Семейная тайна

Я думаю, что никогда бы не открыл эту сторону жизни моей семьи, если бы не забыл электрогитару. Осенью, когда морской ветер уже не так ласков и заставляет зябко поёживаться, я отдыхал на северо-западном побережье Ютландии, в Карстенборге, имении моего деда неподалёку от Хантсхольма. Карстенборг – замок-недомерок, как полупрезрительно именует его моя мать. За всю свою долгую историю, насчитывающую без малого шесть веков, он ни разу не выполнил той военной функции, ради которой и возводили замки. Карстенборг не штурмовали шведы, не осаждали наёмники Ганзейского союза, над ним не летали английские ядра, а во время Второй Мировой немцы объявились тут лишь однажды и, проведя ночь, уехали на утро. Его долгую и несложную жизнь можно отследить по мемуарам моих предков, да по записям хронистов: в таком-то году сгорела конюшня, в таком-то обрушился хозяйственный флигель, тогда-то граф такой-то полностью всё перестроил. В итоге, в наследство деду достался миниатюрный, аккуратный замок из белого камня, с семью невеликими пятиугольными башенками и небольшим внутренним двориком. Шли годы, из фамильного гнезда в своё время улетели мой отец, его сестра и брат. Карстенборг опустел. — Вечером ты мог обойти все этажи и не встретить ни одной души, - рассказывала мне бабушка. — Экономка и дворецкий уходили в свой флигелёк, а садовник на велосипеде возвращался в деревню. Было очень неуютно, особенно зимой. Ветер гуляет в дымоходе, старый клён стучит в окно своей корявой рукой, царапает, скребётся сучьями. Свет горел только в библиотеке, где работал твой дед. Мне было страшно сидеть одной в другой комнате, и я приходила к нему читать или вязать у камина, считая минуты, когда он начнёт зевать и можно будет уговорить его пойти спать, чтобы закончить этот жуткий вечер. Как-то мне удалось подложить ему в голову идею, что мы могли бы получать деньги, принимая туристов. Рядом леса, море, знаменитые ютландские дюны - мало ли желающих? Она помолчала какое-то время, вспоминая свою старую тоску, и, вдруг, по-хитрому улыбнулась мне и, чуть наклонившись ко мне из своего кресла, шёпотом попросила: — Только не говори деду, что я тебе это рассказала – он меня поднимет на смех. Пусть это будет нашей маленькой тайной, хорошо? Сейчас, заново переосмысливая всё, что она говорила и как она себя вела, я понимаю, что сохранять покров тайны для неё было делом повседневным. Если бы тогда впопыхах я не оставил свою электрогитару в спальне и не вспомнил о ней, когда машина увезла меня недостаточно далеко, чтобы я мог махнуть рукой и не возвращаться, я бы не заметил священника, идущего в замок. Я бы не попросил шофёра остановится и не предложил бы святому отцу свою помощь, а он бы на неё не согласился. Мы бы с ним не разговорились в дороге и в замке, и я бы не узнал очень многое, что теперь не даёт мне спокойно спать. Ох уж эти бесконечные «если бы»! Я уезжал перед ужином, надеясь к полуночи быть в аэропорту Копенгагена. Едва Карстенборг скрылся из вида, на меня снизошло то озарение человека, мучавшегося осознанием того, что он забыл нечто важное и, наконец, вспомнившего что. — Моя гитара! — взвыл я, хлопнув себя по лбу. — Я забыл гитару! Аксель, шофёр моего деда, хмыкнул и, поджав губы, потёр острый подбородок. Вместо того, чтобы сказать что-то банальное в духе «вас предупреждали об этом» или «вам стоило быть внимательнее», он произнёс лишь: — Развернусь на ближайшем перекрестке. Ближайший перекрёсток подвернулся минут через пять. На развилке стояла одинокая фигура, кутавшаяся в чёрное, и с некоторой растерянностью смотрела на расходящиеся в разные стороны