Арбитраж

– Ну че, Вась, – гыгыкнул Мухин, – теперь это все – твое! Они стояли перед стеклянной коробкой бизнес-центра, разглядывая почти летнее солнце, бликующее в глазницах стелопакетов. Два часа назад суд назначил компании санацию, вот только управляющим очередного этапа снова назначили Василя. После заседания он влетел к Богдановичу с ноги и без приглашения – в душе все кипело, и хотелось применить этот кипяточек куда-нибудь по назначению, например, превратить этот хитрожопый стариковский суповой набор в полноценный борщ. Богданович глянул на Василя поверх очков и поинтересовался, не охуел ли часом его лучший арбитражный управляющий, и не забыл ли, что получил в право распоряжения только многомиллионную компанию, а не весь господарский суд, чтобы ходить тут, как у себя дома. В менее радикальных, конечно, выражениях, но лицо у него при этом было такое, словно он прибивал Василя гвоздями к стенке. – Вы мне обещали, что санацией будет заниматься другой человек! – Василий Петрович, родненький, обещание юриста существует только в форме договора между сторонами. Мы с вами что-то подписывали? Нет. Я говорил, что, возможно, обойдемся малой кровью. Но вы хорошо справились, почему бы не закрепить успех? Крест ты на моей могиле закрепишь, старый мудозвон, подумал Василь, но вслух сказал: – Мне кажется, я не смогу. Мне нужен отпуск… – Отпуск – дело хорошее… только для нас, пожалуй, недостижимое. Здесь деньги на кону. И ваши, между прочим, тоже. Если не провести грамотную санацию – за ваши предыдущие услуги вам просто не заплатят. Нечем будет. Вы-то, я знаю, бессеребреник… но вы представьте лицо своей бывшей жены и друга, когда они узнают, что работали за бесплатно. Старый маразматик был прав - Ольга с Мухиным, конечно, общение с Василем никогда как источник дохода не рассматривали, но то была сознательная благотворительность, а теперь, после миллионных обещаний, оставить их у разбитого корыта было чревато расчлененкой. Впрочем, как преподнести им новость, что следующие полгода снова придется пахать на висящую спереди морковку, Голобородько тоже не знал. Видимо, придется осваивать общение со спиритической доской с другой стороны. – Неужели больше никто не согласился? – Натянуто поинтересовался Василь. – Самое страшное я ведь уже сделал. Ведь действительно, фирму по миру он уже пустил, должников собрал, процесс запустил – этот фарш назад даже Чуйко было провернуть не под силу, а раздать долги фирмы без полной ликвидации мог бы и «свой», это ведь вполне ройзманоугодное дело. Но у государства, видимо, не было доверия к «своим», а Василь по неопытности зарекомендовал себя как верный пес Неньки, готовый ради нее хоть в суд, хоть в асфальт. – И, видимо, качественно сделали. Четырем людям пытались взятку дать, лишь бы вас не назначили. Считайте, признание. Василь не знал, что делать с этим Оскаром от юриспруденции, но на предложение Богдановича пришлось согласиться. Что-то ему подсказывало, что санацию он не переживет – либо осиротевшие собственники нахлобучат, либо схватит инфаркт от бессонницы. И вот теперь он стоял перед бизнес-центром как полноправный распорядитель всего этого великолепия и мог радоваться хотя бы, что ему загодя отгрохали такую шикарную гробницу. – Это не мое, – сердито ответил он Сереге. – Я просто этим управляю. – Ну да, мопэд не мой, – хмыкнул Мухин. – Зато теперь все долги раздашь – и заживем… Голобородько сильно сомневался, что ему придется «зажить», и не был до конца уверен, что имущества компании хватит, чтобы накормить собранные им семь чудес украинского бизнеса, но Серегин энтузиазм был необорим – поэтому в здание он зашел с гордо поднятой головой, понимая, что, по всем правилам современных усыпальниц, встретят его там очень холодно. *** Юра разглядывал в зеркало синяки под глазами, собравшиеся от бессонной ночи – все-таки шутка ли, организовать четыре липовых дачи взятки за одну ночь. А до этого еще допереть надо было, хотя голова после произошедшего накануне работала все не в ту сторону. Угрозы Василя показались ему реальными – во всяком случае, с этого правдолюбца станется в качестве хобби заниматься уголовным преследованием добропорядочного пожилого человека. Связал же бог с такой мразью – а ведь вроде бы ничего не предвещало, что образуется на благодатной славянской почве такой нездоровый энтузиазм. У профессиональных юристов голобородьковского возраста уже отрастал здоровый цинизм, с которым они смотрели на все делишки своих клиентов, и арбитражники брали за правило не соваться в процессы над физиками, потому что арбитраж – дело чистенькое, почетное и сытое, а уголовка – дело экстравагантное и неприбыльное, если, конечно, ты не у кормушки. Тем более, что Васильку за это дело явно не собирались платить – не сделают же его одновременно арбитражным управляющим и госпрокурором, а если и сделают, то он от такого точно схлопнется, как карточный домик. Но кто Юра такой, чтобы попрекать человека за его хобби – всего лишь джентльмен, который не хочет жить в каземате. Поэтому бурную деятельность требовалось придушить в зародыше. У них с Яночкой уже был план, кого назначить управляющим при санации – здесь нужен был лояльный человек, который не наломает дров, и, хоть с потерями, но все-таки доведет их утлый Титаник до ближайшего