Ничья

Испугалась. Взяла и испугалась. Струсила. Ничего удивительно в этом не было. Скорее, всё предсказуемо, особенно для таких, как я. Взяла, сложила лапки, поджала хвост и убежала, умерла, потерялась там, где никогда не была. И вряд ли оказалась бы, если бы не эти обстоятельства. Испугалась, черт подери, я испугалась! Череда долгих часов на пустом диване, под тиканье стрелок… Да, было страшно. Сквозь слезы и стеклянные глаза смотрела безразлично на все, не понимая, где я, кто я, зачем я. Испугалась, струсила, а проблему так и не решила. Тихое, ровное биение сердца, тиканье часовой стрелки, мягкий снег за окном и тишина… Больше всего я боялась именно ее. Говорят, что тишина – это умиротворение, но это далеко не так. Тишина – это ад для сумасшедших и гениев. Тишина незрима, но теперь я боюсь даже того, чего не вижу. Изначально Ваня говорил нам закрывать глаза, когда целуешься, чтобы не видеть ничего вокруг. Нужно было просто представлять на месте друг друга любимого или желанного парня, чтобы не думать о том, что целуешься с девчонкой, у которой один только затылок уверенней всей тебя. Поэтому надо было закрыть глаза, чтобы ничего не видеть. А то, чего не видишь – того не существует. Простая логика вещей, которая помогала во многом, но не теперь. Не сейчас, а в то время. И это время ушло, и меня вряд ли хоть что-то вернет к нему. Это теоретически исключено, это практически невозможно. Да и зачем? Зачем? Я задаюсь этим вопросом уже много часов, проведенных здесь. Здесь, не зная, где, но даже это уже не особо волнует меня. Сквозь белую пелену слез я пытаюсь понять, где нахожусь. Где же я сижу несколько часов подряд? Это место кажется мне очень знакомым... Но я не знаю, забыла. Испугалась… – Уже проснулась? – Послышалось где-то за спиной. Этот до боли знакомый голос… Голос, полный волнения и страха, полный заботы, полный ностальгии, голос, прервавший все мои размышления. – Что я здесь делаю? – Резко оборачиваюсь, и мои глаза в ужасе округляются. – Что? Ваня?.. – Мой голос предательски дрогнул, а из глаз едва не покатились слезы. Но я совсем не хотела выглядеть перед ним слабой. – Ты приехала ко мне. Это... Рассказала мне всё... Чего ты? Не помнишь? Мы говорили о том, о сём... – Смеется Ваня, присев на диван. Он ничуть не изменился: всё так же курит, меньше, но курит. – Ты это... Не переживай так... Вчерашний разговор... Вам и без меня хорошо... Переболеете... – Вань, ты чего? – Я в испуге зажимаю руками рот, больно сдавливая губы. – Что я здесь делаю? О чем мы говорили? Ничего не помню... – Так сказал же: пришла вчера, рассказала... Ну, ты не переживай... Ленка... Так изменилась... Ты чего?.. Боишься? – Его голос не такой прокуренный, как раньше, но пространственность в его речи еще присутствует. Именно это отличало Ваню от других, именно поэтому я догадалась, что Ваня – это Ваня, и никто другой. Он заметно постарел, хотя, если сбрить щетину, которая неуклюже расползлась по подбородку и вокруг рта, он мог бы выглядеть моложе. Но, даже взглянув в его глаза, я поняла: он изменился, устал. И это нормально. Ведь все люди устают, такова закономерность. Такова правда жизни, от которой никуда не деться. Глаза еще больше посветлели, но в них уже нет прежнего азарта. Они потухшие и без особого интереса к жизни. Ваня устал, и сейчас я понимаю его, как никогда. – Боюсь. – И тогда я отвернулась, спрятала глаза, опасаясь снова заплакать. – Ну, это ничего, девочка моя. – Отложив косяк, он коснулся рукой моей рыжей макушки, мягко поглаживая ее. – Страх – это естественно. Я тоже боюсь, помнишь?.. А помнишь, я говорим вам ничего не бояться? Вы молодцы, не боялись... Вот и прорвались... Вместе всегда можно пробить любые стены, а искренность пробивает это... Даже то, чего нет... Закрыть глаза, помнишь? Все боятся... Иначе бы мы не жили... Иначе никого бы не было... Не одна ты боишься, поверь мне... Её задевает это едва ли не сильнее... Ничего не изменится, никогда... Времени нет, забыла? И не будет... Всё пройдет… Ничто не вечно... – Хриплый смех. – Как она там? Небось, все та же? Такие не меняются... – Не знаю! – И слезы начинают обжигать щеки. – Помнишь, ты позвонила мне как-то вечером?.. Кажется, стояло лето... И спросила: «Вань, у нас все получится?» И что я тебе ответил, ты помнишь? Я ответил, что у вас все получится. И я не врал вам, никогда не врал... – Мы сами себе врали, – продаю ему с потрохами наши с Юлькой тайны, наши жаркие слова, наше учащенное дыхание, наши пальца друг у друга под юбками, наши взгляды. Я продаю ему то, о чем он уже и так знает. – Но все наладится... Вот увидишь... Рано или поздно это должно было пройти... Я же научил вас любить? – Его пальцы все еще ласково гладят мою голову. – Ну, чего молчишь, Лен? Не плачь... Ты всегда была плаксой. Вроде, взрослая уже, а ведешь себя, как ребёнок! На вот платок! Не реви! Помнишь, какая ты пришла ко мне? Маленькая, светлая, испуганная, глаза блестят лихорадочно, микрофон в руках трясется... – Ваня беззлобно рассмеялся. – Какая же ты, Ленка... – Он надолго задумался, но через минут пять или семь вновь пришел в себя. – Какая же ты... искренняя. Всегда тебя за это любил! – Ты всегда любил её больше, чем меня... – Я любил вас обеих. – Он непреклонен. – Не обижайся на Юльку, не злись на нее... Ведь, возможно, ты совсем её не знаешь? – И что это значит? – Я скептически изогнула бровь. – Не ты одна пишешь дневники... – Ваня устало поплелся на кухню, тихонько посмеиваясь. Испугалась, убежала, и все рухнуло. Ноги сами привели меня к его дому, а в том сне, где был Ваня, наш офис, теперь ничего нет. Совсем ничего. Ваня рассказал, что там теперь строят детскую площадку, а офиса нет. Всё, что оставалось у меня на память о том месте – несколько десятков старых фотографий и воспоминания. И, да – как я могла забыть о кулоне? Серебряном кулоне, подаренным Юлькой... Он ведь тоже напоминает мне о старом офисе. Пожалуй, воспоминания – это самое приятное, что у меня осталось. То здание никогда не было идеалом офиса, никогда не являлось шикарным с точки зрения архитектуры, но там мне было хорошо и уютно. Там я чувствовала себя защищенной и ничего не боялась. Именно там проходил тот самый кастинг, именно там я во второй раз увидела Юльку. В том старом здании происходило самое важное в моей жизни, как и в Ваниной, Кипер, Полиенко, Галояна и... в жизни Юли. Но больше ничего нет: ни дома, ни наших посиделок, ни нас. Тотально ничего. Поэтому единственное, что мне остается – тешить себя воспоминаниями о былых временах, перелистывать замусоленные страницы дневников и время от времени поглядывать на кулон, загадку которого мне еще предстояло отгадать. Теперь я понимала, что делала тогда, у Вани. Черт... Черт, черт, черт! Как я могла забыть тот странный сон и тот странный разговор с Ваней? Такого просто не могло быть! Неужели только сейчас, пройдя огонь и воду, пройдя все страдания, истерики, слезы и негодования, я приблизилась к разгадкам тайн? Вяло усмехнувшись своим мыслям, нащупала рукой кулон, который почему-то весел на шее, и, приподняв его на ладони, внимательно осмотрела. Нет, он все тот же: аккуратный, маленький, посеребренный, в виде сердечка. Неужели Юля тогда была такой сентиментальной? Как я могла не заметить этого? Она подарила мне кулон в виде сердечка, отдала мне его, переполненная нежностью и незримой любовью. И я вряд ли могла замечать её чувство на протяжении всего этого времени – оно оставалось незримым. «В нашем случае логичнее любить как бы про себя…», – вертелись в голове Юлькины слова, и я чувствовала себя полной дурой. «Я всегда буду с тобой... Пожалуйста, помни об этом и никогда, ни при каких условиях, ни за что на свете, не забывай об этом». – Вспоминаю ее слова и чувствую себя полной дурой. Как же все было очевидно! Настолько очевидно, просто, заметно, что можно было сойти с ума. И я сошла. Я сошла с ума! Нет-нет-нет, это все я! Это я, идиотка, никогда и ничего не замечала! Но могла заметить спустя несколько лет. И тогда я поклялась разгадать тайну этого сентиментального кулона, но потом, ведь в то время мне было не до того. Неужели пришло время разгадок? Это пугало меня. Испугалась... Когда снег окончательно и бесповоротно укрыл голую землю, когда зима полностью поглотила Россию, мы вместе с командой уехали в Германию. Там решено было записывать первые демки нового, третьего, альбома. Сидеть без дела – совсем не для нас (вспомнить хотя бы 2004-й). Работа снова кипела ключом, но никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой. Ещё никогда мне не было так тоскливо. Будучи совсем не глупой, начитанной девушкой, я едва ли могла описать, что творилось у меня внутри. И я все думала, думала, думала – что это? Господи, почему так тихо? В воздухе повисла пугающая тишина. Становится невыносимо душно. Вот-вот, кажется, я перестану дышать. Все так тихо, так странно... Кто бы знал, как же я ненавижу эту тишину! Эту пугающую тишину, до звона в ушах. Слышу только звук тикающих стрелок новых часов, бесстыдно нарушающий спокойствие. Тиканье все не прекращалось, и мне казалось, будто пришел мой час. Час расплаты за что-то, но за что, я так и не уяснила. Хотя у меня имелись предположения… Например, за то, что мы с Юлей изображали из себя бог знает кого, играли, смеялись, и вот – доигрались. Стало не смешно, стало страшно. И в этом я не хочу себе признаваться. Не хочу до последней секунды, поэтому не смею даже думать об этом, хотя мысли не выходят из головы. Это чувство настолько въелось в меня за последнее время, что я иногда покрываюсь румянцем. Мне страшно, и, пожалуй, сейчас не время признаваться в этом... Глубоко вздохнув, сильнее укутываюсь в одеяло и снова пытаюсь заснуть. Черт, противное тиканье! А голову и дыхание все сильнее сковывает духота, парящая в самолете. Но, если бы я только захотела, то непременно нашла бы в этом свои плюсы. Если бы захотела. Но такого желания у меня нет, хочется лишь одного. Всего ничего – чтобы