дороги, видимо, не зная какую из них выбрать. Подъехав поближе, я разглядел на путнике чёрную сутану, белый воротничок и широкополую шляпу в руках, каких не встретишь у здешних пасторов. Католический священник! Здесь, в датской глуши! Я слышал, в городах покрупнее имеются католические общины и число их (о чудо из чудес!) растёт год от года. Но увидеть его тут!.. — Притормози, — попросил я Акселя. — Добрый вечер, отец, — я открыл окно и поздоровался с ним на английском. — Добрый вечер, — он слегка присел, чтобы видеть меня. На взгляд, мужчина уже перешагнул полувековой рубеж, но седина ещё не вполне твёрдо обосновалась на его висках. На непокрытой голове я не заметил тонзуры – или её уже не бреют? Белозубая улыбка на открытом и благожелательном лице, внимательный взгляд умных глаз, от которых не утаишь греха на исповеди. В моём воображении, настоящий католический священник выглядел именно так. — Простите, — начал он. — Я немного заплутал. Мне нужен замок Карстенборг. — О, так вы один из гостей моего деда? — Что-то вроде того. — Вам нужна дорога, по которой мы приехали. Аксель, мы можем подвести святого отца? Шофёр пробормотал нечто невразумительное и пожал плечами. Предубеждения потомственного протестанта. — Садитесь, отец, мы вас подбросим. — Но вы, должно быть, только что покинули его… — Нам всё равно нужно вернутся, — сказал я. — Садитесь. Священник подобрал стоявший у его ног на земле чемоданчик и залез на заднее сиденье, громко хлопнув дверцей. Заметив, что Аксель скривился, он легко дотронулся до его плеча и тихо извинился: — Простите, я, кажется, хлопнул слишком сильно. Тот не удостоил его ответом. — Поехали, — сказал я. Аксель выкрутил руль старенького «форда» – дедова любимца – и вернулся на старую дорогу. Отец с любопытством смотрел в окно. — Вы впервые в Карстенборге? — спросил я его. — Нет. Я уже был тут много лет назад, — он меланхолично улыбнулся. — Как всё изменилось… Когда я уезжал из замка, тут стоял амбар. — Давненько вы тут были, — хмыкнул я, едва успев заметить почти заросшую тропинку, ведущую в никуда. — Его разобрали лет двадцать назад. — Да… Как летит время, — тут патер как-то вздрогнул и повернулся ко мне, снова улыбаясь. — Мне нет прощенья – я забыл представится. Отец Гийом Морио. Я назвал себя и Акселя, пожал отцу Морио руку. Мы разговорились, в сущности, ни о чём. Морио убедился, что моя бабушка всё также командует тем же садовником, что замок стоит на своём месте и библиотека деда всё растёт. Для себя я узнал, что в родном для патера Провансе погода ещё чудесна, в Риме, на его взгляд, душновато, а епископ Копенгагена довольно милый старичок. Когда мы подъехали к Карстенборгу, осенние сумерки уже набрасывали своё покрывало на буреющую равнину перед замком. В высоких окнах горел свет, а небольшой прожектор подсвечивал на Высокой и Северной башнях развивающиеся на ветру Данеброг и графский штандарт моего деда. «Форд» заехал во внутренний дворик через единственные ворота и остановился у небольшой, в пять ступеней, парадной лестницы, выглядевшей в вечерней полутьме не слишком приветливо. На встречу нам, подобрав подол платья с нынче модным скромным цветочным орнаментом, спускалась бабушка. — И не думай, что я отпущу тебя в ночь! — без обиняков заявила она мне. — Пускай другие ездят по ночам, мне хватило того раза. Несколько лет назад мой дядя попал в автокатастрофу и чудом остался жив. С тех пор кому-либо было запрещено уезжать от них ночью. Мне насилу удалось уговорить её пустить меня в этот раз, но, кажется, всё напрасно. — Но, бабушка, билеты… — я предпринял слабую попытку. — Аксель позвонит и вернёт