранять спокойствие Юлька, хотя я чувствую, как нервно дрожит ее рука. – Мы с Ленкой можем позволить себе расслабиться. – Смеется. Чувствую, будто мы оправдываемся. - То есть, можно считать ваши любовные отношения опровергнутыми? - Послушайте! – Теперь она по-настоящему раздражается. – Сколько уже можно? Мы никогда не говорили, что мы лесбиянки, мы просто любим друг друга! И в этом клубе ничего не было, что может доказать обратное! Мы всего лишь хорошо провели время, потусовались, потанцевали и все! После этого, испугавшиеся в конец журналисты, резко сменили тему для разговора. Хоть что-то немного успокоило ее. - Надо что-то с этим делать. – Озадачено бормочу я, бегая по комнате взад-вперед. – Откуда эти твари уже что-то пронюхали? - Потому что, как собаки! Вот и пронюхали. – Зло говорит Волкова. – Черт бы их побрал, суки! - Не думала, что опять раздуют такой скандал, ща еще новую статью напишут, как «татушки оправдываются за любовные утехи»… - Ха! Тебе нужно заголовки придумывать! – Иронично замечает она. – Придется немного сдерживать себя… - Ну да, - пожимаю плечами я, - ничего уж тут не поделаешь. И я бы была очень рада, если бы ты одевала не такие майки! - А что? – Наивно хлопает глазами Юлька. - Мы же договорились сдерживать себя, а тут такое… - Оглянувшись и убедившись, что никого вокруг нет, я припала губами к ее животу, обведя пупок языком. – Сама же дразнишь! - Ну прости! – Смеется она, гладя меня по волосам. – Я постараюсь, хотя и не обещаю! Мне так жарко на концертах! Что я просто не могу иначе… - Тогда берегись! – Легонько кусаю ее за ухо, обведя талию рукой. – Нам нужно выходить, давай уже пойдем… Ускоряем шаг, какие-то люди вдоль коридоров, отдаленные крики, заканчивающееся интро и много-много фраз в голове. Только сумасшедшие могут переживать это раз за разом, сходя с ума все больше и больше. И вся жизнь проносится перед моими глазами: поезд, кастинг, она, Ваня и Лена, идея, шок, слезы, непонимание, куча песен, клип, тишина… ШОК, эйфория, не хватает воздуха, мировая слава, концерты, их сотни, куча автографов, номинации, победы одна за другой, автограф-сессии, пресс-конференции, фотосессии, съемки клипов, записи песен, крики, визги, «люблю-ю-ю вас», «all the things she said» как в бреду, плакаты, слезы, фанаты, Ваня, его смех, косяки с травой, выступления, очень много выступлений, столько всего… Задыхаюсь… «Чужого не бери, свое не отдавай», - все начинает с первой же песни: рука в руке, надо держаться, надо думать о чем-то другом. Какие-то обрывочные мысли комом сваливаются на мою голову, нужно отвлечься. Она не дает мне ни о чем думать, но мы держимся, изредка сталкиваясь взглядами, изредка чувствую ее руку на талии. Грустно и весело одновременно, не могу понять, что происходит. Вновь проматываю недавние события в голове. Боже, я призналась ей. Неужели такое могло произойти? И вот нас снова обсуждают, как в 2003, как с 2000 по 2004, 2005, 2006, это никогда, мать его, не закончится. Но тогда это было особенно актуально: «А вы можете поцеловать на камеру?», «Без проблем!», и затем ее наигранный поцелуй, который не вызывает ничего. Не то, что сейчас. Но я держусь. Только иногда мы позволяем себе, как обычно отрываться, не думая ни о чем, это наша жизнь! А сцена – состояние души, мы можем делать все, что хотим! Мы дурачимся, обнимаем друг друга и ничто не остановит нас. Потому что нас не догонят! Никто и никогда. Поем «Sacrifice», энергия просто через край, и на этих эмоциях все и происходит. Лирический куплет под который так и хочется прижаться к ней, и я просто, не задумываясь, иду к ней, сопровождая все это влюбленным взглядом. Останавливаюсь рядом с ней, стоя почти вплотную, но ближе нельзя, сорвет голову. Наши лица так близко, я улыбаюсь ей, она мне. Надо держаться, даже тогда, когда хочется поцеловать ее. На ее любимой песне «Обезьянка ноль», она снова дает волю эмоциям, поэтому во время песни прижимается ко мне сзади, обняв за талию. Ее голова лежала на поем плече, это было так мило, что я снова через силу сдерживала себя, чтобы не сорваться. Но отыгрались друг на друге мы во время «Show me love», песня звучала как раз в тему. «Покажи мне любовь», - говорит ее выражение лица, расплывающееся в улыбке, во время того, как она идет ко мне. Расстегивает ремень – нарвется, расстегиваю ремень – нарываюсь. Обе смеемся и расходимся, все потом. В конце песне она вновь владеет свою руку мне на живот, стоя сзади меня. Нарвешься, Юлек! Я нагибаюсь вперед, а она прижимается лишь ближе. «How soon is now», - отличный повод, чтобы зажечь, и мы зажигаем! «Заткнись, как мы смеешь говорить, что я делаю что-то не так?», - поем мы, становясь друг к другу близко-близко, я не хочу ее отпускать, она не хочет отпускать меня. Я обхватываю ее за талию и кончиками своих пальцем чувствую ее горячую кожу. Она сведет меня с ума! В конце, она молча подходит сзади и обнимает меня за шею крепко-крепко, и я прикрываю глаза от удовольствия. - Мы ее никогда не пели, ни разу в жизни и не целых 7 лет подряд… Выходим из глубины, держась за руки. Не могу отказать себе в удовольствии (садистском удовольствии просто смотреть на нее), едва мы начинаем петь, она хочет уйти, но я хватаю ее за руку, дергая на себя. И она остается. Наши руки скользят по рукам друг друга. «Я сошла с ума-а», - поем мы, «Мне нужна она», - допевает зал, а я в это время осторожно заглядываю в ее майку, удовлетворенно улыбаясь. Мы допеваем куплет, и я так жду этого припева, меня сейчас просто вырубит от волнения. Она обходит меня сзади, цепляясь