это чертово тиканье прекратилось! Надо просто заснуть. Заснуть. Закрыть глаза и провалиться в крепкий сон. Нет... Не помогает. Не помогает! Тогда я с силой и какой-то невероятной злостью и яростью зажмуриваюсь. В глазах тут же начинает резать, и приходит нестерпимая боль. Нет, нет, что-то не так... Что-то не так, но я могу понять, что именно! Тут же до меня донёсся негромкий стук. Еще один, чуть громче. Я вздрогнула. Стук продолжается, и только спустя около минуты, или вроде этого, я понимаю, что начался дождь. Мой любимый дождь, яростно колотящий по окнам. Маленькие дождинки в дребезги разбиваются о холодное стекло. И тогда всё вокруг исчезает. Нет совсем ничего. Всё растворяется... Через несколько дней я проснулась посреди ночи от какого-то непонятного шума. Распахнув глаза, я не сразу осознала, где нахожусь, но тут же вспомнила – мы в Германии, по-прежнему здесь, по-прежнему формально вместе и записываем, или пытаемся записывать, новый альбом. И вновь в мою бестолковую голову приходит мысль, что я сошла с ума. «Точно сошла с ума, однозначно», – нервно захихикала я, резко спрыгнув с кровати от неожиданности. Тот же непонятный шум, как и несколько дней назад. Тот же дождь. Черт бы побрал эту погоду! Ещё немного и, кажется, я разлюблю теплый, пахнущий сыростью, дождь. Часы так же невозмутимо тикают на руке, но я уже не обращаю внимания. Нужно просто заснуть. Нужно просто забыть о проблемах, которые свалились на мою умную рыжую голову. Нужно срочно избавиться от мыслей, мешающих жить, мешающих спать. Господи, какая же я дура! Неужели это никогда не закончится? Нужно просто уснуть, закрыть глаза и уснуть. У меня получится, я знаю, нужно только немного подождать... Время шло размеренно, вязко, тянулось, как липкий клей, противно и долго. Мы записывали пробные песни каждый день. Писались на какой-то самой обычной немецкой студии. За пультами сидел Свен, который, как и положено музыкальному продюсеру, руководил всем процессом. Время от времени мы слышали от него стандартные русско-английские фразы: «That’s it, girls», «Не очень хорошо, girls», «Let’s еще раз, Lena», «Julia, отойди от микрофона», «Again, please!» и остальное в том же духе. Всё было как обычно: Юлька материлась, Свен усердно следил за работой, я учила тексты и распевалась, пока писалась Волкова. Все шло как обычно, но все изменилось. Незримо, но тотально. В свободное от работы время мы катались по городу, ходили по магазинам, пару раз заглядывали на выставки, в галереи. Юля бегала по соляриям, на какие-то вечеринки, а я в это время закупалась книгами и отсиживалась в нашем номере, поглощая знания. И ничего не менялось. Она приходило под утро и, почти неживая, падала на кровать, иногда даже не удосужившись раздеться. И тогда я раздевала её, укладывала спать и сама ложилась, ворочаясь и думая над тем странным ощущением, в котором так долго не хотела себе признаваться... В тот день я плелась по обочине дороги и задумчиво курила. Вредная привычка так и осталась со мной. Она буквально тянула меня вниз, в пропасть, за Ваней. Отрезанная светом фонарей от чернильной ночи дорога пустовала. Иногда я, забывшись, сворачивала с тротуара на проезжую часть. Редкие автомобили, будто шумные демоны с горящими глазищами, проносились в опасной близости, пугая меня, озадаченную проблемами и мыслями. Было как никогда холодно: видимо, погода старалась соответствовать чувству внутри. Я долго не хотела себе в этом признаваться, но, наконец, опознала его – чувство, так сильно мучавшее меня. Оно оказалось стыдом... В голове, как в старой киноленте, прокручивались моменты прошлых лет, изменившие всю мою жизнь, перевернувшие мир с ног на голову. Такого не должно было произойти по определению. Я знала, знала об этом, когда мы влюбились друг в друга. И я все еще никак не могла свыкнуться с этой мыслью. Надо же, какими нужно было быть идиотками! Какими дурами! А какими нужно быть сумасшедшими, чтобы самим поверить в ту историю, которую мы дружно сочиняли в офисе? Смеялись над ней, истерически согнувшись пополам, глотая слезы и приговаривая: «Все купятся на это, прикусят языки, просто офигеют, поверят в эту любовь! Ха-ха-ха! В то, чего нет и быть не может!» Поначалу эта игра казалась мне забавной, и я с удовольствием «играла», но, спустя некоторое время, мне становилось все больше и больше не по себе от таких выходок. И тогда, прогуливаясь одна где-то в Германии, я позволила себе признаться, прежде всего, самой себе, в этих щемящих чувствах. Было как никогда стыдно. Стыдно за весь тот разврат, который мы устраивали столько лет подряд. Стыдно за то, что мы раздвигали ноги, прикрывали руками грудь, смеялись. Стыдно за двусмысленные взгляды в камеры, когда мы, хитро улыбаясь, закрываясь вдвоем в номере, а потом просто ложились спать. Но никто ведь не знал об этом... Выдохнув едкий дым, я отбросила очередную сигарету куда-то в сторону. Послышался писк мобильника, валявшегося где-то в глубинах карманов куртки. На дисплее горел конверт, оповещающий о новом входящем смс. Нажав кнопку «просмотреть», я наскоро пробежалась глазами по сточкам сообщения: «Никогда нельзя быть уверенным, что тебя не предадут». Я усмехнулась, мысленно отметив, что где-то я уже это слышала, и, совсем рассердившись, тут же удалила смс. Тем более, номер приславшего отсутствовал. Анонимка, отправленная, скорее всего, с какого-то сайта. Вернувшись в люкс, я нехотя скинула кеды и куртку, быстро приняла душ, легла в постель и с головой накрылась теплым одеялом. Холодно... Завтра придет новый день. Именно эта неизвестность пугала меня больше всего – тайна завтрашнего дня. Вернувшись в Москву, мы с Юлей погрузились в привычные шумиху и скандалы. На сей раз в центре новостей оказалась книга «Тату кам бэк», написанная нашей фанаткой, Настей Моисеевой, учащейся в РГГУ. Естественно, будучи обычной девушкой с факультета истории искусства, Настя вряд ли бы сама смогла продвинуть свое детище. Больше суммы, связи, претензии к авторским правам: как студентка смогла бы с этим разобраться? Поэтому наш хороший друг, депутат Думы Алексей Митрофанов, решил помочь девчонке. Условие поставил простое – он будет указываться соавтором книги, а взамен – денежки и помощь в издательстве. Мы, конечно, тоже посодействовали – Боря посчитал это неплохим пиар-ходом перед выходом альбома. Пиарщик... Для приличия, ну, и с долей интереса, я тоже прочла книгу. Что сказать... История небанальная, жизненная, но, если судить книгу объективно, с художественной стороны, то никакой нагрузки лично для меня она не несла. Все просто, плоско, хотя мне было, в общем-то, все равно. «Кам бэк» стала своеобразным отдыхом от моих серьезных классических книг, где приходилось задумываться над многими вещами. А тут поднимались проблемы подросткового счастья, свободы выбора и нравственности, пусть и такими примитивными и односложными предложениями. Что ж, может, какого-нибудь подростка и заставит задуматься. На этом новости не заканчивались. Наша пресс-служба дала сообщение о грядущем выходе нового татушного альбома. Почти тут же посыпались предложения дать интервью, ведь всем хотелось узнать, что и как, всем хотелось снова задавать привычные щекотливые вопросы и слушать наши такие же приевшиеся ответы, но еще интереснее было наблюдать за нашей реакцией на такие вопросы. Для некоторых крупных журнальных и газетных изданий мы все же дали интервью. Собравшись за несколько дней до этого, мы провели небольшое совещание, на котором обсуждали насущные вопросы. Команда предложила нам с Волковой краткие ответы и реплики, также упомянулось, что можно и нельзя говорить на интервью, как описывать песни, в общем, обычно дело. И я уже не морщилась, рассуждая о том, как всё это глупо. Пусть будет так. Борис уже ничем не попрекал нас, ничем не угрожал, только их споры с Юлей стали намного острее. Особенно ярые пререкания разгорались по поводу первого сингла. Волкова складывала руки на груди, не соглашаясь с ним, и просто молчала, насупившись, а он продолжал увещевать, что так надо, что так правильно, что так будет лучше. Но Юля – это Юля, ее так просто не переубедишь, особенно, если ты – Борис, которого она всегда недолюбливала. Когда настал день первого интервью, мы даже пребывали в приподнятом настроении, встали пораньше, собрались и поехали в офис, где проходила встреча. Первым к нам пришел парень лет 25-30, светловолосый, сероглазый, в вытянутом свитере и с диктофоном в руках. Пользуясь случаем, он, ничуть не смутившись, попросил автограф, но, пошарив по карманам, понял, что листка у него нет. Как раз для таких случаев у нас на столике и по всему кабинету валялись подписанные альбомы, плакаты и прочая ерунда. Спустя минут двадцать он, наконец, приступил к интервью. – Девчонки, каким будет ваш новый альбом? – Самые актуальные вопросы идут в начале, пока мы еще свежи и в настроении. – Он будет не такой загруженный, как наш второй альбом, более танцевальный, простой. Нет такой смысловой нагрузки, как в «Людях Инвалидах». – Кстати, ваш скандал с инвалидами из Сыктывкара уже утих? – Да, хотя мы долго и упорно мы пытались доказать людям, что смысл в песне совсем не такой, как его понимают! Но мы думаем, что таких скандалов больше не будет, особенно, которые возникают почти на пустом месте. – Ладно. А что на счет вашей личной жизни? – Все хорошо! – Улыбается Юля во все тридцать два зуба, и я не знаю: все так, как она говорит, или она врет? Я действительно не знаю, и меня пугает это. – У вас есть молодые люди? – Начинает потихоньку разжигать новую тему парень. – У нас всегда кто-то есть, – загадочно улыбается Волкова, – но могу сказать, что на данный момент мое сердце свободно. Так что, ребята, есть шанс! И даже ее тело, прижатое к моему, не пылает, я вообще не чувствую исходящего от нее тепла. Хотя я должна была привыкнуть за все это время к ее выходкам, к ее словам. Я могла бы предположить, что Юля – это Юля, и к ней просто нужно привыкнуть. Нужно