их или обменят на завтрашний, дневной, рейс, —решительно произнесла она, не оставляя мне шансов. Тут в поле её зрения попал священник, скромно стоявший у машины: — Отец Морио? Какой сюрприз! — Графиня Карстенборг, — патер легко поклонился. — Годы как будто обходят эти места стороной. Время не властно над вами! — Ох, отец Морио, — бабушка сделала жест рукой, отмахиваясь от комплемента. — Если бы ваши слова были правдой, вы бы видели перед собой двадцатилетнюю девушку, только что из-под венца. — Кто сказал, что я её не вижу? — сверкнул улыбкой отец. — Лесть – это грех, патер, — бабушка погрозила ему пальчиком. — Но пройдёмте внутрь. Вы опоздали на ужин, мы только что закончили. Оставьте вещи, Аксель их заберёт. Я попрошу подать еду в кабинет графа, думаю, он не будет против. — Как будто у него есть выбор, — хмыкнул я. — Действительно, — кивнул Морио. Видимо, он тоже имел представление об их отношениях. Мы прошли сквозь массивные дубовые двери в холл, обитый планками тёмного дерева, отсвет на которые бросала старая люстра богемского хрусталя. Войдя, мы столкнулись нос к носу с одной из бабушкиных гостей – начинающей итальянской оперной дивой, проводящей здесь небольшой отпуск. — Отец Морио, эта прекрасная девушка – обладательница одного из лучших молодых голосов Италии, она подаёт большие надежды. Сеньорита Мария Патриция Ферреро – отец Гийом Морио, — представила их друг друга хозяйка. — Сеньорита, — кивнул священник. — Отец, — Ферреро, как истинная итальянка, благочестиво поцеловала протянутую руку. Улыбаясь друг другу, мы разошлись. Я слышал, как хмыкнула певичка. Почти наверняка это хмыканье относится на счёт Морио. — Ненавижу её духи, — сморщившись, пробормотала бабушка и прижала платок ко рту. — Слишком резкие, слишком яркие, слишком сладкие и слишком много. Сколько она их на себя выливает? Это же просто неприлично! — Графиня, — вкрадчиво произнёс патер. — Это было несколько… — Да, отец, я знаю, — устало вздохнула она. — Грешно. В конце концов, она платит. И знали бы вы сколько платит. Только между нами: она обещала выкупить для нас ложу в «Ла-Скала» на весь сезон! Можно было бы и простить ей эту странность, но это выводит меня из себя. Ох, отец, простите меня, я стала такой раздражительной в последнее время. Морио кивнул головой. Бабушка вела нас по этажам, увешанным старинными портретами, пейзажами, натюрмортами, оружием. Карстенборг никогда не мог пожаловаться на скудность убранства. — Это что, Ван Гог? — спросил Морио, указывая на одну из картин. — Это что, епископский перстень? — спросила графиня, показывая на сверкнувший в отблеске люстры камень на указующей руке священника. Они оба несколько оторопело уставились друг на друга, а потом рассмеялись. Наконец, бабушка сказала: — Пойдёмте, отец, вы, должно быть, умираете с голоду. Графская библиотека, она же кабинет, располагалась в Высокой башне и занимала два этажа, объединённых в одно пространство большим окном, разбитому на маленькие квадратики – дань памяти старым векам – служившему причиной зимних холодов. Два этажа книжных полок, два этажа любимых книг, начиная от рукописных летописей первых датских монахов и заканчивая XX веком. Самым поздним дополнением были сочинения Агаты Кристи – одной из любимцев графской четы. Предыдущими была «Сила и Слава» Грэма Грина на языке оригинала, подписанная самим автором и полное собрание сочинений Ивлина Во. Разумеется, были и ещё книги, но они расставлены по всему дому; места же в библиотеке удостаивались только лучшие из лучших. Напротив окна горел тот самый камин, у которого бабушка вязала и выпестовала план превращения