рукой за мою талию, притягивая меня к себе. И едва начинает играть припев, я иду к ней сама, на ватных ногах, с нетерпением и любовью в глазах, но она и не видит того, начинает раздавать автографы. Я растеряна, но вида не показываю. Стоя, как идиотка посреди сцены, сжигая ее взглядом, я не знаю, что делать дальше. Поэтому тоже раздаю автографы. Под конец песни она все же снова обратила на меня внимание. И эти долгие объятия под звуки гитары… Прощай, Иркутск! Минус час, минус день. Следующее утро выдалось отнюдь не самым лучшим в моей жизни, да и до награды «лучшее утром в моей жизни» ему было далеко. Во-первых, на улице было пасмурно, даже слишком, сплошная слякоть, противный моросящий дождь, да и к тому же, во-вторых, разбудили меня не поцелуи моей девочки, а телефонный звонок, который был как нельзя некстати! Я нехотя оторвала руку от спины Волковой, перекладывая ее на телефону трубку. - Ало! – Хриплым, раздраженным голосом, отвечаю я. - Доброе утро, Лена! – Не менее угрюмым голосом, отвечает мне Борис. Он, как обычно, вовремя. Так и хочется кинуть трубку, но я не кидаю. Слишком правильная какая-то, тем более мало ли что у него там. - Угу, доброе. – Все же решаюсь не дерзить ему я. – Вообще-то мы еще спим. - Ночь бессонная была? – Никакой шутки в голосе, даже странно. - Чего? – Переспрашиваю я, надеясь на то, что мне показалось. - Да ничего, я говорю просыпаться надо! - Еще же только 9 утра! – Мельком кидаю взгляд на часы, стоящие рядом на тумбочке. - Заедите сейчас ко мне в кафе, я тут вас уже жду, давайте скорее, и потом сразу в аэропорт, так что вещи собирайте. - А в аэропорту поговорить никак нельзя? – Все еще сопротивляюсь я. - Нет, нельзя. – Спокоен он, как удав. – Давайте, просыпайтесь там. До встречи! И как всегда культурно кидает трубку. Ничего уж с этим не поделаешь, нужно просыпаться. Я оборачиваюсь к Юльке, которая мирно спит, и будить мне ее меньше всего хочется. Боря вечно умеет обламывать малину. Делать нечего, я осторожно касаюсь ее волос, проводя по ним от макушки до кончиков прядей. - Юлёк, солнышко, нужно просыпаться. – Тихо говорю я ей, склонившись над ее лицом. – Ренский позвонил, сказал, что срочно к нему в кафе ехать нужно сразу с вещами, а потом в аэропорт. - Чего-о-о? – Недовольно протягивает она, все еще лежа с закрытыми глазами. – Че охренел совсем? В единственный выходной поспать не дал! - Я ему пыталась уже объяснить, но он и слушать ничего не стал, как обычно кинул трубку. - Дурацкая его привычка… - Да, как и у Вани. – Не понятно с чего вдруг вспоминаю я про Шаповалова. - Слуша-ай, я так не хочу ехать никуда, давай останемся здесь? – Умоляюще просит она меня, вглядываясь мне в лицо. - Я тоже не хочу, родная, как бы мне хотелось остаться тут, с тобой, но это наша работа! - Все, не хочу слушать это! – Она притягивает меня к себе за шею и сладко целует. Я не сопротивляюсь ей, только накрываю нас одеялом. Мы ласкаем друг друга около пятнадцати минут, пока не раздается очередной звонок. Опять Борис, опять просит вставать, будто знает, что мы так и продолжили валяться в объятиях друг друга. Пообещав, что мы встаем, я повесила трубку. Нужно было и правда собираться. Кое-как встав с кровати, мы потихоньку стали собираться. Хотя собиранием это трудно было назвать, потому что, сталкиваясь каждую минуту, мы уделяем друг другу внимание. Наконец, собрав все вещи, приведя в порядок себя, мы выехали на встречу с Борисом. Зайдя в кафе, мы бегло нашли его взглядом и присели к нему за стол. Через минуту появился официант, подавший меню. - Привет. – Здороваемся мы, изучая то, чем бы мы могли перекусить. - Привет, я уже заждался вас. – Пыхтит он, поглядывая на часы. – Нужно разобраться во всем в темпе, а то через 4 часа вылетам уже. - Так чего случилось? – Волкова, заказав себе нехитрый завтрак, обернулась к Ренскому, сложив руки на стол. - Поговорить с вами хотел, - начал говорить он, и мне стазу же стало не по себе, все вело к неприятному разговору, - на днях интересная статья вышла… - О Боже! – Вскинула тут же руки Юля. – Нам уже сказали про нее! Боря, ну что за детский сад? - Это я у вас хотел спросить, - нахмурил брови тот и потер переносицу, - что у вас происходит? - В смысле, что происходит? – Тут уж в разговор вмешалась я, наконец-таки разобравшись с официантом. – Все отлично, Борь, чего ты опять начинаешь? Ты же знаешь эту бульварную, желтую прессу! - Девчонки, но поймите же вы, это все не на пустом месте! – Он не был озлоблен, скорее наоборот, обеспокоен. – Как бы нам это все боком не вышло. - Слушай, скандалы, насколько я помню, никогда не были лишними. – Вступается Волкова. – А тут такой повод… - Уже не отрицаешь ничего? – Ухмыляется тот, но почти беззлобно. – Юль, эти скандалы были кстати, когда были другие времена. Вы и сами знаете о чем я говорю. А сейчас зачем вам оно? Тату опять за старое? Ну глупости ведь! Нам нужно перенаправить все в другое русло! - В какое же? - Да заняться теми же «людьми инвалидами» и на этом все держать, да на чем угодно, но только не на имидже, это исключено! - Тогда почему ты ни разу и рта не раскрыл не из-за одно концерта? Ты ведь в курсе какие там эмоции бушуют! – Иронично замечаю я и замечаю подходящего официантка с подносом. – Блин, хоть поем нормально! Ренский замолчал, задумчиво провожая парнишку в форме взглядом. Он отвлекся на то, как мы стали уплетать те блюда, которые нам принесли. Он о чем-то думал, но ответить на мой вопрос так и не смог. - Нужно что-то с этим делать… - Снова протягивает он, крутя телефон в руках. - С