привыкнуть к тому, что в ее кровати надолго не задерживаются, что уж говорить о сердце? «Но ведь это несправедливо! Несправедливо!» – Кричит мое сердце, сжимаясь от неистовой тоски по ее теплой и нежной коже, по ее мягким губам, по ее аккуратным, маленьким пальчикам, по ее изящным изгибам тела. И я вновь даю себе понять, как же я соскучилась… – Лен, ты чего зависла? – Смеется Волкова, теребя меня за рукав толстовки. – Чего? – Кажется, я вправду задумалась. – Спрашивают, как у тебя там, на личном? – Она отвернулась, будто не желала видеть чего-то, будто не хотела показывать свои эмоции. – А, – вяло улыбаюсь, – все хорошо! Личное – не публичное, у меня все отлично! Да, я замечательно вру, при этом умудряясь даже улыбаться. Молодец, Лена, ты совершенствуешься! Скоро станешь совсем как Волкова, тебе до нее немного осталось. Хотя нет, много! Тебе до нее никогда не добраться. Следуют еще несколько вопросов на различные темы, а после довольный журналист уходит. В течение дня на смену ему приходят еще три человека из разных журналов и газет. Они задают почти такие же банальные вопросы, мы же выдаем банальные ответы. Позднее нам сообщили, что через неделю нужно лететь в Италию. Там планировалось какое-то выступление на очередном шоу, а также интервью и небольшая фотосессия. В назначенное время мы улетели, а проснулись уже в другой стране. Такая у нас жизнь: засыпаешь в одном городе, присыпаешься в другом, из одной страны спешишь в другую. Вокруг постоянная суета, извечное копошение, будто спокойствия рядом с нами быть не может. Но это не так. Оно есть, я поверила в это в первый же день после приезда. Надо же: нам даже дали два дня отдыха, нам дали выспаться, черт возьми! Едва перешагнув порог дорогого номера, мы с Юлькой тут же завалились спать, проснувшись только к вечеру. Как оказалось, наша команда уже уехала гулять, пока мы отсыпались, но это ничуть не испортило нам настроение. Планов у нас все равно не было, поэтому решено было остаться в номере. Волкова достала из мини-бара бутылку красного вина, а я тем временем заказала в номер ужин. Фоном, чтобы тишина и мысли не слишком напрягали, негромко включили радио. Сев за стол, прямо возле окна с совсем не шикарным видом на ночной город, мы приступили к трапезе. Впервые за всю жизнь мне было так неловко находиться с ней, с той, с которой провела лучшие годы жизни. Я старалась не поднимать головы, чтобы не сталкиваться с её глазами, потому что всё это меня убивало. Нет, я на неё ничуть не сердилась, не злилась, мне просто было не по себе. Что-то внутри разрывало меня на части, и я отчаянно пыталась понять: как два самых близких человека на земле могут так себя вести? Будто ничего и никогда не было, будто всё идет так, как нужно! Кажется, Юлю злило моё поведение. Когда с ужином было практически покончено, а бутылка вина осушена, она, не выдержав, спросила, наконец: «Почему ты себя так ведешь? Ты будто стесняешься меня! Чувствую себя, как на свидании с фанаткой!». Я была разъярена её словами, готова была расплакаться, ненавидя её и любя больше жизни. В ответ, бросив вилку в тарелку, я молча встала из-за стола и направилась в ванную. Но, спустя полчаса, Волкова добралась и туда. Я подумала, она снова начнет обвинять меня, говорить что-то несерьезное, но нет: она лишь попросила чуть быстрее мыться, потому что сама хотела в душ. Я кивнула, и, через пять минут, душ был свободен. Именно тогда я и застала ее... Юля, сидя за тем же столом, где мы только что ужинали, что-то торопливо писала. «Что это у тебя?» – Изумленно спросила я, приближаясь, но она тут же захлопнула то ли книжку, то ли тетрадку, и, буркнув, что это не моё дело, ретировалась в ванную. Пока Волкова стояла под тёплыми струями воды, я убрала остатки ужина со стола, а потом расположилась на стуле у того самого окна, вид из которого не выдавал ничего примечательного. Шум воды вскоре утих. Юля, незаметно подойдя сзади, осторожно приобняла меня за плечи. «Мне не нравится, как мы с тобой общаемся. Давай всё будет так, как раньше?» – Прошептала она тогда, опустив дрожащий подбородок на мою макушку. Я накрыла её руку своей: «Хорошо...» Но мы обе прекрасно понимали, что так, как раньше, уже никогда не будет… Через несколько дней состоялось наше выступление. Мы исполнили всего две песни: «All About Us» и «All The Things She Said», и Юлька действительно вела себя так, как раньше, точнее, как нужно было вести себя на сцене. Она не оставляла меня одну, время от времени брала за руку, даже обняла меня два раза, но, все равно, я ощущала, что всё это не то. Я не могла не чувствовать, что всё необратимо, медленно рушится. Когда заиграл проигрыш «All The Things She Said», я с легким любопытством наблюдала, как напряглись лица людей, сидевших в зале на этой премии. Я замечала, как некоторые из них улыбались, а другие брезгливо морщились, ожидая того, чего не было, и быть не могло. Нет, Юля не подошла ко мне, даже мельком не взглянула. Она стояла на другом краю сцены, безучастно глядя куда-то в зал, где никого, совсем никого, не искала. Нужно же было куда-то смотреть... Но самым паршивым было то, что я совсем ничего по этому поводу не чувствовала: ни досады, ни жалости, ни злости, ни ностальгии, ни любви. Тотально ничего! Неужели всё и впрямь медленно рушится?.. Господи, зачем я только согласилась пойти с ней в клуб? Ведь всё и всегда заканчивается одинаково! Или, может, она делает это мне назло? Я лежу одна в нашей холодной постели и мерзну, а за тонкой стеной эхом разносятся её стоны, её сладкие, продолжительные стоны, от которых я непроизвольно начинаю заводиться. Черт бы тебя побрал, Волкова! Ведь я знала, что всё закончится именно так! Этот дебил подкатил еще в самом начале, едва мы вошли в клуб, угостил коктейлями, слово за слово, и всё пошло по накатанному сценарию. Стандартный набор, стандартная программа. Вот хрень, и чему я удивляюсь? Это совсем не удивительно, что она сейчас в соседнем номере, с ним! С ним, а не со мной! Последнюю мысль я стыдливо пригоняю, начиная заводиться еще больше. Мне просто нужно уснуть... Кажется, я вырубаюсь в тот самый момент, когда она громко и демонстративно кончает. Утром я пробуждаюсь от жестких волос, набивающих рот, но, едва открыв глаза, понимаю – волосы не мои. Черная копна у меня во рту – дело рук волковского затылка. И в первую секунду я теряюсь, не зная, что делать: оттолкнуть её или прижать ближе? Ведь я так люблю хватать зубами её волосы, ведь я так люблю её! она оставила меня одну. И я мягко отстраняюсь от неё. Пошло всё к черту! Кажется, она почувствовала это, поэтому, повернувшись ко мне лицом, открыла сонные голубые глаза и непонимающе взглянула на меня. – Ты чего пихаешься? – Бормочет недовольно, натягивая на себя одеяло. – Да ты этим кобелем воняешь, неприятно, – вру я, отчасти говоря правду, ведь с Юлькиной нежной кожи так и не выветрился запах секса. Он будто специально раздражал меня, едко попадая в нос. – Ой, Лен, отвали! – Едва она отвернулась, в номер вошел её ночной «донжуан», с лица которого тут же сползла улыбка. Что ж, неудивительно: он обнаружил нас в кровати, вдвоем, а у Волковой вообще имеется привычка спать голой. Поперхнулся, небось. Слюной. – Привет! – Бросает ему девчонка, приподнявшись на локтях. – Чего так рано подскочил? – Да я это... не знаю. Доброе утро... – Тушуется он, все ещё странно разглядывая нас, ничего не сделавших. – Что уставился? – Не могу удержаться. – Будто мы тут трахаемся! – Ну... Я это... Слышал, что вы раньше лесбиянками были и вместе спали... – Ой, да пошел ты нахрен, лесбиян, блин! – Отвечаю я совсем не грубо, посмеиваясь, и удаляюсь в ванную, слыша за спиной, как истерично ржет девчонка. – Юль, может, объяснишь ему...? – У нас просто привычка – спать в одной постели, вот и всё. – Слышу, как Волкова оправдывается перед своим мачо. Хотя вряд ли это можно назвать оправданием, ведь она никогда не оправдывается, тем более, он ей уже не нужен. Завтра мы уедем, и ему (как там его?) никогда больше не посчастливится встретить Юлю, как и ей его. Разве он не слышал о сексе без обязательств? Глупый и наивный итальянец, не знал, что Юля – это Юля. Ничего уж тут не поделаешь... Тянулись мучительные недели: то мероприятия, то совсем ничего. Я всегда терпеть не могла непостоянство, а сейчас меня любая мелочь выводила из себя. Спустя около двух месяцев мы снова оказались в Германии, дописывая пробные треки и переделывая старые. В свободное время мы развлекались в местных клубах, ходили в кино, не понимая ни слова по-немецки. Юлька носилась по бутикам, а я – по книжным магазинчикам и сверхсовременным здешним библиотекам, и только ночью мы оставались вдвоем, подальше от чужих глаз. Волкова цепляла себе парней одного за другим. Они так часто менялись в ее кровати, что половину я просто не успевала запоминать, а некоторых и вовсе не видела, просто слышала их, слышала её. С каждым разом Юля стонала всё громче, всё слаще, всё агрессивней, будто хотела вывести меня из себя, а я всё больше ненавидела её. Словно она не в курсе, как я на это реагирую, притворяясь, будто ничего не происходит. А под утро она заваливалась в номер и, не изменяя традиции, засыпала со мной после бурного секса с очередным любовником. Заваливалась притихшая, взмокшая, устало падала на кровать и засыпала. Иногда я просыпалась и долго не могла уснуть, жадно и ненавистно вдыхая запах её сумасшедших ночей. Часто эти запахи смешивались, и тогда я готова была убить мою девочку в ту же секунду. Я ненавидела её, как никого другого, меня рвало изнутри на части. И, когда я понимала, что все равно не смогу убить её, что не смогу разлюбить её, я начинала незаметно плакать, так тихо, что никто не мог слышать. Это происходило изо дня в день, не прекращаясь, и она так надоела мне своим поведением, что я, плюнув на все, решила тоже оторваться на полную катушку. Чем я хуже?.. Мы вошли в клуб, и я уже знала, что и как будет, но лишь один нюанс должен был