родового замка в «элитный постоялый двор», как выражался её супруг. Слева от очага стояло большое бюро графа, за которым он проводил львиную долю вечеров. Однажды бабушка сказала мне, что если бы от всего Карстенборга осталась только Высокая башня, то дед был бы в два раза счастливее, зная, что не нужно заботиться об остальном замке. — Располагайтесь, отец, — графиня махнула в сторону кофейного столика, притулившегося у очага. — Я сейчас распоряжусь. Мы уселись и не услышали, как она вышла – бабушка не любила хлопать дверьми, считала это моветоном. — Н-да, — протянул Морио. — Я уж и забыл, как прекрасно она выглядит. — Вы про библиотеку? — уточнил я, устраиваясь в английском кресле. — И про неё в том числе, — хмыкнул священник. Я улыбнулся двусмысленности сказанного. Патер уставился в огонь. — Как вы с ними познакомились? С моими дедом и бабушкой? — я, наконец, набрался смелости задать интересовавший меня вопрос. — О, это была забавная и довольно долгая история. — Мне спешить некуда, отец. Билеты сданы, — я пожал плечами. — Что ж, — начал он, вздохнув. — Нас познакомил один знакомый ювелир. Это было лет …дцать назад. Я получил тогда наследство, от тётушки, да упокоит Господь её душу, — он перекрестился. — Никто, даже её душеприказчики, не знали, что я получил. По завещанию я должен был сам во всём разобраться. Моя тётушка была довольно экстравагантной, любила эпатаж. Я не особо удивился, когда обнаружил у неё сейф, полный драгоценностей. По сути своей, большинство из них были простыми бирюльками, но тот мастер распознал несколько действительно стоящих вещей, не слишком больших, но, впрочем, довольно ценных. А граф с графиней тогда искали достойный подарок, эм-м, одной весьма влиятельной и известной персоне далеко не простых кровей. Ювелир знал нас каждого по отдельности и устроил встречу. — На деньги за эти украшения вы купили епископский перстень? — ещё один миф про Ватикан оказался верным. Всё там можно купить. Морио заливисто расхохотался. — О Боже, — выдавил он из себя после пары минут безудержного смеха. — Боже правый, я был тогда… ха-ха… Примерно ваших лет… Я… я заплатил этими деньгами за обучение… В семинарии… Боже, — он утёр выступившие слёзы. — Да никто в жизни бы не дал епископской кафедры желторотому юнцу, к тому же без сана!.. Ох… Он расправил сутану и обессилено откинулся на спинку дивана. — Что же мешало вам воспользоваться ими после? – идея больно уколоть Церковь её старым грешком не отпускала меня. — Молодой человек, вы, видимо, не понимаете, как ведутся такие дела, — Морио покачал головой. — Так объясните мне. — Это, - он повертел рукой с перстнем на длинном пальце. — Я получил два года назад. Да, я заплатил за него, но моя плата другого рода и, как мне кажется, она оказалась недостаточной. Отдайте кесарю кесарево, а богу богово. Не сказал бы, что его ответ меня удовлетворил. Нас прервало появление графской четы. Дед, чисто выбритый высокий, сухой старик, ещё не растерявший седых волос на голове, широко шагая подошёл к дивану, Морио поднялся ему на встречу. — Отец Морио! — воскликнул хозяин. — Граф Карстенборг! — они пожали друг другу руки и обнялись. Как-то слишком панибратски, на мой взгляд. Посыпался ряд простых вопросов и столь же простых ответов о жизни, здоровье, работах деда, о родственниках. — Дорогая, — дребезжащим от возраста и эмоций голосом спросил дед жену. — Где там ужин? Они, должно быть, с голода умирают. — Пять минут, дорогой, — успокоила его та. — Пять минут и всё будет готово. — Пять минут… — раздражённо произнёс он. — Граф, — вдруг произнёс Морио. — Помните, в прошлый раз вы сильно