чем – с этим? – Уточняет Волкова, делая вид, что ничего не произошло. - Со скандалом этим! - Ой, подумаешь, написали в одной газете какой-то, уже прям раздули. Успокойся, через день об этом никто и не вспомнит! – Отмахивается моя девочка, поглощаясь в процесс поедания. - Вот-вот, Борь, все утихнет! Все будет окей! Подумаешь, оторвались в клубе… - Боюсь представить, КАК вы там оторвались - Сомнительно произносит он, косясь на меня. - Вот только не надо фантазировать, - едва не давится Юля, - все в рамках разумного! - Смотря что для вас рамки разумного! А зная тебя, - он кидает взгляд на Волкову, - страшно представить! Ну ладно, поверю на слово! Надеюсь, что все и впрямь утихнет! А то потом не отмажемся! - Да все, не паникуй! – Хлопаю его по плечу я. – Сейчас поедим и поедем в аэропорт! Ереван 16.11.2006 год. Не понимаю от кого и главное почему мы скрываемся. Не понимаю зачем мы должны это делать? Зачем? Когда сами же несколько лет назад активно пропагандировали это! Почему я не могу быть с ней? Потому что кто-то меня не поймет? Плевать! Фанаты нас бы поняли, потому что большинство из них такие, как мы. Такие – какими бы были, если быть совсем уж точным. Они не стесняются ничего, и любят того, кого им хочется. А мы? В кого мы теперь превратились? Сами же испугались. Страшно. Никогда бы не подумала, что буду закрываться с ней где-то, целуя ее украдкой, сладко, чтобы никто не видел. Борису только раздувает опасно ноздри, когда он видит нас – переполненных нежностью и заботой. Странно, раньше его это совсем не волновало! Во всем виновата проклятая статья! Но он никогда не любил эту идею – пропаганда двух лесбиянок, он любил только деньги, которые никогда не приносили никакой пользы. Пусть. Теперь мы не разговариваем о нас, но и стараемся отбить свое право жить, как хочется. Хотя нас по-прежнему загоняют в рамки формата и не формата. Слава Богу, что не неформата. Того самого, где был Ваня. Но о нем я уже совсем редко вспоминаю. Странно, но едва ли я задумывалась о том, что все будет именно так. Так, а не иначе. И иногда, просыпаясь глубокой ночью, которая полна загадочности, страха и волнения, я думаю о том: а что я здесь делаю? Лежа в нашей общей кровати, деля свое тело с ней. Что я здесь делаю? Почему со мной не мой любимый парень, почему я не работаю психологом, по своей профессии? Почему же? Разве это то, чего я хотела всю жизнь? Частично… Но я бы никогда не подумала о том, что все может быть так. Мне страшно. Страшно хотя бы оттого, что я пытаюсь думать о том, что будет дальше, но ничего не вижу, и вряд ли бы увидела. Мне страшно думать о том, что когда-нибудь Тату не станет, что когда-нибудь не станет и ее. Что когда-нибудь закончатся эти ночи, эти песни, что больше никогда не будет наших концертов, и наши фанаты не будут кричать на наших концертах, как любят нас, больше не будут выпускаться альбомы и фотосессии, больше не будет записей инсайдера, больше не будет никаких обсуждений и когда-нибудь зачахнет самый дружный форум тату.ру, больше не будет ничего… Я вскакиваю с этими мыслями с кровати, глубоко глотая воздух, наполняя им все легкие. Мое сердце быстро колотится. Ничего не будет… Бывает ли так? - Ленок! Что опять? – Сонно бормочет Волкова. – Ложись спать! И тянет меня к себе, сминая мое тело в своих теплых руках. Ничего не будет… Бывает ли так? Снова начинается подготовка к концерту по стандартному сценарию. Каждый занят своим делом, каждому свое место в жизни. Все проходит быстро и плодотворно. Пока играет интро, внутри пробуждаются новые силы на то, чтобы зажигать. Нас здесь ждут, мы должны быть свободными, мы всегда были независимыми. Почти всегда. Почему теперь должны теряться в чьих-то «надо»? Нет. Мы здесь, мы среди своих, и это не наша работа – это наша жизнь. Перед выходом еще раз осматриваю ее с ног до головы: высокие белые сапоги, короткие черные шорты, какой-то очередной симпатичный лифчик, поверх которого одет пиджак. Она как всегда неотразима! Как всегда – понятие на сто процентов точное, вряд ли ее можно увидеть расклеенной. Хотя расклеенной не то определение, скорее – некрасивой, отталкивающей, не привлекательной. О нет, она может убить одним взглядом, одним движением губ, и даже ее томный вздох может убить наповал. И вряд ли кто-то посмотрит на что-то другое. Нет, наверное он (или она) все же переведет взгляд на милую концептуальную грудь, которая тут же отзовется на эти взгляды, тут же встанет на дыбы и тут же обезоружит любого. Вот хрень! Такая у меня девочка. Мы выходим на сцену, держась за руки, чтобы в сотнях взглядах людей не затеряться, чтобы не потерять друг друга. Так, есть хоть какая-то гарантия, что мы будем друг у друга. Других вариантов, по крайней мере у меня, нет. Как я могу быть уверена в том, что она всегда будет со мной, если каждый второй открыто пялится на нее, на ее грудь, а ее грудь заводится, ощущает эти взгляды. Как я могу быть уверена? Я не уверена даже в себе, не то что в ней. В ней вообще нельзя быть уверенным, по определению, и ничего с этим не поделаешь. Мы выходим на сцену, держась за руки, и все проваливается под моими ногами, все снова начинает прокручиться в голове по новой: зал, лица, сердцебиение, киловатты звука, ее рука, ее дыхание. Сумасшествие. Когда-нибудь это закончится? Закончится. Непременно. На проигрыше мы отходим в глубь сцены, так повторяется едва ли не на каждом лиричном и в то же время энергичном проигрыше. Едва ли. Различие лишь в том, что мы делаем на этих проигрышах – стоим и думаем о чем-то или тупо стоим, или уходим