Арарата. Раз остановить Василя на этапе причинения максимальной пользы не удалось, то хоть разгребать Авгиевы помои после устроенного им цирка с конями должен был толковый специалист, разделяющий, как любили писать нынче в резюме, ценности команды. Но теперь это было второстепенно, потому что патриот из Юры был никудышный, и, выбирая между делами фирмы и собственной драгоценной свободой он вдруг вспомнил о гуманизме, святости человеческой жизни и том, что деньги на тот свет не заберешь, а вот тюремный артрит и подагру – запросто. В конце концов, не для того его мама рожала, чтобы прозябал за решеткой. Поэтому Василька требовалось пристроить к делу, и лучшего дела, чем санация, было не придумать. Активов у фирмы море, запрятаны они хорошо, документов на целую Александрийскую библиотеку, будет что погрызть их книжному червячку вместо деструктивного поведения. А если потопит он весь корабль вместе с командой – ну, так тому и быть. В конце концов, Юра, в отличие от кое-кого, в камикадзе не записывался, и собственная шкура всегда была ближе и роднее, чем какие-то там ройзмановские активы. Но и сдаваться без боя не собирался. К тому же, чего уж греха таить, приглянулся ему этот сладкий кусок человечинки. А после вчерашнего бенефиса – даже двух – и вовсе стал идеей фикс. Без личной склонности таких фантазий не нахвататься, Юра знал наверняка. Когда в его кругах пошла мода на недоступные плебсу сексуальные утехи, каждая сволочь норовила посетить частный клуб и найти там экзотический опыт. Вчерашние братки, чьим культурным максимумом были размалеванные интердевочки (где «интер» символизировало от силы соседнюю провинцию), радостно клевали на Госпожу и прочие ролевые игры, но в их адаптации это довольно быстро превратилось в обыденную еблю в стремных костюмах. Лишь немногие оказались страстными любителями каблука на мошонке, но к этому числу экспериментаторов Чуйко себя тоже не причислял. Ему нравилось, чтобы медленно и красиво – и вот у Василя, с его-то безграничным терпением, Юра думал, должно получиться. Медленно растянуть напросившуюся на грех дырку, научить, за что полагается награда, а за что – наказание; дождаться, пока мальчик совсем расслабится, а для закрепления урока применить на нем пару игрушек побольше той, которой он развлекал сам себя… несмотря на свою жажду первенства, Чуйко не любил девственников. Вернее, не очень жаловал узкие щелки, с которыми требовалось ювелирная работа – семь потов сойдет, пока втиснешься; – ему нравилось, когда тело без проблем поддается, плавно и мягко. Но до такого состояния хотелось довести Василя самому… На миг даже представилось, каково это – превратить несуразного Голобородько в послушную сучку, которая будет голышом расхаживать по кухне его загородного дома, хлебать выданный мартини из треугольного бокала и призывно нагибаться, ложась грудью на барную стойку – мол, Юра, возьми, уже час хожу порожняком… чем больше этот олух дичился, тем больше хотелось его приручить. Санация, в конце концов, не вечна, и не все Юрины преступления имели срок давности – но если освоить этого мальчика в постели, то и в остальных отношениях он доверится и приручится, и можно будет веревки из него вить. Опасное, конечно, предприятие – если Юра еще раз просчитается, то на такой веревке его и повесят. Но если нет… Либидо плыло, и мечтам хотелось верить. Обычно, когда гормоны захлестывали с головой, достаточно было снять напряжение, и к Чуйко вновь возвращалась ясность мысли. Но в этот раз при одном взгляде на Яночкин контакт в телефоне его прошибало кислым духом. Он было подумал, что у него началась какая-то специфическая male-эра, но каталог красавцев на закрытом сайте эскорта тоже не радовал – взгляд сам собой искал кого-нибудь невысокого, с умными еврейскими глазками, с длинным носом, в нелепом дешевом костюмчике, не с блядской улыбочкой и чисто символическими труселями, а чтоб смотрел волком и желательно обещал съесть. Вот вам и ролевые игры, подумал Юра, усаживаясь в кресло. То, что отдается за удовольствие или копеечку, ему больше не интересно – хочется приручить дикую тварь, и чем больше дичи она творит, тем больше хочется. Градус желания рос пропорционально напору – видимо, если Василь заявится к нему с прокуратурой, Чуйко разложит его прямо на столе. Поэтому требовалось пригреть змею на груди, а для этого нужна была особая хитрость. Пришлось, как школьной кокетке, передавать судье Богдановичу записочку, да такую, чтобы ни в коем случае не решил, что девочка подкатывает. Узнай он, что для санации им нужен Василь – и кожи вон бы вылез, сам бы родил, как Исаак Иакова, но достал бы другого арбитражного управляющего. Поэтому Юра сделал вид, что хочет от общения с Василем откупиться: нашел четырех бездарей, которые зашли с ноги в четыре кабинета и предложили сидящим там лицам барыш за удаление Голобородько с поля боя. Причем лица выбрал самые ответственные – те, что обязательно сдадут. Богданович повелся, как щука на блесну, и Василек отошел Юре по решению суда. Мог, конечно, и отказаться, но вероятность была мала – если первый раз смерти не побоялся, чтобы угодить патриарху высшего господарского, то теперь и подавно не соскочит. Сердце перед новым рабочим днем пело, несмотря на усталость, как ужаленный в жопу пивень