перевернуть сегодняшнюю программу с ног на голову. Мы, как обычно, заняли столик и заказали нормированную дозу алкоголя, затем, немного расслабившись и опьянев, двинули на танцпол. Вокруг царила настолько зажигательная атмосфера, что трудно было сопротивляться этому напору. И все, как обычно... Через какое-то время к нам подкатила компания смуглых, симпатичных парней. Юля стала вовсю флиртовать с одним из них, напрочь забыв обо мне. Но вскоре, поборов первое смятение, я тоже умудрилась соблазнить одного из них. Остальные парни скоро удалилась. Остались только мы вчетвером: я, Том (так звали парня, которого я подцепила), Юля и, кажется, Джорг. Мы еще долго отрывались под музыку, а потом сели за столик, заказав еще спиртного. Казалось, Волкову совсем не смущало, что в этот вечер со мной тоже был молодой человек, ведь чертов нюанс именно в этом и состоял: до этого я всегда отстранялась от таких типов и молча уходила к столу. Одни разговоры сменяли другие, одни коктейли сменяли другие, я все отчетливее замечала, что Юлька уже была готова к самому главному – рвануть в отель и... Да пошла она к черту! Её рука ползла по его штанине вверх, и я видела по его лицу, как он напрягся, сукин сын! Я ненавидела её и его, я была так зла, что готова была на всё, что угодно. Мне жутко хотелось сделать ей так же больно, как она делала мне. Именно поэтому я стала так же открыто флиртовать с Томом, строить глазки, но самое удивительное, что мне даже не пришлось класть ему руку на колено, чтобы дать напрячься. Он самолично взял ситуацию в руки: сначала мягко поглаживал плечи, переходя к рукам, а с кистей ласки перешли на коленки и бедра. И меня это очень заводило. Не знаю, что этому поспособствовало: его умелые руки или алкоголь, а может, то, что у меня давно не было секса? Почувствовав, что я мелко задрожала, он поцеловал меня. И я в ответ поцеловала его, но более страстно и глубоко, чувствуя, что задыхаюсь. Кажется, я уже забыла о мести, я просто хотела его. И я не выдержала первой из всех четверых: «Может, поедем в гостиницу?». Тогда-то Волкова и очнулась, моя девочка, наивно полагая, что я шучу. – Лен, ты чё? – Она даже приподнялась с диванчика от неожиданности, пытаясь заглянуть мне в глаза. А вот хрен тебе, моя дорогая! – Что? Разве ты не хочешь? – Я в ответ впилась в неё взглядом, и в моих зеленых глазах Юля замечала только страсть и необузданное желание, но не к ней. Получай же, моя дорогая. – Но я думала, что ты... – Волкова даже не знала, как продолжить фразу, совсем растерялась, это было очевидно. – Ну что, парни, мы едем, или нет? – Сладко улыбаюсь спутникам, нетерпеливо ёрзая на диванчике. – Едем! – В один голос соглашаются наши сладкие немцы, и мы выходим на улицу – ловить такси. Этой ночью Юля возвращается намного позже обычного, ведь сегодня со мной засыпала не она – со мной засыпал Том. Я сделала то, что хотела, и не было совсем ничего неприятного, скорее, наоборот: мы исполнили желания друг друга и оба остались довольны. Том сказал, что я создана для любви, хотя его слова для меня совсем ничего не значили. Как только он ушел, наскоро попрощавшись, вернулась Юля, тут же закрыв дверь на замок. С чего вдруг, дорогая моя? Неужели предстоит серьезный разговор? – До сих пор не верю, что ты это сделала... – сдавлено произносит Юлька, не двигаясь и испепеляя меня взглядом. – А что? – Спрашиваю дерзко, невзначай повернувшись и оголив грудь. – Ты так делала каждый день, и я не говорила тебе ни слова. – Но… – Замешкалась она, не зная, что сказать. – Зачем? – Просто так. Захотелось. – Отзываюсь я, лениво выползая из кровати. – Тем более, мне жутко понравилось. А сейчас я – в душ, если ты не возражаешь... Каждой клеткой тела чувствую, как она провожает меня взглядом, скользя по обнаженной фигуре, и от этого по коже бегут мурашки… Мысли о сегодняшней ночи прерывает звук открывающейся кабинки. Обернувшись, я сперва даже не сообразила, что нужно делать, поэтому инстинктивно прикрылась. Волкова быстро оглядела меня, но её глаза остановились на уровне моих. Как только она собиралась что-то сказать, я тут же перебила её: – Зачем пришла? Дай мне спокойно вымыться! – И захлопнула дверь душевой перед носом Волковой. – Катина, блин, чего я там не видела? – Кричит она снаружи. – Что ты как маленький ребенок? Ты слышишь? Прости! Мне послышалось, или она вправду извинилась? Я медленно отодвинула дверь кабинки в сторону. – Что? Что ты только что сказала? – Прости меня! – Юля поднимает на меня голубые глаза, и на секунду я вижу её такой обезоруженной, что теряюсь. Зато она, не тратя времени зря, заходит ко мне в кабину. – Промокнешь! – Чуть повышаю голос, но никак не могу сдержать улыбки. – Ну и что? – Волковой плевать. Она заходит внутрь и прижимается всем телом к моему телу, а руки обвивают мою шею. – Прости меня... Я не знаю, что происходит. Молчу, не зная, что ответить. Мне не очень-то хочется обсуждать с ней произошедшее, а еще больше – наши отношения. Её руки неожиданно отпускают меня. Я ошеломленно наблюдаю за тем, как она раздевается, избавляясь от промокшей одежды, небрежно бросает её на раковину ее и захлопывает душевую кабинку, вновь обнимая меня. – Юль!.. – Сдавленно бормочу я, чувствуя неловкость и смущение от наготы её тела, от наготы моего тела. – Так нельзя жить... – шепчет Юлька, становясь ещё ближе. Её взгляд скользит по лицу, останавливаясь на губах, а я нервно переминаюсь с ноги на ногу, зажатая в узком душе – бежать некуда. Чувствую самую саднящую боль в сердце, дыхание непроизвольно сбивается, ощущая её обнажённое тело так близко. Мы ведь давно закрыли эти темы для разговоров, мы ведь... Она не дает додумать, мягко, совсем невесомо, касаясь моих губ. – Прости меня... – Тихо шепчет она, обдавая жарким дыханием. – Прости, я такая дура! – Её шепот гипнотизирует, сводит с ума. Юля находит мою нижнюю губу, захватывая её своими губами. – Не надо, Юль! – Нахожу в себе смелость противостоять, мягко, но настойчиво, отстранившись от неё. – Мы с тобой уже все решили. – Мы ничего не решили! – Она выпускает меня из объятий. – Ты права. Тут и так всё понятно... – Я стремительно разворачиваюсь и ухожу, оставив её наедине со своими мыслями. Всё, чего я хотела, всегда до основания рушилось, поэтому я решила, что больше ничего не хочу. Сердца людей – загадка. Зачастую мы и сами не понимаем своих истинных чувств. Но есть чувства, которые точно никогда не изменятся. А тем временем время бежало... Проходили какие-то выступления, совсем не оставшиеся в памяти, вокруг суетились какие-то люди, лица которых я не успевала улавливать. Всё куда-то бежало, летело, неслось... В апреле стартовали съемки фильма по нашей, татушной, книге, «Тату кам бэк», проходившие то в Москве, то в Америке. Даже в провинции успели побывать. Актерский состав радовал голливудско-российским разнообразием: Миша Бартон, Шантель ВанСантен, Антон Ельчин и мы с Юлькой, само собой. Режиссером стал француз Роланд Жоффе. Ожидался совсем неплохой вариант романтической комедии. Команда сценаристов во главе с Роландом часто приезжала в Москву: посмотреть, чем живет столица, чем живут все эти миллионы москвичей. Тогда мы с Юлькой водили их по самым известным и дорогим московским клубам (например, в пафосный «Дягилев»), напивались, отрывались, а наши дорогие гости наматывали на ус, о чем стоит заикнуться в фильме. Почти весь месяц мы занимались перелетами туда и обратно, и, когда всё вроде бы уладилось, а наши с Юлькой сцены отсняли в Америке, мы, наконец, смогли немного отдохнуть от этого скачущего графика работы. Бурная деятельность утихла, параллельно шла небольшая работа с демо-записями третьего альбома. Наши с Волковой взаимоотношения становились всё более скрытными, неискренними, отстраненными. В один из таких дней Юля подошла ко мне и, чувствуя садящую боль в сердце, призналась, что беременна. Теперь мне ничего не оставалось, совсем ничего. Не хватало улыбки, слов, вздоха, кислорода в лёгких. Пустота внутри настолько очевидна, что мне трудно в это поверить. Так странно – не чувствовать ничего. Тотально ничего. И, глядя на меня, понимая меня, она заплакала, крепко обняв за плечи. Неужели ей стало жалко меня? Ту, которая самым трусливым образом сложила лапки и умерла? Да, я умирала, живя. Мне безумно хочется знать о всех её идеях, завладеть её мыслями. Мне хочется, как никогда! Люди умирают. Вещи ломаются. Ничто не вечно. И, конечно, я тоже сломаюсь. Я просто ищу. Зачем я ищу? Потому что просто жить, не находясь в вечном поиске, скучно и неинтересно. Юля забеременела, и отцом ее будущего ребенка стал Парвиз. Он совсем не похож на Пашу, Парвиз – едва ли не полная его противоположность: смуглый, брюнет, нежный и любящий, настоящий восточный мужчина. И с Ван Даммом познакомиться не хотел. Надо же! Может, Юля, наконец-таки, нашла свою судьбу? Помню, между фразами и шутками, когда мы всей командой ржали, она сказала: «Я уже её потеряла...» Не особо уловив смысл, я не обратила на её слова должного внимание. Да и нужно ли было? Совсем необязательно, учитывая, что она носит в животе будущего ребенка, а рядом, возможно, её будущий муж. И всё так просто. И всё так сложно. Парвиз всегда был добр ко мне, всегда безупречно вежлив, я же, в свою очередь, тоже не испытывала к нему неприязни, ни капли ненависти, как это было с Пашей. Я улыбалась Юлькиному жениху, смеялась вместе с ним, обнимала и целовала при встрече. Он нравился мне, потому что он любил мою Юлю. Как я могла не радоваться за неё? Ведь, возможно, у неё всё наладится. Она создаст семью, и всё, наконец, будет хорошо. Если вы хотите быть счастливыми, нужно просто попытаться. Ведь на деле все не так сложно, как описывают в научных и психологических книжках умные дяденьки с докторскими степенями, уча вас жить. Просто будьте счастливы, захотите этого всем сердцем! Темы наших отношений мы больше не касались. Мы вообще друг друга не касались... Мы совсем не думали о «нас», решив поддержать