вглубь сцены или она обнимает меня или целует. В этом и вся разница. На песне «люди инвалиды» мы уходим вглубь сцены, отвернувшись от зала и просто стоим. Я думаю над проигрышами, и мои мысли не несут никакой нагрузки, никакой логики, никакой надобности. Я просто думаю о ненужном. Ну и ладно. Вернувшись на сцену, она кидает на меня ревнивый взгляд, будто обижается из-за того, что на этом проигрыше я не подошла к ней, не обняла, не уткнулась носом в ее плечо или в шею, как она любит. И я не знаю чем вызвана ее мимика. Нужно бы спросить. Потом. И в то время пока я думаю об этом, она поворачивается ко мне лицом, развернув меня к себе, заглядывая в мои глаза, только в ее глазах я не вижу вопроса: «Ленок, так почему ты меня не обняла? Почему же?». Скорее всего она озабочена чем-то другим, а чем – я понятия не имею. И это странно. Ведь все только наладилось. Что опять не так? Хотя у моей девочки постоянно что-то не так. Ну и черт с ним. Главное – она стоит напротив меня и улыбается самой очаровательной улыбкой на сцене, главное она неловко держит меня за руку и поет вместе со мной. Остальное – неважно, совсем неважно. Начав петь «All about us», я понимаю, что все хорошо. По крайней мере у Юльки бывают заскоки или мне просто кажется? Все снова становится на свои места, мы поем одну из лучших песен альбома, забывая обо всем на свете. А она, время от времени, проходя мимо, задевает меня рукой, проводя то по бедру, то по талии, и я довольно улыбаюсь. Значит, все хорошо. И вот на одних из слов в песне, она подходит ко мне, кладет свою руку на плечо и снова пристально смотрит мне в лицо, будто пытается в чем-то убедиться. Только в чем? Есть лишь несколько предположений: она хочет убедиться в том, что у меня все хорошо (но зачем?), она хочется убедиться в том, что я все еще с ней, что я не брошу ее и не откажусь от своих слов (но зачем?), она хочет убедиться в том, что мне нравится все, что она делает, все ее выкрутасы (но зачем?). Действительно, зачем? Ведь она подавно знает ответы на эти вопросы, она знает меня вдоль и поперек, а еще по диагонали! Вот хрень, она и правда слишком хорошо знает меня, иногда это даже пугает. Ведь я ее так и не узнала… «She loves me. She loves me not”, - пою я будто в подтверждение своим мыслям, но она лишь улыбается мне, не зная о моих потаенных мечтаниях. И вряд ли узнает теперь. Стараясь хранить все внутри себя, я разрываю себя, убиваю потихоньку, но что уж тут поделаешь? Она не дает мне времени переживать, поэтому снова подлетает ко мне и спасает, оберегает, чтобы совсем не сойти с ума, а это так легко. Взять и сойти с ума, даже если ты абсолютно нормален. Был. До этого. До нее. Но это досадное недоразумение легко перемахнуть. Зачем она спасает меня? Я хочу быть больной! «She loves me!!!», - поет моя девочка, стоя вплотную ко мне, не давай возможности вырваться, передумать. Я люблю ее. И все так просто. И все так сложно. «Что означает sacrifice? Знаете?», «Дааа!!!», «Это такое… серьезное слово, достаточно с глубоким смыслом. Жертва… У каждого в жизни своя жертва, сегодня мы жертвы Еревана!». А я твоя жертва, почти всю свою жизнь, - грустно добавляю я, уже про себя. Зачем ей об этом знать? Чтобы потешить свое самолюбие? Чтобы снисходительно погладить меня по волосам? Хотя ее снисходительно нужна мне куда больше, чем моя ей. Моей девочке ничего и никогда не нужна. Она не может одна – это да, но ниьчья снисходительность ей не нужна, даже моя. Она плавно водит по моей талии рукой, успокаивая мои мысли, будто знает о них. Но нет, только догадывается. Она может узнать о моих мыслях, только прочитав десятки дневников. Хотя вряд ли у меня найдутся для этого силы. И снова этот проигрыш, трешевый даже какой-то. Юлька по слогам разбивает это опасное слово «секрифайс», спускаясь в зал к фанатам, я же, подобно смиренной овце, остаюсь на сцене, мне только и остается – дожидаться ее. И еще один проигрыш, теперь без слов, Свен! Свен, он сведет меня с ума, неужели так можно играть на фортепиано? Неудели можно играть так все чертовы проигрыши? Чтобы мороз по коже пробегал? Чтобы она останавливалась от меня в считанных сантиметрах, чтобы дышала в мои губы, чтобы смотрела в мои глаза и тонула там. Так же можно сойти с ума… «Можно Вас пригласить на медленный танец, девушка?» - слышу я справа от себя, это все Волкова. Умиротворенная, притихшая, моя… Повернув в ее сторону голову, я еле заметно улыбнулась. Зачем ей ответ? Она ведь знает. И она подходит ко мне, обняв за талию, прижавшись своим смугленьким телом к моему – белоснежному, одна ее рука улеглась мне на плечо, другая на талию, моя рука кокетливо лежала на ее бедре, боясь сделать что-то не так. Ведь мне проще было разочароваться в себе, чем в ней, чем в том, что я сделаю что-то не так. Это даже пугало меня. Я начала петь, не размыкая наших объятий, но если это не сделала я, то сделала она. Правда успев ухватить меня за руку, чтобы напомнить о том – что она рядом. Пусть будет так, раз ей хочется. Я все же поворачиваюсь к ней, скользя по ее силуэту самым нежным и искренним взглядом, понимая все больше и очевидней, как сильна моя привязка к ней. Она подходит ко мне, сталкиваясь прожженными взглядами, снова берет за руку, перед тем, как начинается проигрыш. Снова проигрыш, один из любимых. «I never needed a friend like I do now», - допеваем мы, и в мгновение оказывается перед друг другом, обезвреженные, искренние. Я облизываю пересохшие губы и ловко вползаю в ее объятия, становясь к ней так близко, что едва мне не сносит крышу от