на заре новой эры. Василек, наверняка такой же неспавший, должен был явиться к нему лично, и Чуйко страсть как хотелось увидеть эту умотанную физиономию. Вот бы все было по-другому: загонять его ночью до полусмерти, а наутро бережно отвезти на родную киевскую окраину, чтобы мальчик переодел рубашечку, бросил в стирку пожеванный галстук и приехал на работу на метро, как и полагается трудолюбивому паиньке. Чтобы быть ответственным за красные глазки, за дрожащие ручки и за преждевременные морщины, которые Василек непременно бы заработал, кривясь, когда приземлялся бы отхлестанной жопкой на директорский стул. Но пока еще было рано. Сладкого подарка на Троицу не случилось – вместе с Василем приперся Мухин и принялся шуметь. Глядя на помощника, Чуйко представлял его с барабаном наперевес, потому что задолбал именно как ребенок, получивший от злых дальних родственников на шестилетие пионерское орудие пытки. Вот и сейчас, Мухин принялся флиртовать с секретаршей, громко гогоча над своими же шутками. Юра протиснулся между ним и дверным косяком в кабинет дорогого управляющего. Василь сидел в кресле, обняв обеими руками кружку со свежим кофе, и глядел, не мигая, в одну точку. Всем своим видом он иллюстрировал энциклопедическую статью о человеке, повидавшем некоторое дерьмо. – Что с вами, Василь Петрович? Или не рады новой должности? – Поиздеваться пришли? – Буркнул Голобородько. Он был совсем не так триумфален, как вчера, но отчего-то это нисколько его красоты в глазах Юры не портило. – Нечем мне вас порадовать. Жив еще. Хотя не волнуйтесь, не надолго. – А что же так? – Юра без приглашения уселся в кресло посетителя. – Неужто болит чего? – Спать хочу, – честно признался Василь. – Просто пиздец как спать хочу. – Как я вас понимаю… – почти всерьез вздохнул Юра. – Я тоже сегодня полночи не спал. – Вот как. И чем же вы занимались? – Подвиги совершал. Во имя любви. Василь замер, будто засек в комнате крадущегося нинзя. Можно было, конечно, представить, что внезапное сочетание Чуйко и любви шокировало его неподготовленную фантазию, но Юра понял, что дело в другом – именно подвиги Василя смутили. Голобородько, будто сообразив, как это выглядит, чуть расслабился и даже нахамил: – В вашем возрасте, Юрий Иванович, уже сама любовь – подвиг. Чуйко уловил грубую иронию и невозмутимо хмыкнул: – Вы бы тоже подсуетились. Мой возраст наступит быстро. – Без вариантов? – Угрюмо отозвался Василь. – Вы разве своим амбалам уже приказ не отдали, чтобы обеспечили мне вечную молодость? Это был удар ниже пояса – в том смысле, что шутки о собственной смерти из голобородьковских уст звучали, как страстный флирт. Вот уж не думал Юра, что у щелкающего всюду своим серьезным еблом мальчишки такое черное чувство юмора. – Ваша молодость, Василь Петрович, нам еще живой пригодится. – Боюсь спросить только, каким образом, – Василь сонно поежился в кресле, и у Юры снова разыгралась фантазия: вот Василек томно прикрывает глаза, ерзает на месте, стыдливо улыбается и признается, что то, что Юра с ним вчера сделал, сегодня откликается на каждом шагу. Каким образом, спрашивается… у молодости есть два специфических применения: одно из них – тяжести таскать, но Голобородько флагманом этой деятельности как-то не смотрелся, тут проще Мухина к делу приспособить; а второе – заниматься любовью, пока член стоит, и вот тут Юра мечтал немного поуправлять господином управляющим. Он хитро улыбнулся. – А это – секрет фирмы. Чуйко поднялся, расправил пиджак и уже приготовился идти, как Василь снова заговорил – как-то странно робко, будто не обозвал пять минут назад его завуалированно старым чучелом. – Юрий Иванович, погодите… Юра застыл и медленно обернулся – интересно стало, чего этот сатаненок так скромно хочет. Василь смотрел на него несчастными глазами, закусив губу, будто хотел ляпнуть глупость, да не решался – вот она, нравственная эволюция. Но вдруг изменился в лице, свел брови и решительно выпалил: – Вы должны передать мне печати, всю бухгалтерскую и иную документацию и материальные ценности. Пахнуло обломом – в прошлый раз Василь едва ли не ножкой топал, чтобы заполучить причитающиеся ему по закону бумаги, а значит, и тут изначальный замысел его был не в этом. – Вы и так знаете, где что лежит, – бросил Чуйко. – Берите да переписывайте. – Знаете, что, – вдруг взметнулся Василь – вот и топанье ножкой подъехало. – Я тут у вас не секретарь. Бумаги я подготовлю, но вы уж извольте доступ обеспечить. Капризный тон мальчишки Юру взбесил – а ведь как хорошо все начиналось. Но нет же, полезла из под ласковой сонной личины истинная юридическая суть. – Я тоже не секретарь, – фыркнул Юра. – Вон у вас, Анна Михайловна имеется. Отлепите от нее своего оболдуя и пристройте к делу. – А вы же в курсе, что я теперь могу вас уволить? – Оскалился Василек. За такое хотелось отлупить – Юра, конечно, и без этой убыточной конторы прожил бы, но пролетарские угрозы оскорбляли его как личность. – Пока я вам дела не передал – не можете, – процедил он сквозь зубы и вышел, не дожидаясь, пока в спину полетят еще какие капризы. Видимо, чтоб побороть мечтательное влечение, нужно почаще смотреть на Василька в деле, отметил себе Чуйко. Стоит тому только распушить перья, так сразу в голове вспоминаются телефончики всех наемников и