Причина моего беспокойства

      — Добрый день, герр Шмидт! Присаживайтесь, пожалуйста. Простите, что оторвал вас от работы.       Дверь за моей спиной с шумом закрылась, и я почувствовал, как прохладные потоки свежего воздуха, принесенные с улицы новым посетителем этого душного помещения, касаются моего тела.       — Да, здравствуйте. Ничего страшного, это моя ответственность, — выдохнув небрежно, некто присаживается в кожаное кресло рядом со мной, — К сожалению, моя супруга присутствовать не смогла — тяжелая беременность.       — Понимаю. Я хотел бы поговорить с вами…       Наверное, по открытой позе, в которой я сейчас сидел, казалось, что я расслаблен, как никогда — плечи самоуверенно расправлены, руки покоятся на подлокотниках, лицо непроницаемо. Я даже ногу на ногу демонстративно закидываю, лишь бы выглядеть максимально похуистично. Но это меня и выдает — носок левой ноги, закинутой на правую, нервно задергался, стоило ему только остаться без моего контроля. Блять, почему только я должен держать каждый клочок своего тела под жестким наблюдением, только бы не выдавать своего состояния в действительности? Гипнотизирую пристальным взглядом свою бесконтрольно дрыгавшуюся ступню в высоком, не по погоде легком, черном вэнсе. Боже, да перестань же ты так ерзать!..       — …игра сорвана, а у мальчика страшные ушибы, сломан нос. Хорошо, что он оказался от любых претензий к Паулю, но… — еще бы он не отказался от претензий. Я бы посмотрел, как он рассказывает, за что именно от меня в ебучку получил.       Меня забавляет этот удивительно тоненький, заискивающий голос нашего директора, и я, не сдержавшись, ухмыляюсь. Как будто не он всего десять минут назад не отчитывал меня, захлебываясь собственной яростью и не трудясь подбирать выражения, прямо тут, на этом самом месте. Быстро же у людей настроение меняется, когда они встречают человека, который потенциально может его сраную школу с землей сравнять за каких-то пару дней ради собственного веселья.       Откидываюсь на спинку своего кресла, максимально расслабляя тело и наблюдая, как моя нога наконец медленно прекращает дергаться. Со вздохом выпрямляюсь и перевожу взгляд к широкому окну, прямо за спиной неумолкающего директора. На улице сегодня первый снег. Маленькие белые хлопья медленно кружились в воздухе и, оседая, касались земли и заботливо укрывали ее пушистым покрывалом, словно любящая мама, охраняющая сон своего чада. Снежинки были настолько ослепительно белыми, что почти светились изнутри каким-то нежным, холодным свечением, выделяясь даже на фоне молочно-белого неба. Где-то вдалеке виднелся край хвойного леса, где пушистые лапы вековых сосен уже были укутаны в теплое зимнее одеяние. Мысленно я уже давно покинул кабинет директора и вышел за пределы школы, уверенно следуя по свежему снегу в сторону лесной чащи. Я думал о том, как этот снег скрипит под ногами, как светится в свете фар редких машин, проезжающих мимо, как эти мягкие пушинки касаются моего лица, оставляя за собой лишь легкую прохладу. И внезапно от этих мыслей я почувствовал странное спокойствие. Будто ни этого кабинета, ни этой школы, ни всего того пиздеца, клубящегося вокруг меня последние месяцы, и не было вовсе. Я все выдумал в очередном алкогольном трипе — сам придумал, сам обиделся, сам успокоился. Казалось, что снег смывает все плохое и оставляет только хорошее, ведь на белом так хорошо видна всякая грязь.       — Может, и ты поучаствуешь в беседе, Пауль? — голос директора пробился сквозь стену раздражения, словно назойливый комар.       Я прикрыл глаза. Реальность, все-таки, намного жестче, чем я мог себе представить. И вот, я снова тут — спертый воздух, пропахший жженым сахаром и коньяком, которым директор периодически балуется за компанию со своей секретаршей, дорогущий деревянный стол напротив и скрипучие кожаные кресла, в одном из которых я и сидел. Как же хотелось раствориться, исчезнуть, словно иллюзия, рассеиваясь в пространстве.       — Пауль, я с тобой разговариваю! — директор повысил голос, хлопнув ладонью по столу.       Нехотя перевел взгляд на мужчину. Усталое лицо, строгий галстук, который, казалось, душил его настолько, что его башка вот-вот лопнет, как передавленный воздушный шар. Все это выглядело как часть скучной, унылой декорации этого ебучего праздника под названием: «Пауль снова проебался».       — Да-да, я понял, — бубню безразлично, — Не подведу больше.       Снова перевожу все свое внимание к окну, мысленно возвращаясь на заснеженную улицу. Почему-то мир за пределами этой адской школы казался таким безмятежным и уютным, что хотелось бежать, куда глаза глядят, лишь бы не задерживаться тут.       — Ты должен понять, Пауль, что жизнь — это не только снег за окном, — настырно продолжал директор, заметив, куда направлен мой взгляд. — Она требует дисциплины, ответственности.       Эти слова почему-то кажутся до мерзости неправильными, и я недовольно хмурюсь. А может, как раз только снег и имеет значение? Снег, тишина, спокойствие, одиночество… Свобода.       — Ты разочаровал меня, — брюзжал директор, и я невольно улыбаюсь этой напускной строгости в его голосе, — Прогулы, опоздания на уроки, замечания преподавателей, а теперь еще сорванный финальный матч сезона и это совершенно вопиющие мордобитие! Это просто…       — Чуть ближе к делу, герр Вульф, — вклинивается в эту тираду холодный голос человека, до этого момента сидевшего слева от меня, — Меня больше интересует вопрос, нужно ли нам подыскивать новую школу в середине учебного года, чем приключения моего пасынка.       От этого небрежного «пасынок» коротко вздрагиваю, как от громкого хлопка обжигающе-больной пощечины. Да уж, мой дражайший отчим зря времени не теряет — его волнует только то, куда бы меня пристроить, если из Ландхайма, все-таки, попрут. Деловой подход, похвально.       — Первое время я думал отчислить Пауля, честно вам признаюсь, — опираясь о дубовый президиум за своей спиной, отвечает директор, — Но, как оказалось, для этого не так много оснований. Успеваемость в норме, серьезных дисциплинарных взысканий, кроме этой драки, никаких, — подавляю дичайшее желание громко захохотать — да уж, какие тут претензии к моей дисциплине, если раньше я ни разу не нападал, а только отбивался, — Также я побеседовал с нашим тренером по футболу. Герр Нойнер настоятельно просил меня оставить Ландерса в школе, так как видит в нем огромный спортивный потенциал. Поэтому с отчислением я решил повременить.       Впервые за все время моего нахождения в этом кабинете смотрю на директора и пытаюсь распознать по его лицу, шутит он или же говорит серьезно. В свинячье-крохотных глазах не было ни капли насмешки. Напротив, его вид излучал максимальную степень серьезности. Чувствую, как моя челюсть болезненно заныла из-за стиснутых мной в негодовании зубов. Я, уже обнадеживший сам себя тем, что еще неделя — и эта ссаная школа будет сниться мне в кошмарных снах, просто недоумевал. Что я должен был сделать, чтобы меня отчислили? Поджечь один из корпусов? Захватить заложников? Убить кого-нибудь?       — А наказание? — маскируя облегчение в голосе под вовлеченную задумчивость, выдыхает отчим, — Вы же не оставите подобный проступок без внимания?       — Конечно, администрация школе не проигнорирует подобное, — директор горделиво выпрямляет плечи, — Мы отстраняем Пауля от тренировок на месяц, а также принудительно обязуем его раз в неделю до конца учебного года посещать нашего психолога, — кажется, скрежет моих зубов с каждым мгновением слышится все громче и отчетливее, — Не переживайте, фрау Ланге прекрасный специалист, ее профиль — как раз контроль агрессии и девиантное поведение подростков.       