гей-парад, проходивший в Москве, в мае, как обычно. То, что мы увидели, было настолько отвратительным, настолько бесчеловечным, что, кроме вселяющего ужаса и страха, ничего не вызывало. Нет, мы хорошо знали, как сильна гомофобия в России, но чтобы настолько! Волкова материлась на каждом шагу, наблюдая, как избивают ни в чем неповинных людей. Простые русские работяги, здоровенные бритоголовые скинхеды и просто «неравнодушные» колотили своих же соотечественников! Людей, которые всего лишь любят! Любовь не бывает неправильной, но может очень грустно закончиться... Этому нас учили на психологии. Ограничений не существует. Рамки ставим мы, общество, мораль, да много чего... Абсурдно делить людей на хороших и плохих. «Человек не может быть гетеро-, би- или гомосексуален. Он либо сексуален, либо нет». Так говорила Мадонна, ярая защитница гей-общества, и я на все сто с ней согласна. А всё, что мы увидели в тот день: сотню несчастных геев и кучку натуралов, пришедших их поддержать, сгибавшихся под гневом и ударами нетерпимых моралистов, под криками «Сдохните!» от богобоязненных христиан с плакатами и святой водой. Какие-то ненормальная старуха выплеснула бутылку воды Юле в лицо, а я похолодела, думая, что это – кислота... И я уже сомневалась, что хочу причислять себя к русским, к христианам. Журналисты, демонстранты, милиция, которая, вместо того, чтобы защищать несчастных, помогала их избивать или стояла равнодушно, множество «верующих»... В общем, мы еле убрались оттуда, запихнув в свой «Мерс» Митрофанова и еще пару приехавших на парад иностранцев. Посещать подобные мероприятия с того момента мы зареклись... Ладно, чёрт со всем этим, ведь все незримо, но медленно, рушилось. Я не знаю, догадывался ли кто-нибудь об этом, ведь о таком предпочитают молчать. Обстановка в команде Тату становилась всё напряженней, безразличней, всё пессимистичней. Начали вспыхивать опасные ссоры между Юлей и Борисом, возникавшие совершенно на пустом месте, эдакое самобичевание, основной темой которого был наш новый альбом, его содержимое, синглы. Всё это настолько обостряло обстановку, что я с трудом сдерживалась, чтобы не встать, закрыть уши руками, крепко зажмуриться и выйти вон. Я ненавидела все это, терпеть не могла, поэтому глубокими одинокими ночами, мучаясь от бессонницы, тихо плакала от безысходности. Я обычный человек. Моё сердце бьется тем, что я вижу перед собой, а не тем, что от меня требует весь мир. И когда вновь и вновь, изо дня в день, солнце всходило над серой Москвой, я разлепляла бессонные, заплаканные глаза и думала над тем, что все рушится, и этому не остановиться... Я слышала какие-то намекающие короткие гудки в голове, будто предупреждающие – наше время пришло. Пришло время уйти. Я вспоминала всё то, что мы уже пережили. Сколько было лжи, сколько пошлости, разврата, от которого меня до сих пор тошнит! Неужели так и должно было быть? И закончиться именно так? Люди лгут не для того, чтобы с чем-то бороться, а для того, чтобы к чему-то стремиться. В мире без лжи не бывает перемен... Да, мы врали всем, но не себе. Мы жили в том выдуманном мире по-настоящему. Пусть паршиво, но жили! Просто жили, как могли, и у каждого из нас останется память. Память о том, что было. И, как бы отвратительно там ни было, – это были наши жизни. Почему всё рушится? Почему? Я не могу понять, не могу объяснить себе. Неужели мы это заслужили? Я не могу ни с кем этим поделиться, я не могу понять, должны ли мы уйти? Даже если кажется, что в жизни ничего не меняется, она все равно течет, и всё постепенно проходит. Так же незримо, как сменяются времена года, меняются и наши чувства. И моя душа рвется на части, не имея ни малейшего шанса обрести покой. Да и что есть душа? Увидишь ли её, вскрыв грудную клетку? Если раскроишь череп? Будет ли она там, внутри? Или душа – это всего лишь метафора? Почему всё в мире такое сложное? Неужели нельзя жить проще, понятнее, счастливее? Но реальность жестока, а жизнь – не компьютерная игра. Нельзя сохраниться и переиграть её заново... Одиночество ранит куда сильнее, чем физическая боль. Так почему я здесь совсем одна? Брожу по комнате туда-сюда, не могу найти себе места? За окном начался ливень, раскаты грома время от времени пугали меня, а в комнате резко потемнело. Пощелкав выключателем, я пришла к неутешительному выводу: вырубили свет. Хотя даже в этом я нашла свои плюсы – наконец-таки нашелся повод растопить камин и воспользоваться ароматическими свечами, которые уже который год без надобности валяются в шкафу. Я обставила пахучими ими все вокруг, чтобы хоть как-то создать видимость уюта, камин тоже разгорелся, и теперь к шуму дождя за окном и раскатам грома присоединилось потрескивание дощечек и щепок. Только одно не давало покоя – почему я здесь одна? Сижу, думая, чем себя занять, думая, почему всё так изменилось? Ведь всего несколько лет назад у нас не были ни одной свободной минутки подумать, как всё вокруг быстро меняется, подумать о том, что у нас не было детства. Ноги сами привели туда, где лежало всё некогда запретное. Руки сами схватили старый альбом с фотографиями, который годы собирала мама, а некоторые фото добавила я. И я несмело открыла первую страницу, готовая удерживать слезы, которые обязательно заблестели бы в глазах. То, чего я действительно боюсь – так это исчезновения из памяти некогда близких и дорогих людей. Да... Люди приходят и уходят, а совместные фото остаются в альбомах на долгую память, если ты, конечно, сможешь хоть что-то забыть. Там, где жила моя надежда и вера в светлое будущее, не осталось ничего. Почему всё настолько обречено? Почему я думаю, что все обречено, ведь ничего, практически, не изменилось? Практически... Сижу, разглядывая фотографии почти шестилетней давности. Вглядываюсь долго, упорно, стараясь не упустить ни малейшей детали. Хочу, чтобы они крепко засели в моей памяти и навсегда остались со мной. Вот фотка, кажется, 2001 года. Мы с Юлькой совсем крошки, такие маленькие, но желающие выглядеть уверенными, многое понимающими в жизни. Но разве мы могли тогда что-то понимать? Тогда, не ступив дерзко и уверенно в новый, взрослый, мир, не завоевав его? Внизу подпись: Кремль, «Бабий бунт». Ах да, одно из многочисленных поставленных выступлений. Как же мы волновались тогда, вы и представить не можете! Каждый поворот, каждый взгляд, каждое движение четко репетировались. Одно неверное движение уже считалось почти провалом. Я до сих пор хорошо помню, как звучали тогда наши голоса: чистые, высокие и звонкие, еще цепляющие без малейшего сопротивления. Иногда они раздавались поверх фонограммы, ведь нам хотелось по-настоящему петь, зажигать. В перерывах между песнями и словами мы с Волковой орали, бегали, носились туда-сюда, провоцировали зрителей, две юные, полные подростковой энергии и гиперсексуальности, девчонки. А вот это фото сделано в 2002-м. Тогда у нас их было полно – популярность бешено набирала обороты. Идея проста: раздеваетесь до трусов, залезаете в ванную. «Ха! Будто мы постоянно вместе моемся?» – Истерически ржала тогда Волкова, ловко стягивая с себя майку. Разговоров типа «хочу-не хочу» не возникало: Ваня был для нас таким огромным авторитетом, что все его идеи схватывались на лету и воплощались, ведь он, наш сумасшедший гений Ваня, знал, что нужно нам, что нужно извращенному миру. Поджав колени, мы неохотно позировали на камеру, устав от улыбок и объектив. Пены в тот раз добавили только для видимости, «якобы она есть», но это никого уже не смутило, разве что самую малость. Та фотография, которая в альбоме была самой умиротворенной и настоящей из всех других: мы сидели, прижав колени к подбородку и обведя их руками, моя рыжеватая голова покоилась у Юльки на плече, взгляды устремлены куда-то в сторону. И она, как всегда, смугленькая, темная, а я – кремово-белая, на плечах, как и на лице, раскинулись веснушки, непослушные рыжие волосы чуть сбились на лицо. И наши черты лица ещё такие детские, невинные, что я невольно улыбаюсь, разглядывая нас. Побитая коленка Юльки сильно бросается в глаза. Она всегда умудрялась где-то грохнуться, поэтому разбитые локти и колени не были редкостью. Как маленькие дети постоянно подают, так и падала Юля, всегда шустрая и неуклюжая. Но я любила ее такой... Еще одна фотография, тоже с фотосессии, она особенно нравится моей маме. Фото сделано в поддержку первого англоязычного альбома в Лос-Анджелесе, и на ней мы с Юлькой в «символах Тату»: тяжелых ботинках, юбочках, блузочках, галстучках, но такие живые. Это главное. А потом идут фотографии с концертов во времена первого тура по СНГ. Их я просматриваю наспех, стараясь не зацикливаться. Зачем? Всё тогда было сверхнаиграно, даже вспоминать не хочется. Дольше и тщательнее всего рассматриваю фотографии из личного архива, сделанные не именитыми фотографами, а нами, папами и мамами, знакомыми и друзьями. На них не было постановок, нелепых, фальшивых взглядов, на них только самые искренние эмоции. Юлька хохочет, держась за меня, чтобы не упасть, я и Волкова с умными лицами читаем какие-то тексты, мы у меня дома, мы у неё дома, мы готовим ужин, поочередно фоткая друг друга, мы в нашей старой квартире, мы с Ваней и Кипер, мы с Галояном. Вот Юлька лезет на крышу дома, вот я играю на фортепиано, мы гуляем где-то в парке, а здесь – катаемся с Ваней по ночной Москве. Сколько же приятных моментов? Не сосчитать... Почему так важно помнить всё это? Наверное, потому, что старые фото – единственное, напоминающее о счастливом прошлом... Чем больше я накручиваю себя, тем меньше это оказывается правдой. Ведь, по сути, ничего и не случилось, и вряд ли случилось бы, если бы не моя бурная фантазия. Благо, Юле удалось прервать мой бред и потоки сумасшедших идей. Благо, что успела, иначе страшно представить, что могло бы произойти. Но ничего не случилось. Ничего не происходило. Неизменным оставался только тот факт, что она беременна. Ничего уж тут не поделаешь. Всё шло свои чередом, время