сама собой сочиняется надгробная речь – мол, золотым человеком был усопший, поэтому давайте побыстрее его закопаем и место отметим крестом, а карту выкинем. Хотя, конечно, злость в себе Юра приписывал недосыпу – несмотря на все недостатки, вроде причины своего здесь присутствия, Василек был ему по-прежнему мил и все так же опасен. Поэтому нужно было заземлиться и приступать к плану. *** – Шо он от тебя выскочил, как ошпаренный? – Гоготнул Серега, заваливаясь внутрь. Василь смерил его дохлым взглядом – в отличие от него, Мухин полночи продрых на диване в офисе, и был бодр, как трехлетка. – Увольнением пригрозил, – буркнул Василь, глядя в стол. На столе лежали какие-то документы, но чтобы понять, какие именно, нужно было унять скачущие перед глазами буквы, а от этого начинала болеть голова. Тем более, что думать хотелось совсем не об этом. И не о Мухине, возомнившим себя Аристотелем при Александре, и теперь поучавшем его, как правильно в своей вотчине чертей гонять. А думал он мысль, пришедшую к нему на берегу законного забытия, в которое он провалился ночью на целый час. Мысль была определенно навеяна событиями прошедшего дня, но, поскольку парочка нейронов в голове Василя явно перегорела от чрезмерной нагрузки на электросеть, события эти выстраивались калейдоскопически. За основу были взяты два самых неприятных сюжета: уютный чатик с Содомом и повсеместное влезание Чуйко в их дела - как говорится, взболтать, но не смешивать. В случае Василевой мысли (и он, как высококвалифицированный юрист, будет всячески отрицать, что ему не приснилось) получился чудесный коктейль под названием «Порнозвезда» - он думал о том, что было бы, если бы переписка была настоящая, а если даже и не настоящая, то что бы сталось, если бы на том конце провода самым вероломным образом оказался Чуйко. Под настойчивым взором Мухина вся эфемерная сладость мысли испарилась, оставив лишь горький стыдный осадок, который Василь тщетно пытался пригасить популярным психоанализом. Наверное, думал он, все дело в слабости, которую он подспудно чувствует, но не имеет никакой возможности проявить. Ведь Чуйко - он же титан, акула, практически каннибал, а Василь в его море - маленькая Кларисса Старлинг, которая никак не может заглушить в голове голоса всяких страдающих баранов. Вот Василь и чувствует себя уязвимо, потому что жизнь у него - врагу не пожелаешь, одна сплошная нервотрепка, и поэтому мозг и воображает эту ситуацию метафорически - ебут тебя, Вася, со всех сторон, и если ты в реальности от этого удовольствия не получаешь, то вот тебе хоть во сне какое-никакое, а удовольствие. Вот только была это все брехня, понимал Василь, потому что с собой был знаком не первый год - и с той стороной себя, с которой бы вообще предпочел не знакомиться, тоже. Теперь он понимал, что это был лишь вопрос времени, когда его сумрачные фантазии обретут человеческую форму. Впрочем, насчет человеческой формы у него были обоснованные сомнения - Юрий Иванович, с его даром возникать из небытия в самый драматичный момент, больше напоминал помесь злого рока и белой горячки. - Земля вызывает Голобородько, - прогундосил Мухин над самым ухом. - Слышь, Вась, ты когда спишь, хоть падай, чтобы я на тебя время не тратил. - А? - растерянно пробормотал Василь, понимая, что пропустил минут пять невероятно ценной мухинской тирады. - Ты что-то говорил? - Говорил, блин.Пожрать предлагал и вообще. Ай, да ну тебя, - Серега махнул рукой и вылетел наружу, но его бодрая траектория внезапно оборвалась аккурат возле секретарского стола, где подкрашивала глазки Анечка. Вот уж еще одно существо, обладающее подозрительными пространственными способностями - исчезает, когда нужна, и появляется, когда не просят. Василь не удивился бы, если бы узнал, что Анечку и Юрия Ивановича им забросили одни и те же инопланетяне. Или ирландские феи. - Анна Михайловна, мне нужно организовать передачу документации, - строго велел Василь, выглядывая из кабинета. Анечка посмотрела на него так, как будто он предложил заменить всему коллективу обеденный перерыв на принудительное изъятие органов. - Мне нужны бухгалтерская и юридическая документация по фирме. Мы запускаем процесс санации. Я должен буду ознакомиться со всеми делами и понять, как организовать выплату долгов. Анечка нерешительно кивнула, и в ее взгляде плескалось такое непонимание, какое сам Василь испытывал только при виде Михи Санина за работой. Черт с тобой, решил Василь, вот только это было не благословение, а проклятие. Он и правда собирался вызвать черта, а точнее - Ольгу, которая бы выжала из этой святой простоты со стигматами из пандоровских шармов все, что им было нужно. - И Серега, никакого флирта с сотрудниками. Еще раз увижу… - Василь запнулся, понимая, что пригрозить-то ему, в сущности, и нечем. - Урою. У состояния полутрупа было одно несравненное преимущество - чтобы напугать кого-то своим видом, напрягаться вообще не требовалось. Даже такой бывалый человек, как Серега, живо поверил, что похожий на свежевыкопанного из-под земли зомбака Василь вполне может найти себе замену на позиции корма для червей. Ольга, поскольку лица его по телефону не видела, была менее сговорчива. - Вась, я что, нянька, по-твоему? Мне стоять над этой твоей… Анечкой и пересказывать ей весь первый