Перспектива моего похода к мозгоправу пугала ничуть не меньше, чем разрушенные надежды наконец съебаться из Ландхайма. У меня отобрали последнюю надежду. Я так ждал этого момента — директор, с красным от злости ебальником, отчитывает меня, круша все на своем пути, и, на последнем издыхании своей ярости, укажет мне на дверь, выгоняя. Я же победно засмеюсь и пойду на выход, громко хлопнув дверью и показав всем фак на прощанье. В итоге мои ожидания не оправдались, как и всегда, собственно. Многоуважаемый директор натянул пизду на глаза, лишь бы не лишаться еще одного студента, родители которого за учебу именно здесь отваливают нихуевую такую сумму, а мой тренер настолько разочаровался в нашей сборной, что вцепился даже за такого посредственного игрока, как я, чтобы хоть как-то вывозить на матчах. А отдувался за эту всю парашу почему-то я. Как будто у меня и без них проблем мало. Одну из них я надеялся решить сегодня, при помощи директора, радушно подписавшего приказ о моем отчислении. Но нет, помогать мне снова отказались. Ну, ничего. Сам справлюсь.       — Ну, раз уж все проблемы решены… — незаинтересованно тянет отчим, ударяя ладонями по коленям и поднимаясь на ноги.       Сквозь пелену разочарования распознаю заискивающий голос моего директора, приторно-вежливо раскланивающегося с моим отчимом, но вслушиваться и, тем более, оставаться в этом помещении дальше я не имею никакого желания. Я рывком вскакиваю и несусь на выход, не обращая внимания ни на что вокруг. Кажется, меня даже кто-то окликает, но я не удостаиваю их своим вниманием — найдут меня, если действительно понадоблюсь. Дернув с вешалки в приемной свою куртку и напугав блядоватого вида секретаршу, до этого увлеченно раскладывавшую пасьянс на рабочем компе, я выбегаю в коридор и, шумно топая, меряю шагами коридоры административного блока. Найти бы теперь выход из этого сучьего лабиринта…       — Пауль! — голос моего отчима растекается по зданию громким эхом, — Пауль, стой! Я с тобой еще не договорил!       Вопреки собственным же ожиданиям, в которых я упрямо продолжаю нестись по коридорам на выход, я вдруг замираю столбом от одного только грозного оклика. Мой же организм отказывается мне повиноваться, прислушиваясь к требованиям человека, которого я ненавидел настолько, что пристрелил бы его, не задумываясь, если бы имел хоть какой-то доступ к огнестрельному оружию. По спине пробегает холодок — почему я продолжаю его бояться после всего, что было?       — Какого черта ты ведешь себя, как мелкий засранец, а я должен твое дерьмо за тобой подчищать? — цедит он сквозь зубы злобно, стискивая мое плечо пальцами до синяков, — У нас был уговор, что никаких «подвигов» во время учебы, а?       — Охуенный уговор, конечно, — отзываюсь глухо, не своим голосом, — Ебало бы меня еще твое мнение, Ральф — вообще бы было классно.       Брезгливо дергаю плечом, скидывая с себя его руку, и уверенно продолжаю свой путь. Выход находится сам — горящее от раздражения и злости тело, напрягаясь, само несет меня к лестнице на первый этаж. Последнее, чего мне сейчас хочется — это разговаривать. Тем более, с ним.       — Нет уж, Пауль! Ты меня сегодня выслушаешь, не смей сбегать, — отчим снова нагоняет меня, с шумным топотом семеня по ступенькам, — Что ты вообще о себе возомнил, если такое вытворяешь? Если…       — Что я вытворяю? — бросаю ему в ответ через плечо, — Бью ебла таким же обмудкам, как и ты? А тебе бы лично хотелось до травмпункта со сломанным носом прокатиться?       Спускаюсь с последней ступеньки и несусь к входной двери, лавируя среди толпящихся в холле представителей местного тренерского и педагогического состава. Схуяли они тут балаган с утра пораньше устроили? Ну, впрочем, это уже не мое дело, я в этой сраной школе последние минуты доживаю. Ухмыльнувшись этой приятной мысли, я толкаю тяжелую дверь корпуса и ступаю на заснеженный тротуар.       — Мне бы хотелось, чтобы ты в себя пришел, — в пару широких шагов Ральф нагоняет меня, опережая, и преграждает мне путь, — Мы с твоей матерью доверяли тебе, раз отправили сюда, и тебе настолько безразлично наше расположение?       Смотреть ему в глаза не имею никакого желания, поэтому совершенно игнорирую его присутствие и тянусь в карман куртки, за пачкой сигарет.       — Ну, и, — достав одну из сиг, зажимаю ее губами и хлопаю руками по карманам в поисках зажигалки, — что я, по вашему, должен с этим сделать?       — Во-первых — бросить курить на территории школы, — шипит отчим и выхватывает сигарету, швыряя прямо в свеженький мягкий сугроб, — а во-вторых — начать уважать хоть кого-то, кроме себя. Я столько в тебя вложил — эта школа, эта одежда, все твои безделушки и забавы, да даже те бутсы, которыми ты бил по ребрам тому бедному парнишке на матче. У тебя нет ничего своего, чтобы ты позволял себе такое поведение!       Боже, это настолько дешево и предсказуемо, что додуматься до такого могли только недалекие идиоты, вроде Ральфа.       — А я хоть что-то из перечисленного у тебя просил? — взрываюсь, выкрикивая несдержанно прямо отчиму в лицо, — Мне нихуя из этого было не надо. И, нужно признать, Ральф, — приближаюсь, разъяренно цедя сквозь зубы, — забрал ты у меня намного больше, чем дал.       Он осекается. Самоуверенная маска медленно сползает с его лица, и передо мной стоит не тот взрослый важный мужик, который только что меня отчитывал, а маленький нашкодивший ребенок. Понимает, о чем я говорю, и чувствует вину. Не могу сдержаться и ликующе приподнимаю уголки губ, изображая этим колючим оскалом подобие улыбки. Хотя радоваться тут особо нечему.       — Это было один раз, — поежившись, промямлил он еле слышно и отшатнулся.       — А ты бы хотел, чтоб это случалось регулярно? — пуская в интонации побольше яда, шиплю.       Вынимаю новую сигу из пачки и настырно зажимаю зубами, наконец прикуривая. На этот раз отчим не протестует, лишь отрешенно наблюдает за убегающими ввысь струйками сиренево-сизого дыма.       — Пауль, все это время я желал тебе только добра, — начинает Ральф, но уже другим, виноватым тоном, — Случившееся никак не…       — Блять, ты правда нихуя не понял до сих пор? — снова взрываюсь, понимая, что он опять планирует оправдываться, — Пиздец. За что только матушка полюбила такого, как ты.       Не знаю, есть ли теперь смысл в продолжении этого разговора. Пора бы уже привыкнуть, что моим так называемым «родителям» легче поверить, что мне показалось или я что-то надумал, чем признать свою вину. Это стало такой обыденностью, что меня это даже не обижает — кажется, ни отчим, ни моя собственная мать дальше своих носов ничего не замечают, даже не приглядываются. Поэтому мне остается только смирится.       Понимаю, что разговор на этой ноте исчерпан. Не удостоив Ральфа даже взглядом на прощанье, я неторопливо продолжаю путь по усыпанному свежим снегом тротуару к моему жилому корпусу.       — У нее, кстати, там мальчик, — как-то неуверенно, но в то же время воодушевленно проговаривает отчим мне вдогонку.       — Чего? — замираю на месте и переспрашиваю через плечо, непонятливо сведя брови к переносице.       — Твоя мама недавно ходила на скрининг, — улыбается Ральф, заглядывая мне в глаза, — У тебя скоро братик родится.       — А-а, — тяну незаинтересованно, отворачиваясь и продолжая свой путь, — Не повезло пиздюку — самую хуевую семью выбрал, чтоб родиться.       