не спешило и не отставало. Это я накручивала себя, придумывая несуществующие вещи, придумывая то, чего никогда не было. Но с этим пришла пора смириться, ведь еще недавно, улетая в Лос-Анджелес, сидя в аэропорту, Юля притянула меня к себе, обвивая руками талию, а я натолкнулась на ее плечи. Она вовсе не собиралась меня отпускать, зная, как хреново я себя чувствовала в тот день. И не отпустила. Я всё придумала: ничто не рушится, ничего не меняется, мы с ней как были подругами, так и остались. По крайней мере, всё так, как должно быть. А к концу июня вышла наша первая песня с третьего альбома. Медленная, лирическая и очень цепляющая композиция «Не жалей». Она, как никогда, соответствовала моим мыслям и переживаниям, всем чувствами, бушевавшим внутри. Поэтому первое живое выступление вышло пусть и волнительным, но самым искренним и цепляющим. В тот день мы выступили на «Звуковой дорожке», и тем, кто пришел, посчастливилось первыми услышать наш дебют. – Я волнуюсь ужасно! – Дрожит мой голос в микрофон, но при этом умудряюсь улыбаться и даже трусливо посмеиваться. – Ну чё, если ошибемся, мы вам микрофоны в зал протянем! – Издевается Волкова, пропуская мимо ушей рев фанов: «Юль, русская? Песня русская? Юля-я-я!» – Песня, кстати, не сложная, так что... – Я взмахиваю рукой, подбадривая народ. – Учите! Начинаются первые аккорды, льется красивая музыка, накрывающая меня с головой. Я всегда была на стороне лирики и романтики, это как раз то, что мне нужно. Немного не привычно видеть людей, которые не поют с нами, не подпевают, но, по крайней мере, они довольно улыбаются, а их руки синхронно парят в воздухе. И я вновь теряюсь во взглядах зрителей. Они такие... искренние, такие же, как и песня. Мы отдаем им свою душу, они взамен – свою. Во время проигрыша, одного из самых лирических и трогательных, фанаты, пользуясь моментом, начинают громко кричать, визжать, одобряя песню. Думаю, поэтому, едва закончилось выступление, Волкова спросила: – Как вам песня? Понравилась? И все дружно кричат: «Да-а-а!», протягивая окончание, как дети в школе. – Ну ничего, доделаем, будет еще лучше! – Улыбаюсь, радуясь успешному выступлению. Мои глаза сталкиваются с взглядом Бориса, стоящего внизу. Сложив руки на груди, наш продюсер довольно улыбается. Рядом с ним стоит такая же счастливая Оля. И я вижу, как они рады за нас с Юлькой, замечаю в их глазах надежду, желание помочь, желание сделать что-то еще лучше прежнего и не останавливаться на достигнутом. Так или иначе, мы не остановились, руки не опускались, потому что впереди ждало еще много чего. Ничто не стоит на месте, поэтому мы шагаем дальше, и совсем не важно, что ждет нас там, впереди: победа или поражение, радость или грусть, ненависть или разочарование, счастье или успех. Мы живы – наверное, это главное. Мы стали встречаться все реже, и общими местами времяпровождения остались только работа, наши репетиции и, иногда, заседания в офисе. Теперь большую часть времени Юля отдавала Парвизу и семье, а я радовала за нее, искренне желая счастья с любимым человеком. Разве можно желать чего-то другого, кроме как, чтобы твой родной, самый близкий, человек обрел счастье? Я знала, как она старалась быть счастливой, и она это заслужила. Отчаянно борясь со сном, я все еще пыталась смотреть на дорогу, пока мы подъезжали к татушному офису, собираясь обсудить готовящийся к выходу альбом. Меня разбудил шум открывающейся двери. Тут же распахнув глаза, я обратила взгляд на вошедшего. Юля. Привычные короткие волосы, как всегда аккуратно и тщательно уложенные, легкая куртка поверх белой майки, темно-серые джинсы, кеды. Самая обычная Юля. Она приветливо улыбнулась мне и, подойдя ближе, поцеловала в щеку. – Бори еще нет? – Спросила она, усаживаясь рядом со мной и попутно открывая заготовленную бутылку минералки. – Пить хочу ужасно! – Он вышел на минутку, сейчас вернется. – Я снова прикрыла глаза, сонно откинувшись на спинку кресла. Через пару минут явился Ренский. Вежливо поздоровавшись с Юлей, он опустился в кресло напротив, и ближайшие полтора часа мы втроем обсуждали некоторые вопросы касательно работы группы, ближайших мероприятий и концертов. На текущий месяц был запланирован концерт в Казахстане и съемки фильма, которые должны были проходить в Москве. Не зря же мы таскались по всем этим клубам, расписывая иностранцам жизнь столицы! Совсем не зря, у них еще есть шанс не раз переписать сценарий. Помню, как Роланд поражался, глядя на танцующих прямо на барных стойках молодых девушек в одежде, едва прикрывающей тело. Кругом море алкоголя, а самые проворные и дерзкие посетители, рискуя, запирались в туалетах, нюхая кокс, а потом выходили оттуда, расслабленные, с белой пудрой под носом, которую так и не удосужились стряхнуть. Таких на танцполе замечали сразу: дергаясь, как ненормальные, по три-четыре часа подряд, они умудрялись устоять на ногах и даже пить всё новые и новые коктейли. Именно о такой столичной жизни непременно нужно было рассказать в фильме. Отличная возможность показать, чем живет русская молодежь. Ну и, конечно же, главной загвоздкой сего творения стала любовь, сопливая и романтичная. Без юмора тоже не обошлось, но, с точки зрения жанра, фильм был, скорее драмой и мелодрама с вкраплениями триллера. Так вот, центром рассказа оказались две девушки, правда, любовная линия задевает еще и других героев картины. Любовь движет миром, как говорится. Помимо съемок, в середине июля решено было отснять концерт – он частично должен был войти в фильм. В этом есть свои плюсы – это поможет разбавить рутинную съемку, и мы снова будем петь! Обговаривалась последняя доработка песни «Белый плащик», и в перспективе, – клип осенью. Кстати, сама песня получилась неожиданной. Текст нашли там, откуда помощи совсем не ждали – на родном татушном форуме. Наткнулись на стихи некой Маши Максаковой, немного подправили текст, и вуаля – новый сингл готов. Вот так и рождаются многие хиты. Сидя за разговорами, мы незаметно скоротали время, и, когда уже собрались расходиться по домам, попрощавшись с Борисом, и вышли на улицу, я неожиданно заметила – темнеет. Неужели мы просидели в офисе всего лишь полтора часа? Кажется, прошло часа три, не меньше... – Ну что, до встречи! – Я встряхнула непослушными волосами, прилипшими к лицу от сильного ветра, и уже собиралась поцеловать Юльку на прощание. Волкова лишь рассеянно улыбнулась и отстранилась. – Может, посидим где-нибудь? – Предложила она, вздернув плечами, после чего усмехнулась и заметила. – Как в старые добрые времена. – Ты разве никуда не спешишь? – Беспокойство тут же сменилось счастливой улыбкой. – Нет. – Она вновь дернула плечами, поправляя прядь смолянистых волос, сбивающихся на лицо. – А ты? – Я абсолютно свободна. – Тогда поехали. – Юля неловко подтолкнула меня к своему белому Мерседесу, села за руль и нажала на газ. Куда мы ехали, мне, собственно, было уже не важно. Она затормозила у какого-то шикарного на вид ресторана. Швейцар, узнав в нас группу Тату, растянулся в улыбке и гостеприимно распахнул двери. Нас проводили к свободному столику и предложили меню. Спустя пять минут мы сделали заказ. – Вкусы меняются? – Лукаво усмехнулась Юлька, разливая по бокалам вино. Мне – полный, себе – четверть. Она ведь беременна... – Никогда бы не подумала, что ты перейдешь на полусухое! – Лет пять назад я сама бы не подумала. – Улыбнулась ей в ответ. – А вообще, я не отказалась бы от виски. – Можем выпить виски в другой раз. – Предложила она снисходительно и произнесла тост. – Ну что, за нас! Я молча чокнулась с ней, маленькими глотками выпивая крепкую красную жидкость. – Давно мы так с тобой не сидели... – Заметила Юля ностальгически, когда молчание растянулось на несколько минут, а блюда еще не принесли. – Нужно исправляться. – Ты права, – я неоднозначно хмыкнула, чувствуя какую-то странную скованность, – не помню, когда мы последний сидели в ресторане. – С Борисом, – девушка усмехнулась, озираясь в поисках официантки, – Помнишь, мы обсуждали второй сингл. И, кстати, я не очень довольна... – Юль! – Я прервала её на полуслове. – Давай хотя бы сейчас отвлечемся от работы и не будем говорить о Ренском! – Прости, ты права. – Она виновато улыбнулась, протягивая мне еще один наполненный бокал. – За нашу личную жизнь. – Хороший тост. – Мы снова чокнулись. – Как, кстати, дела у тебя с Парвизом? Сто лет его не видела. – Всё по-старому, все отлично. Лучше расскажи, как у тебя там? – Волкова хитро прищурилась и наклонилась вперед, будто ей предстояло услышать величайшую тайну. – У меня все тихо. – Пожала плечами, будто меня это совсем не волновано, затем опустила взгляд в пустой бокал, крутя его в руках. – А знаешь, что говорят? – Она пододвинулась еще ближе, облокачиваясь на стол, и я на секунду испугалась, что сейчас что-нибудь разобьется. – Что? – Ее тон был таким секретным, что я не могла сдержать улыбки. Я подняла голову и столкнулась с волковскими ярко-голубыми глазами, в которых поблескивали лукавые хитринки. – Говорят, что затишье обычно бывает перед бурей! – Прошептала Юля, хитро приподняв брови. – Да ну тебя! – Я легонько оттолкнула её, вернув в исходное положение. – Скажешь тоже! Так говоришь, будто я сексуально озабоченная! – Да ладно тебе, это нормально! – Быть сексуально озабоченной? – Моя брови тоже удивленно поползли вверх, и я впилась в неё взглядом. – Нет, я имею в виду, после того, как у тебя долгое время не было отношений, буря эмоций обеспечена! А может, и ураган секса! – Юлька добродушно рассмеялась, роясь в сумочке. – Просто не извращай смысл, я, вообще-то, серьезно! – Ладно, я поняла тебя. – Вздохнула я и улыбнулась в ответ. – Почему вы с Парвизом никак не поженитесь? – Не знаю, – Юля неоднозначно пожимает плечами, выуживая из сумки то, что давно искала. Хочешь? – Протягивает мне пачку сигарет. – Нет, не сегодня, спасибо. – Мягко отстраняю ее руку я, на секунду касаясь холодных пальцев, но они тут же проскальзывают мимо. – И