сокрушались, что мы не смогли сыграть в шахматы? — А как же! Чёр… простите, отец. Дела не позволили. — Думаю, мы успеем за пять минут, — улыбнулся священник. — О, конечно, конечно, — радостно затараторил дед. — Пройдёмте сюда, наверх. Я так и не убираю фигур с доски. Он увлёк нас за собой по винтовой лестнице с резными периллами на второй этаж библиотеки. Они уселись за стол, поверхность которого и была доской, а мы с бабушкой остались стоять рядом. — Уступаю вам белых, — дед, предостерегая священника от возражений, уточнил. — Как гостю. Игра началась. После нескольких ходов, дед как-то странно взглянул на бабушку, потом на меня, и начал что-то недовольно выговаривать Морио по-испански. Я удивленно вскинул брови: — У вас тут какие-то тайны мадридского двора, как я посмотрю. Патер пожевал губы и сказал по-английски. — Полагаю, граф, мы умудрились засветится. — Да, чёрт возьми, — сердито произнёс дед. — Вам следовало предупредить нас о своём приезде. — У меня не было возможности, — пожал плечами тот, переставляя своего слона. — Вам шах. — Не дождётесь, — дед опрокинул белого слона своей королевой. — Я могу уйти, если вам надо поговорить, — я поднял руки ладонями вверх. «О чём бы вы там не говорили». — Эх, — священник запустил руку в волосы. — Как говорят в России – лишившись головы, не плачут по волосам. — Так вам дали кафедру в России? — удивился я. Ещё одна странность, хотя, говорят, католики везде есть. — Нет, я там служил. — Отец, вы считаете, что можно? — спросила бабушка, почему-то обеспокоенно взглянув на меня. — Нужно, — сказал Морио, скидывая с доски чёрного коня. — В конце концов, преемственность, графское наследство… — О, да, — дед рассмеялся. — А я всё боялся, что он продаст замок, когда получит его. Но теперь-то, теперь он не сможет! — Дорогой, — нервничая, сказала мне бабушка. — Мы с твоим дедом… — Как и большинство твоих предков, — вставил он. — Помимо службы датской короне имели некоторые дела… — Работали, — снова прервал её дед. — Работали на… на одну из разведок мира, — наконец выдохнула графиня. — Что? Вы? И разведка?! — я был готов рассмеяться. — Да вы же из Дании не выезжали сколько лет! Не морочьте мне голову. — Всё так, мой мальчик, — кивнул дед. — Шах, отец. Я, веселясь, смотрел на своих стариков и этого священника. Понемногу, улыбка сползла с моего лица. — Так. Это, что шутка? — Нет, — покачала головой бабушка. — Правда, прошло много лет с того момента, когда наши действия вышли за рамки ежемесячных докладов. — Хорошо, — я чувствовал, что перестаю что-либо понимать. Я потёр переносицу. — Допустим, чисто теоретически, мои предки шпионы. И вы тоже шпионы. Так на кого вы работаете или работали, чёрт побери? ЦРУ? МИ-6? Моссад? КГБ? — Ох, мальчик мой, — отмахнулся дед. — Оставь эти красивые аббревиатуры непрофессионалам, которые не в состоянии видеть дальше собственного носа. — Мы работаем, — продолжила бабушка. — На организацию, которая крепче, надёжнее и профессиональнее всех этих неучей с блестящим оружием вместе взятых. Она старше, чем многие государства мира. — И, естественно, никто о ней и не слышал, — ухмыльнулся я. Неожиданно, голос подал отец Морио: — Скажите, молодой человек, где бы вы спрятали дерево? — В лесу? — предположил я, начиная понимать, куда он клонит. — Именно. То, что лежит на виду не вызывает подозрений. Возникла пауза. Шахматисты молча двигали фигуры по доске. Дед бросил бабушке: — Давай ты. Она кивнула. — Дорогой, ты ещё не понял? — Нет, — соврал я, пытаясь сглотнуть комок в горле. — Мой дорогой мальчик, — ласково произнесла графиня Карстенборг с лёгкой улыбкой. — Мы работаем на Ватикан.