романтики и сентиментальности всего происходящего. Она подтягивает меня к себе близко-близко, разрешая быть с ней одним целым, и пока мы танцуем, она закрывает нас своей маленькой курточкой. Я смеюсь, все время она со своими выходками, все время провоцирует. Но ничего не происходит, кроме того, как она смеется мне в ответ. Моя рука плавно и незаметно перешла на ее ягодицы, и я легонько потрогала ее за попу, игриво смотря в глаза. Через несколько мгновений нам пришлось разойтись, начав петь новый куплет. Правда в конце песни наступил еще один лирический момент, который не мог меня не радовать. Он был почти в самом конце. Она подошла ко мне с противоположного края сцены, и когда заиграла финальная музыка, я крепко обняла ее, старясь как можно незаметней поцеловать в висок, обняла ее крепко руками, стал так близко, что хотелось поцеловать. Она запустила свои руки в задние карманы моих джинс, уткнувшись в плечо. «Такое все романтичное…», - говорит Волкова, едва закончилось песня. И я улыбаюсь ей. Я смеюсь, как ненормальная. Начинается песня «Show me love», тогда Юля предлагает мне спуститься в толпу фанатов. «Теперь ваше время показать нам вашу любовь!», - говорит она, ведя меня за руку вниз. Она спускалась по лестнице первая, подавая мне руку. Но самым смешным было то, когда она спускалась, к ней подбежал охранник, подавший ей руку. Так Волкова, на то она и Волкова, со своими фокусами, демонстративно не обратила на этот жест никакого внимания и прошла мимо до самого низа. Я едва сдерживала приступ истерики. Хотя потом стало не очень смешно – вокруг столько сумасшедших глаз, аж мурашки по шее. После проигрыша, подходя ближе к краю сцены, она все-таки уцепилась за мой локоть, и скользнув ниже, переплела свои пальчики с моими, скрепив их в замок. Наступило снова время лирики, на этот раз «Полчаса». Моя девочка сразу же села на стул, оставив меня в одиночестве и к тому же – СТОЯ! Пока мы пели, я ходила кругами вокруг нее, а она провожала меня взглядами, которые кричали остановиться. Но я не останавливалась. С легкой улыбкой на лице, она провожала меня взглядом, растерянная, милая, та, к которой хотелось прижаться и защищать ее. «Не моя карусель и мечта не моя», - он всей души, подходя к ней, сажусь перед ней на коленки, заглядывая в ее личико, улыбающееся, искреннее, настоящее. Ее рука мягко касается моей макушки, и теперь в ее прикосновении нет ничего властного, надменного, только щемящая нежность. Я люблю тебя, Юлёк. - Мы поговорим об этом позже! – Я только слышу его строгий голос, Борис как обычно во время, я даже не вижу его. Мои глаза закрыты. И едва я открываю их, я вижу лишь Юльку – раскрасневшуюся, глаза блаженные, губы припухшие, все растрепанная, взгляд дикий, возбужденный. Бог ты мой, не хочу видеть даже себя в зеркале. Страшно представить, что там за картина. Волкова только орет вслед ему матом, громко, демонстративно, инстинктивно отпрянув от меня. - Мудак, гребаный! Дай нам самим разобраться! Бл*ть, приперся! Сука-а-а! – Вопит она, пребывая просто в бешенстве. А еще пять минут назад все было хорошо. Она подошла ко мне и молча уткнулась в мое плечо, освободив от лямки которое, поцеловала. Затем она перешла к ключицам, шее, подбородку, она целовала мои щеки, и я ощущала себя самым счастливым человеком на земле. Неужели это преступление? С каких пор? Неужто с тех самых, когда она нашла мои губы своими губами? Они распахнуты, бесстыже, свои, родные, целуют друг друга, не думаю ни о чем, а тем более о том, что может войти этот придурок. Какого хера? «Поговорим позже!», - крутится в моей голове, крутится на моих губах, которые еще помнят ее прикосновения. Я молчу, а она лишь сердито, нет просто в бешенстве, орет что-то на Ренского. И я полностью поддерживаю ее. Мы не сделали ничего криминального! Ничего! Мы просто хотим быть счастливыми!!! Почему это так плохо?! Почему мы не имеет право на счастье, почему мы не можем быть вместе? Кто навязал всем эту чушь? А не мы ли несколько лет назад опровергали границы и рамки, не мы ли делали тоже самое – целовались, только на сцене, грязно, неправдоподобно, не чувствуя ничего. Так какая теперь к черту разница? Что изменится от того, что она поцелует меня? Что изменится от того, что я поцелую ее? Изменилось правда. Мы влюбились. Надо же, какими идиотками надо было быть, чтобы влюбиться друг в друга. До сих пор понять не могу. КАК такое могло произойти? Наш разговор с Ренским все же состоялся. Я могла предположить себе все что угодно, но только не это! Не это! Все сошли с ума!!! Опять приехали в какое-то кафе, в котором почти никого не было. В такое то время? Заказали по салату и чаю, стали ждать. Чего? Сами не понимали, но все молчали. Боря выглядел, как обычно, странным и отстраненным от жизни. Будто не он позвал нас сюда, будто не он хотел начать нести чушь, будто не он… Но все дело было как раз в нем! Сукин сын! И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Он стало зевнул и тогда будто ожил, кидая взгляды то с меня на Юлю, то с Юли на меня. Мы с ней сидели на безопасном расстоянии друг от друга, даже не пересматриваясь, даже не держа руки друг друга, но он будто что-то улавливал между нами. Ток! Ток это, Боря! Хотелось мне сказать ему, но я промолчала. Покористой овце лучше молчать, ей можно проклинать про себя, но чтобы сказать в слух – не дай Бог! Свернут шею, надломят лапки и вспоминай, как звали! - Ну чего, докатились? – Наконец, не выдержал он, спрашивая то ли с издевкой, то ли на полном серьезе. - Да пошел ты! – Грубит Волкова, и я