курс университета? У меня, вообще-то, и другие дела есть… - Оленька, умоляю. Они должны передать нам все документы, но тот, кто может это сделать, не хочет, а тот, кто вроде как готов, тормозит, как старый Виндоуз. - Я могу, но это точно не сегодня. У меня по двум фирмам первички накопилось… - Оля! - Нет! И вообще, что значит - кто может, тот не хочет? Этот, что ли, твой, старый хрыч? - Да, он. - Так иди и скажи ему, что в его возрасте в «могу, но не хочу» никто уже не поверит. Ольга была в своем репертуаре - за всю ее долгую увлекательную жизнь, в которой Василь был далеко не самым тупоголовым мужчиной, в ней выработался секретный режим безжалостной яйцедробилки, когда она заочно приколачивала воображаемым каблуком чужие причинные места к любым горизонтальным поверхностям. И Василь об этом режиме знал. И даже держал где-то на задворках ума список своих любимых выражений. Вот только в этот момент подумал совсем не об этом. И снова покраснел. Ольга восприняла его молчание по-своему. - Договорились? Насядь на него и заставь. Ты у нас, в конце концов, языком работать мастер, не я. Сунь ему под нос предписание суда, пусть ручки свои загребущие к нужному делу пристроит… И прежде чем Ольга выдала очередную метафору, грозившую оборвать его безрадостную жизнь, Василь положил трубку. Если отбросить все образы, всплывавшие в голове по ходу пьесы, Василь действительно был главным, и уступить Юрию Ивановичу теперь значило бы дать себя прогнуть, и… Да блядь! В кабинет Юрия Ивановича Василь влетел, как советский гражданин в очередь за колбасой - впопыхах и готовый сражаться до последней капли крови. - Василь Петрович? А вы чего здесь? Неужели уже план санации придумали? - Нет, Юрий Иванович. Я хотел было поручить Анне Михайловне подготовить все документы, но подумал, что если вдруг возникнет заминка и начнут проверять, то лучше, если окажется, если мне все передал человек с достаточной для этого квалификацией. Вы же не хотите, чтобы она вас по миру пустила? Чуйко поднял голову и насмешливо посмотрел на Василя. - Что, ей мозгов не хватает, да? - Да, - вздохнул Василь, понимая, что этот секрет Полишинеля таить бесполезно. - Мне кажется, Анна Михайловна думает, что санация - это что-то, связанное с инвазивной медициной. - Ну, она не так уж и неправа, - Юрий Иванович ухмыльнулся, но как-то совсем не злодейски, а очень даже по-доброму. Будь Василь чуть пособраннее, он бы даже насторожился, но вместо этого испытал только облегчение. - Впрочем, я уже распорядился в бухгалтерии, чтобы они вам все сделали. - Серьезно? - Василь застыл, глядя прямо на Юрия Ивановича. - А вам над чем-то из этого посмеяться захотелось? - Нет, просто… - Ага, вы не ожидали, что я так легко соглашусь. Только вот знаете, это ведь уже ни на что не повлияет, верно? А дуться вот так по-детски - не в моем стиле. Я ведь что могу? Только вам жизнь осложнить. А вы от этого станете нервным, невнимательным… и какой-нибудь замечательный шанс санации для нас упустите. А мне оно надо? Что ж ты, черт корпоративный, тогда приму Лондонской оперы из себя разыгрывал, когда я тебя просил, подумал Василь, но промолчал. Мерзкое обаяние Юрия Ивановича заключалось в том, что, обматери он его хоть последними словами, он и бровью не поведет. Будет ему хоть бы хны, а вот у тебя такое ощущение, что в помоях выкупали. - Вам оно не надо, - согласился Василь. - Так что впредь и впрямь, избегайте такого детского поведения. Как двадцать минут назад, например. Что вам мешало сразу согласиться? - Ну, Василь Петрович, двадцать минут назад - это не детское поведение было, это я зубы показывал. Потому что то, что закон меня делать обязывает - я делаю. Но надо, чтобы вы закон с собой не перепутали и не решили, что я вам заместо Анны Михайловны. - Здесь, к вашему сожалению, и есть закон, - твердо ответил Василь. - А если же какие-то мои задачи вы сочтете недостойными вашего статуса - делегируйте. Я разве запрещаю? - Как скажете, Василь Петрович, как скажете, - Юрий Иванович пожал плечами и откинулся в кресле. На своем кожаном троне он выглядел куда уместнее, чем Василь на том, что унаследовал от Карасюка, практически царственно. Василь в его кабинете смотрелся эдаким Швондером, который пришел уплотнять профессора Преображенского. - Нынче же времена пошли… чтобы по закону, все, как положено, да? - Он подмигнул, будто уж они-то с Василем точно знали, на что и кем положено в родном законодательстве. - Это в девяностые закон вертели на… впрочем, что уж я, вам, наверное, не интересно. Вам в девяносто втором сколько было лет? Десять? - Четырнадцать, - прохрипел Василь, застигнутый врасплох вопросом. - Молодой вы, - хмыкнул Чуйко. - Мне четырнадцать было… ох, черт возьми, уже и не вспомнить. А вот в девяносто втором мне было тридцать два. Меньше, чем вам сейчас даже. - Это вы сейчас к чему? Мне дать вам снисхождение, как пенсионеру? - А вот хамство, Василь Петрович, вас не красит. Я о том говорю, что я в тридцать два полной жизнью жил, а не гробил себя на работе, как вы теперь. Вернее, гробил, но тогда и смерть была другая, знаете ли. Быстрее и в чем-то приятнее. Василь изо всех сил думал о баллистике. В частности - о траекториях шальных пуль, которые могли бы быть немного точнее и заранее избавить его от этого странного