тебе нельзя, даже не думай! Ты же не куришь, правда? Безразлично хмыкнув, она зажимает тонкую сигарету в зубах. – Всего одна затяжка… Щелчок зажигалки, затягивается. Глубоко, как обычно, и я вновь боюсь, что она задохнется, боюсь за её будущего ребенка. А она довольно щурится, глядя на меня сквозь сгусток дыма. – Неужели вы не разговаривали о замужестве? – Я искренне не понимаю Юлю. Уже второй ребеночек на подходе, а мужа нет, и вроде бы, любовь, она счастлива, но ведь Вике и будущему ребенку нужен папа! – В планах есть, но серьезно мы об этом не разговаривали. – Волкова дает понять, что не очень-то настроена общаться на эту тему, и я замолкаю. Вскоре официантка принесла наш заказ. Юля, потушив почти целую сигарету в пепельнице, тоже принялась за еду. За ужином мы, время от времени, разговаривали, пили вино и много смеялись. Такой счастливой я уже давно себя не чувствовала! Как же, всё-таки, здорово быть настоящими подругами, делиться секретами, планами и разговаривать обо всем на свете! Когда вечер подошел к концу, мы попросили счет. – Я заплачу. – Волкова заметила, что я ищу в сумке кошелёк. – Нет! – Резко вздернув голову, спохватилась я. – Почему нет? – Юля мягко улыбнулась, пытаясь схватить меня за руку. – Ленок? – Мы же не на свидании. – Улыбаюсь в ответ, доставая деньги. – И что? – Её брови удивленно ползут вверх. – Я ведь тебя сюда пригласила... – Нам платили одинаково, так что давай каждый заплатит сам за себя. – Как хочешь. – Она устало вздохнула и отсчитала свою половину суммы. – Поехали, отвезу тебя домой. Мы сели в машину и рванули к моему дому, дорогу к которому она знала, как свои пять пальцев. Благо, что ночью машин в Москве убавляется, и Юльке ничего не мешало набирать хорошую скорость. Мы снова болтали о чем-то незначительном, перебирая самые различные темы, начиная с музыки, заканчивая политикой, хотя совсем в ней не разбирались. Так, за быстротечными разговорами, я и не заметила, как мы приехали. Машина мягко затормозила аккурат возле моего подъезда, и тут Юля обернулась ко мне лицом. Мне так не хотелось уходить! Хотелось просто побыть рядом с ней, болтать о всяких глупостях, просто так, как раньше, но я понимала, что нужно идти. И все же, я, цепляясь за тонкую нить надежды, несмело предложила: – Не хочешь остаться у меня? – Пристально вглядываясь в черты её лица, трудноразличимые в тёмном салоне. – Знаешь... Я совсем забыла, что обещала Парвизу семейный просмотр фильма. – Юля виновато улыбнулась, отводя взгляд. – Зайдешь хотя бы на чай? – После минутного молчания я всё еще не оставляла надежды. – Ленок, я бы с радостью, но он меня уже заждался – пять пропущенных. – Но... Это не займет много времени. – Я сама уже не замечала, сколько обиды звучит в голосе. – Прости, давай как-нибудь в другой раз? – Она легонько коснулась рукой моей ладони, и я вздрогнула от неожиданности. – Конечно, как скажешь. – Произнесла я невозмутимым тоном, стараясь, чтобы лицо не менялось, и уже собиралась рванула ручку двери, как вдруг она схватила меня за запястье. Я вопросительно обернулась и увидела самые грустные глаза на свете, переполненные болью и собственной немощностью что-то сделать. Видимо, и вправду не могла остаться. Юля сама потянулась ко мне, мягко коснувшись губами виска. – Спасибо за вечер. И прости, что так вышло… – Ничего… – Моя рука мягко выскользнула из её, и я вылетела из машины, быстро шагая в подъезд. Только бы не обернуться... А Волкова наблюдала, как я захожу внутрь. Спиной я ощущала взгляд её глаз, которые вот-вот расплачутся. Смутно помню дни, что были дальше. Они были серыми, скучными и непримечательными. С Юлей за всю прошедшую неделю мы ни разу не встретились, даже не созванивались. Когда Борис вызывал меня в офис, она была занята, когда приезжала она – не было меня. И все так просто. Видимо, у нее имелись дела куда важнее, чем общение со мной. Но нет, я ее не осуждала её, не злилась, просто не могла этого делать, по определению. Разве можно обижаться на самого родного и дорого человека за земле? Ведь Юлька столько всего сделала для меня, а главное – научила любить, и я бесконечно благодарная ей за это. Ровно через неделю послышался звонок мобильного, совсем не вовремя – я только-только провалилась в сон. – Алло! Ленка, ты меня слышишь? – Раздался ее громкий, звонкий голос. – Слышу, – более-менее бодро ответила я, – Привет! Я была рада слышать её, даже не смотря на то, что она разбудила меня и, вообще, позвонила не вовремя. Я украдкой взглянула на часы. Почти полночь. Юля всегда отлично выбирала время для звонка, ничего не скажешь! – Как насчет предложения потусить? Сто лет тебя не видела! Выйди хоть в люди, а то, небось, сидишь днями дома, света белого не видишь! – Она заливисто засмеялась, и я беззвучно улыбнулась в ответ. – Может, лучше сходим в кино? – Слабо попыталась противостоять ей, все еще надеясь избежать шумного заведения с литрами выпивки, от которой так кружится голова. – Брось! Тебе нужно развеяться! Ты бы меня еще в библиотеку пригласила. – Подкалывает она, и я бы обиделась, клянусь, обиделась, если бы так сильно не любила её, не относилась так тепло к этой несносной девчонке, которой обидеть – раз плюнуть. – Пойдем, Ленок! – Господи, за что ты свалилась на мою голову? – Тихо просипела я, но она услышала и рассмеялась. – Чего смеешься? Когда идти думаешь? – Смирилась я, просто желая увидеться. – Сегодня! – Сегодня? – От неожиданности я даже соскользнула с кровати, опустив босые ноги на пол. – Ну да, сегодня! – Повторила она, смеясь. – Приезжай, будет круто! – Юля, время почти двенадцать! – Бормочу устало, не имея ни малейшего желания куда-то ехать. – Я уже спать, вообще-то легла, а ты тут со своим звонком, как обычно, вовремя! Ничего не скажешь! – Я пришлю за тобой кого-нибудь. Приезжай, без тебя скучно! – Говорит чуть тише, заслонив трубку рукой. – Пожалуйста! Неужели ты не хочешь встретиться? – Я хочу, но... – Тогда одевайся. Через сорок минут за тобой кто-нибудь заедет на моей тачке. – Её тон не терпит пререканий. – А сама почему не заедешь? – Поинтересовалась я. – А я уже выпила! – Звонко хохочет Волкова, затем разговаривает с кем-то, но я ничего не слышу. – За тобой заедет мой друг. Не волнуйся – он трезвый! – Снова громкий смех. – Ну, мою машину ты знаешь. Все, Ленок, целую, жду! В трубке повисли короткие гудки, не дававшие возможности одуматься, прийти в себя и что-нибудь ответить. Ну да ладно. Вяло расхаживая по квартире, начинаю одеваться, краситься, одним словом – приводить себя в божеский вид. Когда всё было готово, я выглянула в окно – Юлькина машина уже ждала меня. Быстро накинув кожаную куртку, я выбежала из квартиры. Сев на переднее сидение, я обернулась к Юлькиному другу за рулем и протянула руку. – Лена. – Я с благодарностью посмотрела на парня. Улыбка мягко тронула губы. – Спасибо, что заехал. – Георгий, – он почти невесомо коснулся моей руки, легонько сжимая в своей, но потом смешно затряс головой, – в смысле, Гоша. – Очень приятно! – Не сдержала смеха я, вспомнив старый советский фильм «Москва слезам не верит». – Ну что, поехали? Он что-то утвердительно промычал, и машина тронулась. Во время езды мы почти не разговаривали, только изредка перекидывались незначительными фразами. Гоша спросил, как мы познакомились с Юлей, в ответ рассказал историю своего знакомства, немного поговорили о его работе, пробках в Москве, о том, какое хорошее лето, и на этом разговор прервался. – Ну, вот мы и приехали. – Торжественно произнес парень и, вылетев из машины, открыл дверь и подал мне руку. Да, не вымерли еще джентльмены на Руси. Я, улыбнувшись, еще раз поблагодарила Гошу, и мы зашли внутрь. По ушам тут же ударила громкая электронная музыка, в нос просочился терпкий запах алкоголя и людских разгоряченных тел. Что ж, клуб как клуб, надо смириться. Минуя толпы людей, я уже издалека заметила до боли знакомый, беспробудно черный, волковский затылок, и уже представила взмокшую от зажигательных танцев челку. Я не ошиблась – это была Юля. Но, подойдя ближе, я заметила силуэт человека, прижимающегося к ней, обнимающего. Мне тут же захотелось подойти и сказать, что так нельзя, что дома ее ждет Парвиз, что он любит ее, а она любит его. Но, присмотревшись, я застыла, как вкопанная – это и был Парвиз. И тогда, в ту самую секунду, когда я готова была послать всё к чертовой матери, развернуться и уйти прочь, её глаза встретились с моими. Её глаза, затуманенные, пьяные, озорные, тут же немного поутихли, примирились с моими глазами. Она пошла ко мне навстречу, стараясь не выпустить из поля зрения, как раньше, когда мы пели на сцене и расходились в разные стороны. Юля подлетела ко мне, обняла рукой талию и притянула к себе, радостно целуя в щеку. Через секунду подошел Парвиз, мы тоже поцеловались, здороваясь, и решили немного посидеть за столиком, заказанным на её имя. Помимо Юли, Парвиза, меня и Гоши, с нами тусили еще несколько её друзей, имен которых я не знала. Пусть, мне все равно. Первая стопка пошла хорошо, а я ведь и не собиралась пить. Стало веселее, разговоры – смешней и продолжительней. Вскоре все мы плавно перебрались на танцпол. За всё время в клубе мы так и не поговорили с Юлей наедине. Видимо, ей было не до этого. Но я не обижалась, мне действительно было хорошо, я развеялась. Она все время крутилась около Парвиза, который, казалось, не отпускал её от себя ни на минуту. Он смотрел на неё влюбленными глазами, нежно поглаживая округлившийся животик, и она так же влюблено смотрела на него. Они выглядели такими счастливыми! Я любовалась влюбленной парой во время медленного танца с Гошей. Только в конце песни я вновь столкнулась с Юлькой взглядом. И в моих безнадежных, отчего-то немного грустных, глазах стоял только один вопрос: «Почему?». Нет, в нём не было никакой конкретики, но она без слов поняла меня, и, опустив глаза, не ответила, уткнувшись дрожащим от интереса подбородком в плечо Парвиза. Пусть будет так... В конце