поддерживаю ее. Да пошел ты, Боря! Тебя совсем не понять, еще недавно ты сам, ты ведь сам, мать твою, предлагал нам сняться в своих компрометирующих видео, ты ведь сам предлагал выкинуть что-то такое, что вновь могло бы напомнить о старых Тату – лесбиянках! Ты ведь сам предлагал, умоляя нас с пеной у рта, а мы убегали от тебя. Так почему же сейчас тебе что-то не нравится? Не нравится – настоящее! Ты захотел тогда сломать нас, но в итоге сломался сам! Вот ты и попался, Боречка! И никто и ничто тебе уже не поможет! - За языком следи! – Он не намерен шутить. – Какого хрена вы творите? Что, юношеский максимализм опять? - Какой блять юношеский м-акс-има-лизм? Крыша едет, Борь? Зачем тебе оно надо??? - А вам зачем? – Он поочередно смотрит на нас. – У вас что, активная половая жизнь закончилась? Вы что творите? Проект губите! - О чем ты говоришь? – Не выдерживаю я такого бреда. – Проект? Причем тут наш проект! Лучше бы ты о нем и правда думал, а это наша личная жизнь… - Публичная! Она уже публичная, Ленок! – Он специально называет меня так, чтобы шерсть вздыбленного котенка снова легла нормально, чтобы овца притихла и знала, кто дает ей кусок сахара, чтобы напомнить мне, как в действительности я в нем нуждаюсь. Едва ли не больше, чем в Юльке. Но это другая история. - Чего ты добиваешься? Понять не могу? – Волкова демонстративно покачивается на стуле, всем своим видом показывая, как ей все безразлично. Из нее бы вышла хорошая актриса. Ее зовут только в постель, или на корпоративны толстые дяденьки, или вручить какую-нибудь премию очередному слюнтяю, но в любом случае, даже на всех этих ненужных вещах, она ведет себя, как опытная актриса. Где надо имитирует оргазм, где надо вильнет бедром, где надо фальшиво улыбнется, сквозь зубы процедив имя победителя, который едва ли может открыть рот под фонограмму. Но моя девочка была великолепна в любом деле. - Вам было сало скандалов? Мало денег за ту брехню, которую вы пропагандировали? – Его будто пчела за задницу укусила, он все не может угомониться, лишь сильнее и сильнее заводится на ровном месте, будто нас застукали в одной постели, будто самая желтая газета, да и вообще, какая ему разница? Ведь ничего, по сути, все равно не изменится. - Причем здесь деньги вообще? – Не с той он связался, с Юлькой бесполезно спорить, и он, как никто, знает об этом. Знает, продолжая спорит с ней, глупый. - Зачем ты лезешь в наши личные отношения!? Лучше бы подумал о действительно важных вещах, у нас, например, тур к концу подходит! А ты заладил… - Тогда для чего вы, черт возьми, это делаете? Вы же понимаете…. – Запинается, будто не хочет о чем-то говорить, будто самую очевидную вещь на свете. И я молю его молчать, потому что я знаю, о чем он хочет сказать. Я знаю, живя с этим ужасом в душе, и я не хочу это слышать, не хочу вновь разочаровываться. - Черт, даже я понимаю, что это такая игра. Вы же не дурочки, девчонки! - Какая игра? Борис, ты все время со своими играми, пора бы вырасти. - Нет, пора бы вырасти вам! Всерьез подумайте над моими словами, ведь вы обе понимаете, что хорошим это в любом случае не кончится, скандал раздувать из-за этого снова – не вариант, вы и сами знаете, что ничего не получится, - тут он сделала многозначную паузу, от которой затрясся мой позвоночник, а в ушах зазвенело, он всегда был драматическим актером, как и Юлька, - ничего не будет в любом случае, вы сбили себе это в голову еще со времен Вани, еще тогда он вам мозги запудрил, хотя в то время были, по крайней мере, реальные деньги, а сейчас это никому не нужно - Это нужно нам! – Моя девочка неприступна, неподвластна его словам, ей все равно! - Подумайте над моими словами…. – Спокойно говорит тот, откинувшись, как Волкова несколько минут назад. - Здесь нечего обсуждать! - Разговор окончен. – Стул твердо опускается на паркет и громко бьет по нему, Борис угрожающе привстал. - Либо мы будем сворачивать Тату… - Чего!?– В один голос выдыхаем мы. Вильнюс 14.12.2006 год. Суматоха нарастает с каждой минутой, все вокруг кружатся, бегают, снег мягко падает на землю, апельсиновый. А я сижу в номере, разглядывая причудливые узоры на стекле. Неужели так быстро пришла зима, приближающийся Новый Год? Неужели? Вот и не успела заметить. На улице так умиротворенно-суетливо, что я восхищаюсь этой картиной: люди с большими картонными сумками, которые до отказа набиты подарками, дети играют в снежки, лепят снеговика, горящие огоньки на витринах магазинов, украшенные гирляндами деревья. Здорово-то как, хочется уже поскорее домой, к маме, папе, за праздничный стол. Все, как положено. - Ты уже придумала, что родным дарить будешь? – Спрашивает Юлька, перебирающая у кровати чемоданы с одеждой. - Пока нет, а ты? – Не отворачиваясь, отвечаю я. - Дел невпроворот, тоже без понятия, что дарить! Нужно бы найти денек, да по магазинам пробежаться, может чего и увижу. - Наверное, - протягиваю я, - приедем в Москву и можно будет пройтись. Но потом… Пойду-ка я в душ, через пару часов нужно выйти. Бесшумно встав, я удаляюсь в ванную, где горячие струи воды смывают с меня последние переживания на этот день. Всегда и на все есть надежда. Концерт не заставил себя долго ждать. - Ну что ж, а сейчас серьезное слово, серьезная песня, вообще это слово для меня разное, нужно жертвовать себя ради любви, ради детей, ради родителей… «Твой взгляд украл зал, ты сама отдала его им. Он у тебя такой целеустремленный, острый и цепкий, что если ты скользнешь им по мне – боюсь поранишь. Но это не произойдет, ты не поранишь меня, а все потому, что ты