разговора. - Вы снова мне угрожаете? - Да бог ты мой, Василь Петрович, какие угрозы! Я наоборот, вам сочувствую. Что вы, полный сил молодой мужчина, гробите себя в наших бумажках. Вы хоть жить успеваете? - На полную катушку, Юрий Иванович. Вчера вот в ресторан ходил. На Ильинской, знаете такой? Очень рекомендую. - Да? А я вот слышал, там не очень. Крысы, - Чуйко улыбнулся так, будто на Ильинской крысы были так себе и он знал в Киеве ресторан, где крыс готовили значительно вкуснее. - А есть места и получше. И занятия поприятнее. Он, к неожиданности Василя, поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, медленно и без всякой траектории начал приближаться. Василь только наблюдал за этим упражнением в вольном стиле и почти зажмурился, когда Юрий Иванович прошел неприлично близко, обдав его ароматом дорогущего одеколона, а затем направился к панорамному окну. - Вы, Василь Петрович, как отдыхаете? Василь не сдержался и, пользуясь тем, что Чуйко в данный момент созерцал не его, а Киев, закатил глаза. Единственный отдых, который случился у него за сутки, он провел в компании фантазии о вот этом вот джентльмене, который теперь и наяву не вызывал у него ничего, кроме зубодробительной усталости. Впрочем, с таким режимом отдыха усталость у Василя вызывало даже собственное дыхание. Он не понимал, почему до сих пор продолжает этот разговор. Он вовсе не чувствовал себя змеей, которая послушно крутится перед факирской дудочкой, но что-то его все-таки удерживало. Возможно, отдыхал он именно так - занимаясь порожней болтовней. Эх, Василь, Василь. Упустил момент, когда пикировки с Чуйко перестали считаться работой. - Когда отдыхаю, я сплю, Юрий Иванович. - С кем? Вопрос был настолько нахальный и неуместный, что Василь опешил. - Один, - а потом сообразил, как жалко это звучало, и добавил, - сон, Юрий Иванович. С закрытыми глазами. Отдых. А вообще, это не ваше дело. - Простите мне мою наглость, но просто по вашему убитому виду вовсе и не скажешь, что ночью вы и впрямь спите в том смысле, в каком сказали. И я позволил себе надеяться, что вы хотя бы развлекаетесь, а не работаете ночи напролет. Но, видимо, здесь мы квиты - вы отбираете у нашей фирмы все, а она взамен отбирает все у вас. Пока Чуйко выдавал эту тираду, расположение сил на доске изменилось - он повернулся, прошел пару шагов и оказался так близко, что если бы весь его пиджак был расписан мелким текстом, то даже бы близорукий Василь смог бы его прочитать. Он возвышался над Голобородько - не драматически, но все же представительно так возвышался, - стоял, расправив плечи, и распространял вокруг свои проодеколоненные флюиды. Мозг Василя в нынешнем угнетенном состоянии был не слишком восприимчив к запахам, но этот проигнорировать не мог - от Чуйко пахло, черт возьми, красивым богатым мужиком, и если бы этот мерзавец сам пять минут назад не признался в собственной ископаемости, по запаху Василь ни за что бы ее не засек. От этого манящего запаха жутко хотелось продышаться, но он был везде, окутывал плотным облаком, и, сколько бы Василь не втягивал воздух, вдыхал он только блядский букет «непредвиденно сексуальный коммерческий директор». Это ж надо было, из всех престарелых соотечественников, похожих на плод запретной любви Ларри Кинга с «Запорожцем», нарваться на скроенного по европейскому образцу. - Вы так заботливы, Юрий Иванович, - сдавленно пробормотал Василь. Сдавленно это вышло в основном потому, что он старался не дышать. - Еще немного, и я начну думать, что вы хотите мне помочь. - А вам требуется помощь? - Чуйко был все так же невозмутим. - Возможно, - Василь смиренно поджал губы. Несмотря на общий либеральный склад Василя как гражданина, кое в чем он был готов согласиться с коммунистами: бытие действительно определяет сознание. Мама о таком говорила проще - с кем поведешься, от того и наберешься. Поэтому Василь уже совсем не удивлялся, что, проведя столько дней бок о бок с великим притворщиком Мухиным, строгой, как шипастый ошейник, Ольгой и хитровыебанным, как вся постсоветская жизнь, Юрием Ивановичем, он и сам стал склонен к некоторого рода авантюрам. Его ответ явно застал Чуйко врасплох. Тот помолчал слишком заметную секунду. - Какого рода? Василь сбавил голос на полтона: - Сначала обещайте, что поможете. Чуйко усмехнулся. - В меру моих скромных возможностей. - У вас вовсе не скромные возможности, - еще тише сказал Василь. - Обещаете? Теперь Юрий Иванович почти не улыбался. Он явно был заинтригован. - Ну, черт с вами, - фыркнул он. - Обещаю. Василь помедлил. Если уж фартило, то надо было выжимать до конца. - Ну, и что же вам требуется? - не выдержав театральной паузы, спросил Юрий Иванович. - Деньги? Машина? Девочки? - Нет, - теперь Василь говорил едва ли не шепотом. - Ничего из этого. Юрий Иванович, если вы и правда хотите мне помочь… Он нарочно сделал шаг вперед - тот самый единственный шаг, который еще можно было сделать, не распластавшись по статной фигуре Чуйко, как рыба-прилипала по днищу лодки. - … то пожалуйста, соберите всю дебиторскую задолженность компании в ближайшие две недели. Я буду вам очень признателен. Резко развернувшись на каблуках, Василь наконец-то позволил себе ехидную ухмылку. Чуйко явно опешил, потому что не стал его останавливать и даже не бросил вслед ни