вечеринки, когда первые лучи солнца уже пробивались сквозь облачное небо, я попрощалась с Юлей, собираясь домой. И на секунду, на сотую долю секунды, мне показалось, что и в её голубых глазах горит беззвучный вопрос: «Почему?» Время гулянок сменилось работой. Начались съемки фильма «В поисках Тату», проходившие в Москве. Ребята, участвующие в процессе, уже освоились и чувствовали себя, как дома. Долгие съемочные дни тянулись, как ирис, но было даже интересно. Вокруг крутились новые интересные люди, которые даже при напряженной работе не давали унывать. В середине месяца был запланирован концерт в Казахстане, на который нас буквально вырвали со съёмочной площадки. Не то, чтобы мы отвыкли от концертов, но на сцене мне было как-то неуютно, хотя пение по-прежнему доставляло удовольствие. Это было, по крайней мере, странно. Странно по-прежнему стоять рядом с Юлькой на сцене, сжимая в руках микрофон, видя под сценой фанатов, у которых глаза по-прежнему горят, странно петь те же песни, в который вкладывается тот же смысл, и при этом не чувствовать практически ничего. Только грустную пустоту внутри, которая с каждым днем становится ощутимей. Может, это творческий кризис, и он скоро пройдет? Непременно пройдет, а пустота заполнится чем-то радостным и замечательным? Ведь в моей жизни таких моментов было предостаточно, и они до сих пор приключались, только реже. Но, возможно, в этом виновата я сама, возможно, я сама не давала им вырваться на свободу и заполнить странную пустоту внутри. Концерт проходит, как обычно: то в плавном, то в энергичном ритме. Затем получаем цветы, поздравления, подарки, заряд энергии. А после, совершенно измотанные, уезжаем обратно, и моя пустота внутри никуда не исчезает... К августу, когда стали снимать заключительные сцены фильма, Юлькин животик уже ясно давал о себе знать. Он аккуратно выпирал из-за, теперь уже свободных, кофточек, выставляя себя на всеобщее обозрение. Еще бы! На его месте я бы тоже ничуть не стеснялась, ведь Юля, моя Юля, даже беременной выглядела просто потрясающе, не смотря на то, что немного прибавила в объемах. Размер груди тоже набирал обороты, превращаясь в шикарные, пышные формы. В середине августа состоялся тот самый планировавшийся концерт, на котором были отсняты заключительные эпизоды. Концерт прошел тихо, без особой шумихи и суеты, даже как-то по-семейному. Нас самым шикарным образом одели, накрасили и выпустили на сцену, где мы представили новые песни из третьего альбома. И уже тогда можно было видеть, как они отличаются от песен предыдущего, да и первого, альбома. Мы почти не держались за руки и не сталкивались взглядами, не специально – получалось само собой. Лишь на песне «You and I», которая и стала главным саундтреком фильма, мы, по старой привычке, взялись за руки, но, в основном, так задумывал режиссер. Новые песни фанаты, вроде бы, восприняли на ура, но некоторые версии не были окончательными и еще подлежали обработке, поэтому объективно оценить наш труд было трудно. Третий альбом в корне отличался от предыдущего. Думаю, это и так можно было понять: все-таки, мы уже не две маленькие девочки-подростки, целующиеся на припеве ЯССУ. Но, когда фаны услышали новые песни, это стало еще очевиднее. Зная английский, можно было понять, о чём песни, отнюдь не позитивные. Они не рассказывали о нашей безумной любви друг к другу, как в первом альбоме, не были запретной, странной любовью-привязкой, чем-то очень родным, как во втором альбоме. Нет... Они были пропитаны какой-то безнадежностью, отречением друг от друга, и это было жутко странно. Даже для меня. Будто кто-то уже предвидел наш конец, будто так было суждено. В конце концов, на самой последней песне, как и было всегда, мы позволили себе расслабиться. Юлька приблизилась ко мне на проигрыше, обхватив шею руками, притягивая ближе, и я обняла её в ответ. Прижаться к ней было сложно: мешал ее животик, и я, немного расстроено, отстранилась. Она лишь добродушно улыбнулась, продолжая петь. А потом – прощание. В конце песни – снова объятия, крепкие, но, в тоже время, нежные, родные, теплые. Такие, каких было полно когда-то. Но ничего, значит, так надо... В середине сентября вышел двд «t.A.T.u. TRUTH» с того самого концерта в Питере 2006 года, когда всё еще было по-другому. Хотя к этому выпуску наша команда не имела никакого отношения, всё равно, было дико приятно, что о нас не забыли. Работа не кипела так бурно, как раньше, но это не мешало нам думать о будущем альбоме, о гастролях, концертах, наших фанатах, о Юлькином малыше, который родится через пару месяцев. Парвиз с Юлей выглядели по-настоящему счастливыми, ожидая ребенка, и я радовалась за неё, искренне поддерживая её огромную любовь к этому прекрасному, заботливому мужчине, заботясь о её семейной жизни. Со временем меня перестали мучить ностальгические воспоминания и мечты о том, что когда-то она меня любила. Нам уже не 16, и всё уже не так, как раньше... Второго октября (опять накануне моего дня рождения) начались съемки «Белого Плащика», проходившие не в самых лучших условиях – по сюжету и будущему названию альбома, снимались мы в канализации под ЛА. Холодно, сыро, ужасный запах. Даже мне становилось плохо, что уж говорить о беременной Юльке... Съемки кишели интересными событиями, да и сами по себе проходили очень круто. Снимались несколько дней подряд, с очень короткими перерывами на сон. Мой день рождения пришлось «отмечать» скромно и прямо на съемочной площадке. Задумали две версии клипа: обычная и без цензуры. Самым страшным и откровенным для меня стало, пожалуй, полное обнажение перед камерой. А когда-то я зарекалась никогда не появляться в кадре голой. Что называется, никогда не говори никогда... О нас не должны забывать. Группа Тату с самого создания жила скандалами. Юле в который раз пришлось обнажить грудь, снимаясь в душе перед «расстрелом». Кстати, в клипе я играла проститутку-инквизитора, а Юлька – жертвой жестокой политики и расстрела. Мы потом не раз заявляли непонятливым зрителям, что выступили в клипе против абортов, против убийств детей и людской жестокости. Но вряд ли нас все поняли. Разве творчество Тату когда-то было простым для восприятия? На площадке, как я уже говорила, царил жуткий холод, отвратительный запах сырости и канализации (вот тебе и «Управление отбросами»), но всё это как раз соответствовало атмосфере, передаваемой в клипе. Мне по-настоящему было жаль беременную Юльку, которую заковывали в наручники, после которых на ее нежной коже оставались громадные синяки, держали на холоде в одной тонкой белой рубашке и заставляли работать наравне со всеми. В день своего рождения я проснулась разбитой и с ужасной головной болью после предыдущего дня. Но даже это не испортило настроения. Меня поздравила вся съемочная команда, и конечно, Юля с Борисом. Вокруг была веселая, дружелюбная атмосфера. Мы проворно досняли оставшиеся эпизоды и поздравили друг друга с окончанием съемок. Почти через два месяца вышла премьера клипа на MTV, и за все это время в нашей жизни не произошло ничего интересного, о чем можно было бы рассказать. Декабрь оказался более насыщенным, чем все три месяца осени вместе взятые. Мы во второй раз появились в программе «Истории в деталях», где рассказали журналистам, жадным до сенсаций, новости группы, но, скорее, больше о личной жизни. Теперь люди лучше узнали Парвиза, Юлькину семью, планы на будущее и то, как изменилась её жизнь. Я, сидя на втором этаже ее шикарного особняка, рассказывала о планах группы, о том, как беременность повлияла на Волкову. В ту же программу вошли съемки фотосессии для мужского журнала MAXIM. Кажется, мы сотрудничали с ним не в первый раз. Всем хочется посмотреть на откровенных татушек в красивом нескромном белье, а, тем более, на беременную Юлю и её большой, круглый животик. В последнее время меня снова мучили странные сны. В одном из них я приехала к Волковой поздно вечером. Она явно была чем-то обеспокоена, но, едва я перешагнула ее порог, беспокойство, застывшее на её губах, сменилось хитрой улыбкой. Я, кажется, начала понимать, к чему клонит девушка... – Проходи. – Она широким жестом приглашает меня в гостиную. – Чего стоишь, как не родная? Улыбка расплывается еще шире, едва я делаю первые несмелые шаги в сторону просторной комнаты. – Садись. Я сейчас принесу что-нибудь выпить. – А где Парвиз и Вика? – Никто так и не спустился вниз, как всегда бывало. – Почему они не спускаются? Я им надоела? – Тихий, заразительный смех раздается из кухни. Юля возвращается с бутылкой шампанского и вазочкой фруктов. – Нет! Они уехали к родителям. Мама и меня приглашала на ужин, но я сказала, что ты должна сегодня приехать. Я неловко пожала плечами, будто хотела выразить, как мне жаль, что из-за меня сорвался семейный ужин, но она тут же отмахнулась. Разлив вино по бокалам, Волкова первая произнесла тост. Залпом выпив содержимое, я стала рассказывать ей что-то незначительное, но речь стала сбиваться, едва я почувствовала приближающуюся к бедру руку. Но я, притворившись, что ничего не замечаю, продолжила говорить. Говорить, говорить, не слушая себя, просто чувствуя её прикосновение. Дойдя до ягодиц, она мягко, плавно повела ткань юбки вверх. Но даже на это я решила не обращать внимания, до тех пор, пока ее рука не оказалась у основания ног. – Что ты делаешь? – Не выдержала я, испуганно отстраняясь. – Разве ты не знаешь? – Юлины голубые глаза тут же встретились с моими. – Соблазняю тебя... – Зачем? – Выдавливаю через силу, чувствуя, как её тонкий пальчик настойчиво упирается в меня. – Потому что я хочу тебя... Черт! Я села на кровати, тяжело дыша, жадно глотая воздух. Неужели так будет продолжаться и дальше? Ведь всё уже не то! Всё не так, как раньше! Юля лежала в роддоме со вторым ребенком, отцом которого был Парвиз, в то время, как я нервно дрожала в кровати, мучаясь этими непонятными снами. Почему прошлое не оставляет меня в покое? Единственное, что мне остается – бежать...