и бегло не пробежишь по мне взглядом. Все вернулось на круги своя, все необратимо странно, все необратимо страшно. Я снова не понимаю, что с нами происходит, а главное – что происходит с тобой. Но ты, твои руки, вопреки всем ожиданиям, касаются меня, моего оголенного участка кожи. Проведя вдоль узкой полоски внизу живота, ты всего лишь поправила мою майку. Всего лишь, вызвав тысячу мурашек по всему телу. Ты всегда умела удивлять, и в этот раз оставалось такой же – той, от которой можно ждать чего угодно, кроме предсказуемости». - Не люблю эту песню, честно, но наши поклонники стали обижаться из-за того, что мы ее не поем. Так что сейчас мы ее исполним, вы согласны? «Дааа», - что они еще могут выкрикнуть ей, расплываясь в блаженных улыбках, сходя с ума. - А ты согласна? – Моя девочка поворачивается ко мне. «Я на все уже согласна. Будто ты не знаешь моего ответа. Не любишь эту песню, говоришь? Тогда зачем же ты, родная, бегаешь по сцене с довольной лыбой, будто это твоя самая любимая песня на свете? Зачем ты поешь ее ТАК, стоя ко мне лицом, будто обращаешься ко мне. Ты всегда знала на каких моментах нужно посмотреть на меня, на каких взять за руку, на каких отвернуться, ты всегда знала об этом, и пользовалась этим напропалую. Так и сейчас ты нашла исключительный момент, на котором непременно нужно было подойти ко мне, обнять своими худенькими ручками, прижаться ко мне, как приживаются к кому-то по истине дорогому, прижаться с ровным, умиротворенным дыханием, уткнуться в мое плечо, закрыться своими волосами, и перестать дышать. Будто ты задыхаешься, когда рядом со мной. Ты выбрала отличный момент, девочка моя, будь в этом уверена. Я слишком люблю все эти лирические проигрыши, так что ты не прогадала. Ты никогда не ошибаешься, в этом вся ты! Но не все твои действия я понимаю, хотя и стараюсь не обращать на них внимания. Тыкаешь свой микрофон мне между ног, и чего ты хочешь этим добиться? Не понимаю, да и вряд ли пойму. Наверняка, ты как обычно играешься, тебе ведь так нравится заводить публику, заводить меня, и при этом, заводиться самой. ‘Ты согласна’, - повторяешь ты, показывая пальцем на меня. И я согласна. ‘Согласна’, - так и отвечаю я, едва заканчивается песня». - У нас есть песня, которая называется ‘Friend or foe’, мы за дружбу! «Ты сновь ходишь по сцене, обычно, туда-сюда, как делаешь это все время, как будто утебя сольное выступление, а меня нет. Но я есть, и ты замечаешь это чуть позже, чем обычно, но все же замечаешь. Поэтому подходишь ко мне, касаясь меня своей рукой, задеваешь, легко, неосторожно, будто напоминаешь о своем существовании. Но я даже не успеваю о нем забыть, у меня не получается забыть о нем. Друзья мы или враги? Ведь песню писали не с проста, как и все наши композиции. Друзья мы или враги? Что я могу ответить тебе, не зная ответа? Что можешь ответить мне ты, не зная ответа? Иногда мы кажется, что ты знаешь все, просто скрываешь. Ты ходишь, касаясь меня рукой, и моя кожа загорается под твоими пальцами, горит, обжигает. Но ты не видишь этого, жаль. Слишком поздно, уже ничего не спасти, девочка моя, ты отводишь свой взгляд, и мысленно пытаешься склеить разрушенное. Слова любви полностью потеряли свой смысл, больше нечего ждать. И эта песня всего лишь отражение реальности, и ты знаешь это, поя ее, ты знаешь о чем она, ты все знаешь. Придуриваешься. Раньше мы любили друг друга, мы лгали друг другу и скрывали свою ложь.. Ты мне друг или враг? Мы любили друг друга, жили друг для друга. Так ты мне друг или враг? Раньше я знала ответ на этот вопрос. Обещания, пустые признания и невинные знаки любви. Я дотрагиваюсь до твоей руки, но это голограмма. Ты всё ещё здесь? Неужели слишком поздно? Уже ничего не спасти, ты отводишь взгляд, и мысленно пытаешься склеить разрушенное. Слова любви полностью потеряли свой смысл. - В душе была такая ностальгия, какие-то воспоминания, какие-то представление, и даже, когда я услышала эти слова… «ляжем с тобой под трамвай», я думаю, что люди не ложатся под трамвай, в любом случае, только от безумной сильной любви. На самом деле в этой песне очень важен смысл, называется она «Что не хватает тебе». «Идешь, ровно, гордо, на этой песне тебе нельзя проявлять слабость. Тебе в принципе нельзя проявлять слабость. Но ты никогда не можешь удержаться, и вновь я чувствую твою руку, скользящую от моего плеча до начала кисти. Ты стоишь спиной ко мне, на краю сцены, опустив взгляд в толпу. Я стою спиной к тебе, в глубине сцены, около барабанов, смотря в пол. Времени нет и не будет, крикнешь и я все забуду. Что б не случилось, ночь зажигает огни…» - Покажите нам свою любовь! «Только посреди песни ты берешь меня за руку, но я перестаю на все это жаловаться. Я знаю, что ты думаешь, я знаю, что ты чувствуешь. Тебе не убеждать от этого ровно так же, как и мне. Это был несчастный случай, но звуков твоей скорби я не слышала. Ранее незаметные детали неожиданно стали очевидными, расскажи мне о том, что ты никогда не знала нежности и непорочности, ты все еще сомневаешься в нас! Скажи мне, что любое «ничто» находит свое объяснение или просто исчезает, однако некоторые до сих пор теряются, потому что нет возможности все вернуть. Смотрю на твое фото и понимаю – все уже в прошлом. Никогда в жизни я не чувствовала себя столь одинокой, покажи мне любовь! Твое безразличие – обычное явление, желание удивляться – вот чего нам не хватает, кричи, что любое «ничто» находит свое объяснение или просто исчезает. Ты все еще играешь в игры, я беру обманом. Девушки, девушки, но ты похожа