одной издевки. Коммерческий директор этого дантевского заповедника, может, и был настоящей акулой, но, говорят, даже акулу можно отпугнуть, если вовремя щелкнуть по носу. *** Юра рвал и метал. Внутри себя, конечно, и сохраняя снаружи невозмутимый экстерьер, потому что не пристало взрослому человеку вести себя, как ребенок. Он же сам почти так и выразился - ровнехонько перед тем, как Василек нахлобучил его, как пятилетку, посулив сладкое. Наверное, нужно было сильно повредиться рассудком, чтобы поверить, что этот дохлый юристик решит добровольно сыграть главную роль в мелодраме по мотивам порнухи с тегом «офис». Хотя Чуйко и сам хорош - и требовалось ему этот цирк устраивать. План ведь был простой и почти беспроигрышный - устроить Васильку средней тяжести геморрой, а потом, когда он прискачет с сердитым видом, развести руками и сказать, что-де все уже сделано. Пассажи про отдых были отсебятиной, и, как и любой плохо продуманный экспромт, вышли боком. Дебиторская задолженность, мать ее дери. Им должны были только те компании, которые тоже ходили под Ройзманом, и Чуйко, когда тщательно планировал, кто и сколько будет ему задолжать, вовсе не рассчитывал когда-либо требовать деньги обратно. Дебиторская задолженность тем и хороша, что имеет маленький срок давности - повисит, глаза помозолит, да и сама отвалится. А на ее месте вырастет новая, сочная, наваристая, которую тоже со временем можно будет списать. Но теперь выходило, что Юре придется отправиться на чахлые грядки и дергать за вялую ботву, потому что, черт возьми, главный приказал. Причем не тот главный, договор с которым подписан кровью, а какой-то мелкий умник, которого следует пороть, а не слушаться. Юра, конечно, заказал себе список должников - скорее для виду, потому что и так назубок помнил, кто и сколько ему торчит, - и укатил к Яночке. В небесном департаменте, который занимался молитвами прожженных грешников, явно раздавали индульгенции, потому что стенания Юры были услышаны и в этот день Яночка была на рабочем месте, а значит, максимум совершенно не нужного Чуйко сейчас женского внимания мог быть сведен к небрежному поглаживанию брючины нежной дамской лодыжкой. - Дебиторка? - Яночка хмыкнула. - Отличная идея. Здоровья погибшим, что я могу сказать. - В смысле? Хочешь сказать, ее придется собрать? - Ну, KPI закрывать не обязательно, но тут ты лучше меня разбираешься, - теперь она ухмыльнулась совсем неприятно, почти зловеще. - Но завалить это задание сложнее, чем выполнить. Тебе нужны очень правдоподобные объяснения, почему долги нельзя выплатить. - Это я тоже без тебя знаю, - угрюмо огрызнулся Юра. - А что-то более приятное ты мне сказать можешь? Они сидели в тихом закутке летней веранды кофейни, располагавшейся на первом этаже торгового центра, в обители грязных фильтров и разогретых замороженных блинов. Если бы не обязательная для Яночкиной службы конспирация, Юра бы в жизни сюда не сунулся. - Ну… - протянула она загадочно, и Юра почувствовал тот самый максимум, который предполагал - выскользнувшая из туфли Яночкина ножка в тонком летнем чулке настойчиво поползла вверх по его голени. - Могу только компенсировать вредные условия труда. Юра сидел, как истукан, понимая, что ему эта компенсация до лампочки. Его даже бесило, что вся Яночкина полезность в этот момент выражалась лишь в том, что она женщина. Как раз это-то ему сейчас и было без надобности. Будь Юра слегка моложе, его мозг бы подставил к ситуации очередные теги из порно: «soft» и «секс с арбитражным управляющим». Вот только выдача по тегу была абсолютно нерелевантная. - Мне вопрос решать надо, а не компенсировать, - недобро ответил он. - А то мне серьезные люди… компенсируют. К черту Яночку, подумал Юра, вставая и кидая на столик какую-то слишком крупную купюру, которую тут же пришлось прижать сахарницей, чтобы не сдуло. Красивого жеста не вышло, да еще и Яночка выглядела обиженной. Как говорится, не в аду фурии страшнее… … страшнее, чем больной на голову бессеребреник, который занимается вашей санацией, думал Юра по дороге обратно. Потому что любая женская месть казалась ничтожной по сравнению с тем денежно-кредитным адом, в который его пытались загнать. Все оставшееся время рабочего дня Юра старательно прокручивал в голове схемы, некоторые из которых уже успел подзабыть. Ведь обычно все было просто - нарисовал долг, посвятил в тайну всех причастных, пригрозил ноги вырвать, если напортачат, а потом проверил и выдохнул. А теперь приходилось раскручивать собственные замыслы, которые Юра и все кормящиеся его умом люди ценили в первую очередь за то, что их невозможно раскрутить. В позе монаха-философа, корпящего над неразрешимым вопросом возможности зла в божьем мире, его и застал Василь. Глядя на его фигуру, всплывшую в дверях на фоне привычного коридорного сумрака, Юра понимал, что вопрос зла в этом мире не самый наболевший. Куда больше его беспокоил вопрос неуемного добра, способного превратиться в занозу в заднице любой божьей твари. - Ну что еще, Василь Петрович? - Я за документами. Вы обещали передать. Уже половина девятого… Юра взглянул на часы. - И правда, - никакие документы он, конечно же, не подготовил, и даже не вспоминал. - Вы извините, Василь Петрович, но я… заработался. С дебиторкой вот разбираюсь. Как вы