на эстафетную палочку, которую передают друг другу сумасшедшие. Такие же, как я. Я не хочу видеть твое безразличие!» «Ты хватает меня за руку, подталкивая к себе, и я без сопротивления поддаюсь твоему влиянию. Обнимаешь меня, прижав к себе, теперь ты не оставляешь меня без внимания. Я приподнимаю тебя и кружу, как пушинку. Как в наши 2000-е, я кружу тебя, улыбаясь своим мыслям, своим обманам, твоим обманам. Едва я опускаю тебя, ты не отпускаешь меня, прижимаешь ближе, и неожиданно находишь губами мои губы. Смеешься. Я целую тебя в ответ, разрешая делать все. Кладу руки на твои плечи. Целуемся. Ведь все в последний раз. Смеешься, пряча глубоко под кожей обжигающую боль. Ты всегда смеялась, когда хотелось плакать. Я смеюсь вместе с тобой, так надо. Стоя напротив друг друга, смотрим в глаза, микрофон направлен в зал. Честная любовь не случается. Ты вновь бежишь ко мне, взбалмошная, сумасшедшая, обнимая меня за шею, притягиваешь к себе, вновь тянешься к губам. Смеешься, смеюсь и я. Прикрыв наши лица своими волосами и становлюсь к тебе ближе. Но мы не целуемся – смеемся. Я смотрю на тебя ТАК, как не смотрела раньше, и никто не должен видеть этого… Никто». Мы стояли на сцене обнявшись, МЫ вдвоем посреди океана-зала, Одна половина его подозревала, что это игра. Другая - точно знала, Но Мы, вцепившись друг в друга, И слившись воедино, Давали то, что всем так надо, Как воздух им необходимо. На этом последнем концерте, Не на той, но последней песне, И наша любовь умирала, Будучи неуместной. Прощальные аккорды, звуки гитары, 10 минут оваций, 20 - раздачи автографов, И я последний раз держу ее за руку ТАК (и это совсем не для фотографов), Держу ее так, как должна, как обязана... Самой себе, как мне необходимо, чтобы быть... Чтобы быть с чем-то связанной, Чтоб казаться себе Её любимой. Я никогда не делала этого и не сделаю... Не признаюсь, что играла не в любовь, а в ее отсутствие. Я совсем не такая, как она думала, смелая... И, как думала я, не такая бесчувственная. (с) Indesember* Ярославль 19.11.2006 год. Мир держится на слухах и это не пустые слова. Теперь все они ехидно потирают руки, радуясь нашим неудачам и этим сплетням! Но это ничего, скоро все закончится, - тешу себя надеждой я, потому что ничего другого мне не остается делать. Я нас все по-прежнему: страшно, страшно, страшно… Концерт проходит на удивление странно: никак. Он хранил в себе столько секретов и недомолвок, что я едва ли не плакала. Все неизменно, необратимо рушится, я ничего не могу поделать этим. И даже мой кулон перестал гореть, даже он теперь беспробудно, безразлично холоднй. Что же происходит? Неужели все должно закончится именно так!? Разве этого мы добивались эти эти 7 лет, разве к этому нас призывал Ваня? Плевать! Плевать на все, плевать на Ваню! Страшно! Страх – единственное, что осталось в моей душе! Нам приходится сходитьс ума на сцене, смеяться, умирая, плачу внутри. У нас нет другого выбора. Больше нет ничего. Совсем ничего. И наши песни, как всегда, самые обычные. Она все делает для фанатов, все, что они хотят! Кажется, ее накрывает на песне «Не верь, не бойся, не проси», и тогда, на проигрыше, она хватает меня за руку, кружась, как в 2000-е, она так любит их. Любила. И я, любила, люблю! Но уже ничего не имеет никакого значения. В последний раз мы, держась за руки, поем «Я сошла с ума», в последний раз. Ничего нет, все рушится. Все так или иначе должно было разрушится. Последний раз, она идет ко мне, отвлекается, но идет, и я тяну к ней свои руки. И все происходи так, будто так надо! Руки обвиваются на друг друге, она прижимается к моим губам. ТАК, последний раз, больше такого не будет. Никогда. Все необратимо рушится. Все ведет именно к тупому исступлению, и Юля завершает это именно ТАК: - Любовь… но иногда любовь бывает безответная, иногда бывает сердце свободно, и кажется, что ты одинока и никому не нужна. Вот у меня таких моментов было много… - Хватит людям морочить голову! – Выдыхаю я, смотря на Юлю. - Нет, почему, это реальная жизнь, это факт, в общем: я – НИЧЬЯ… Куда она уходит – не знаю, не вижу ее. Начинаются первые аккорды, и на меня находи такая грусть, которой не было никогда. Никто в жизни я не чувствовала себя такой одинокой, никто в жизни мне не было так страшно! Страшно… «Мы отвернемся, мы ведь вернемся..мы не в последний раз…» «Только ты знаешь я, очень ЛЮБЛЮ тебя…», - испепеляет меня взглядом, а когда подходит ближе, проводит по плечу. «Все ты меня больше не хочешь, да?», «Я ведь теперь – ничья…». «Или словами что-то сломали или соврали без…», - стараюсь спокойно петь я, хотя внутри у меня все дрожит, слезы подкатывают к горлу, меня переполняет какая-то обида, несправедливость за все. Почему все должно закончится именно ТАК? Так, а не иначе? Почему? Почему же? «Она меня не любит», - в перерыве между словами, говорит моя девочка, которая уже не моя. Почему все именно так? Я не могу с этим смириться…. «Страх одиноких глаз, никто не пойдет за нас, каждый один, НЕ УХОДИ, МЫ НЕ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ!!!»… «Только ты знаешь я, очень хочу тебя… я ведь теперь – ничья»… Ничья… Ничья… Ничья… Ничего больше нет. «И даже не твоя…», - быстро роняет она свои слова, и скрывается со сцены… Начинается роковой проигрыш. Слишком легка и тяжела... Ее хранить одна не в силах, Я отдаю тебе любовь, Которую ты так просила. Но ты ее не можешь взять, Нести чтоб гордо и красиво. Она не стала бы счастливой Ни для тебя, ни для меня. Нашей недолго пробыла... Эта любовь теперь НИЧЬЯ. (с) Indecember*