просили. Василь помолчал и потоптался в дверях. Если бы Чуйко оперировал таким понятием, как совесть, то предположил бы, что Василька она в этот момент слегка пожевывала. - Так не обязательно же… в один день. - Тут одним днем и не отделаешься, - по-честному ответил Юра и тяжело вздохнул. Бульдожью хватку голобородьковской совести надо было подкармливать. - И все же я бы предпочел сначала получить документы, а потом уже дебиторку. В порядке приоритетности. Вот же жук, а! Ну, если даже у такого ангела, как Василь, от страданий пожилого человека совесть не вспыхивала, то это слово из лексикона можно было вычеркнуть напрочь. - Не все здесь роботы, как вы, Василь Петрович, - буркнул Чуйко. Даже в самые тяжелые времена он предпочитал давать себе отдых. Впрочем, половина девятого - время детское, особенно если детский сад в офисе еще не закрылся и во всем своем полутораметровом великолепии стоял в дверях. Про полтора метра Юра, конечно, загнул, но глазомер математика подсказывал, что погрешность тут не больше десяти процентов. - Не думал, что такая мелочь вызовет у вас сложности. Вы ведь коммерческий директор. И я не думал, что ты, мелочь, столько проблем принесешь, подумал Юра. Но все-таки загляделся - он мог сколько угодно мысленно проезжаться по внешним данным своего мучителя, но это совершенно не отменяло того, каким красивым и гармоничным он выглядел, даже в этом задрипанном костюмчике из ближайшей клоаки с убойным неймингом типа «Чоловічий одяг». Бедра, мать его, узкие, но задница крепкая, это Юра запомнил. Наверняка полжизни работал, как заведенный, вот и постареть забыл, потому что у других при таком образе жизни вырос бы живот или бабская корма, и наоборот, исхудал бы до такой степени, что из Египта бы уже позвонили и попросили вернуться назад в гробницу. А Василек в тени выглядел, как двадцатилетний. Худой, юркий, и наверняка гибкий, зараза. И глазки темные, влажные - Юра видел, как они блестят. С таким мученическим лицом, да поставить бы его на колени, подумалось Юре. Погладить по взлохмаченной темнявой башке, приласкать, прижать к бедру, сжав в кулаке волосы. Если хочешь, Василь Петрович, свои документы, то сначала уважь, возьми в рот. И когда мальчишка будет в ужасе разглядывать Юрин стояк, можно будет спросить удивленно - да ладно, господин арбитражный управляющий, неужели никогда о таком не думали? А мне казалось, думаете регулярно. Где-то у меня даже завалялся отчет об активности, с которой вы думаете о том, как вас дерут в задницу. Хотя «активность», конечно, в этой ситуации слово не самое уместное. - Юрий Иванович? - позвал настоящий Василь, и Юра вздрогнул, потому что замечтался. Вот тебе и мозг математика - одни слюни. - Так мне документации сегодня ждать? Я, если что, еще здесь буду, часов до одиннадцати. - Да идите вы к черту, - пробормотал Юра вполголоса и поднялся со своего места. - Не ждать. Бухгалтерия не успела все собрать. Там документов - вагон и маленькая тележка. Такое, знаете ли, по щелчку не делается. - Это плохо, - пробормотал Василь, но Юра понимал, что уже отбрехался. Один черт, что завтра он, скорее всего, получит просто несколько отчетностей и Голобородько язвительно проедется по его великим обещаниям. - Но бог с вами, давайте завтра. Он перемялся с ноги на ногу, и Юра удивленно посмотрел на него. Обычно Василь вылетал из его кабинета, как пробка, а сейчас жался, как школьник. - Вам еще что-то нужно? - Да вот думаю… шли бы вы домой, а? - Вы меня выгоняете? - Нет. Просто… вы уставшим выглядите. Уж не твоей, Василь, корове об этом мычать, подумал Юра, она и так уже в кладбище домашних животных по самое му-му. Но тон приходского священника, которым Голобородько это выдал, Юре понравился. Значит, все-таки совесть у этого ангелочка все же ворочается. - Знаете, я и впрямь устал. Санация эта… - Так идите. Завтра продолжите. Я, честно говоря, бояться начал, как бы вас инфаркт не хватил. Вы так старались тут все запутать, что без вас тут черт ногу сломит. Вот же мерзавец! После такого Юра был готов из чистого принципа сидеть до полуночи, демонстрируя свою работоспособность, но понял, что и это форменное ребячество. Больше всего действительно хотелось домой - выпить, принять душ и хорошенько подрочить на эту пронырливую жопу в дешевых брючках. Юра вздохнул, ввел компьютер в режим сна и решительно поднялся с места. - А вы правы, Василь Петрович. Вижу вас - и сердце бьется чаще. Тут и до инфаркта недалеко. Василь вздрогнул и сделал неаккуратный шаг назад, как будто чуйковское пламенное признание с размаху влетело ему прямо в ребра. Юра хмыкнул и подошел ближе. - Из кабинета выйдем, или тут заночуем? - вкрадчиво спросил он, опираясь рукой на дверной наличник. Василь растерянно взглянул на него своими влажными блестящими глазками, и в его взгляде Юре почудилась такая бездна безысходности, с какой в пору лишь в прокуратуру и к стоматологу. Потом до Василя, видимо, дошло, что можно все-таки выйти, причем озарило с такой яркостью, что он, наконец-то придерживаясь сценария, умчался, как подорванный. По пожарной лестнице, не дожидаясь лифта. - Доброй ночи, Василь Петрович! - крикнул Чуйко ему вслед, а в ответ ему хлопнула дверь между этажами. И тогда Юра подумал, что в случае Василька его пожелание выглядит, как оксюморон.