Мне казалось, что после этих слов отчим снова взорвется, начнет кричать от злости и бросится на меня с кулаками, но тот, на удивление, промолчал. Такое смиренное спокойствие имело слишком тонкую, почти незаметную грань с бессилием, и отчетливо мне сигнализировало — со всем, что я только что сказал, Ральф был полностью согласен. Я был прав, но ликовать от этого почему-то не хотелось.       Снег, густо усеявший каменные дорожки, поскрипывал под тонкими подошвами вэнсов. Крупные снежинки продолжали медленно опускаться на землю, превращая ее в белоснежный пушистый ковер, пока местные дворники усиленно махали своими орудиями, пытаясь урегулировать ситуацию. Безветренная, умиротворенная погода, так ярко резонирующая с моим моральным состоянием, будто пыталась своими тщетными стараниями меня отрезвить. Не может же быть все настолько хуево, когда на улице так тихо и спокойно? Торможу, останавливаясь на месте одним резким движением, и вскидываю голову вверх — как бы мне хотелось просто исчезнуть. Растаять, как снежинка, мягко осевшая на мои горячие щеки. Моя самая главная мечта — испариться, оставив после себя только сухие воспоминания, не обязательно приятные, и пару недокуренных сигарет. Прикрываю глаза, вдыхая морозный воздух, готовясь сделать все, чтобы эта моя мечта сбылась.       Переполненный решимостью, до корпуса долетаю за несколько жалких секунд. И вот, передо мной уже полупустой шкаф в моей комнате. Хватаю с одной из полок потрепанный темно-серый рюкзак, рывком дергая язычок застежки. Что мне может понадобится? Свожу брови к переносице, задумываясь — я же не каждый день сбегаю. Первыми на дно рюкзака отправляются две пачки сигарет и дешевая зажигалка, которые я заранее оставил про запас. Недовольно цокаю языком, когда понимаю, что последнюю пачку мармелада я заточил вчера, совершенно не подразумевая, что он мне еще может понадобится. Мысль, что сегодня мне торжественно вручат приказ о моем отчислении и я буду свободен, придавала мне сил и хоть как-то радовала, а сейчас… Сейчас я готовлю побег, заталкивая в свой походный рюкзак теплую толстовку, зубную щетку и зарядник для телефона. По-моему, на карте оставались какие-то деньги, поэтому ее тоже надо прихватить. Перед выходом из комнаты кидаю быстрый взгляд на полку и решаю взять еще и полароид — последний подарок дедушки я просто не могу здесь бросить. Быстро окидываю взглядом комнату, подозрительно долго задерживая внимание на педантично заправленной койке моего соседа. Надеюсь, мой побег — это именно то, чего он добивался.       Из комнаты выползаю осторожно, то и дело оглядываясь по сторонам. Студенты, конечно, сейчас на занятиях, но меня вполне может застукать кто-то из администрации. Наверное, у меня должен быть план на такой случай? Однако в моей, не обремененной и каплей интеллекта, голове не было ничего, кроме негодования и желания стереть самого себя с лица земли. Сначала надо выбраться за периметр, а потом я могу пойти туда, куда мне только заблагорассудится. Поэтому свой путь решаю начать с «центра» — если перелезть через ветхий забор заброшенного стадиона, пройти насквозь через сосновый лес, то можно выйти к трассе. Там поймаю попутку, доберусь до города, а дальше — абсолютный полет фантазии и воля моей же удачи. Главное, чтобы меня никто по пути не перехватил, а то…       — Ландерс, стой! — по инерции замираю, как вкопанный, как только слышу знакомый девчачий голос с грозными нотками.       Леденящей волной меня сковывает ужас. Настолько сильный, что кажется, ничего подобного я раньше не испытывал. Я игнорировал Элли последние несколько недель, и я боюсь представить, что она может мне за это сделать. Но я знаю эту девушку, как никто, и смею предположить, что ничего хорошего меня не ждет. Мне могут вырвать кадык и яйца, чтобы поменять их местами, мне могут сломать нос, мне могут… Легче сказать, что Элли не может.       — Какая же ты мразь! — продолжаю стоять неподвижно, пока за моей спиной вдруг слышится грозный шумный топот, — Где все это время носило твою тощую жопу, что ты даже… — обойдя меня сбоку и остановившись напротив, девушка вдруг замолкает, — Если ты надеялся таким образом слиться с окружающей средой, то разочарую — у тебя не получилось, я тебя вижу.       Встрепенувшись, осознаю, что все это время простоял, сжавшись до размеров молекулы, почти не дыша и крепко зажмурив глаза. Бедный походный рюкзак, который я прижимал к груди, почти расходился по швам, еле выдерживая мою нервную, усиленную хватку.       — Глаза открой, придурок! — рявкает Элли, пихая меня в плечо крохотной ладошкой.       Слушаюсь ее почти сиюминутно, распахивая глаза и сразу же встречаясь с раздосадованным серым взглядом напротив. Элли, напряженная, будто разъяренный питбуль на цепи, стояла неподвижно и, не моргая, смотрела на меня. Очень хочу что-то ей сказать, как-то оправдаться, но понимаю — поступка, бессмысленнее этого, сейчас просто не придумаешь. Всего одно мое слово — и она сорвется, а от меня не останется нихуя, даже жалкого кровавого пятнышка. В попытке хоть как-то ее успокоить, несмело растягиваю губы в крохотной, почти незаметной улыбке.       — Ах, ты лыбишься еще, тварь?! — захлебываясь злостью, восклицает Элли, — Хули ты улыбаешься, уебок! — вскинув вверх кулаки, девушка принимается со всей силы колотить меня по плечам, — Ты рад, да? Рад? — ее удары от раза к разу становились все сильнее, — Как же я тебя ненавижу, Ландерс! Ты самая последняя на свете сволочь!       Пытаюсь выставить ладони вперед, чтобы защититься, но это совершенно меня не спасает. Полупустой рюкзак с моим барахлом падает к нашим ногам, и я небрежно отпихиваю его ногой в сторону. Стоически выдерживая непрекращающиеся удары, я тяну руки к Элли, пытаясь прикоснуться к ней.       — Не трогай меня! — отмахиваясь от моих рук, продолжала ругаться Эл, — Если я настолько тебе не нужна, просто уйди! Брось меня, как и обычно! Давай, пиздуй! — вопреки своим словам, она сжимает руками мои плечи, болезненно впиваясь ногтями, и с силой трясет меня, — Так и скажи, что я тебе всегда просто мешала! Скажи это! — приглядываюсь, замечая, как по ее щекам бегут горячие и крупные, словно осколки хрусталя, слезы.       В растерянности застываю, не понимая, что мне делать. Девушка практически билась в истерике, и все, что я сейчас мог — испуганно таращиться на нее во все свои глазищи и удерживать ее на месте, не жалея сил, которых уже начинало не хватать. У нее есть все причины меня ненавидеть, я это понимаю. Я же бросил ее, бессердечно и не раздумывая, ушел, совершенно не интересуясь, хочет ли она этого или нет. Элли мало что могло вывести из равновесия — чаще всего причиной ее ругани, будь то реальное упрямое недовольство или же простые девичьи капризы, был спорт. Если у нее не получался очередной прыжок или элемент, то доставалось всем. Но сейчас ее эмоции были другими. Это вовсе не тот злой азарт и настырные желание добиться, прогнуть под себя. Нет, в этих чувствах Эл не было и капли подобного. Понимаю, что эмоция, захватившая девушку — такое глубокое и сильное, почти детское разочарование. Такое же, которое овладевает каждым ребенком, когда мама незаинтересованно прячет в тумбочку только что подаренный, с таким трудом созданный, рисунок.       Стискиваю зубы почти до шумного треска — я уже видел Элли такой. Да, она уже переживала похожее искреннее негодование. И было это пять лет назад, когда еще один близкий человек оставил ее. Бросил, отдав предпочтение другим. Когда-то я заменил ей брата — был рядом в каждый важный и не очень момент, поддерживал, держал за руку и находил нужные слова. А сейчас ушел. Прямо как Круспе, долго игравший роль идеального брата, а потом потерявший к этому всякий интерес.       — Тихо, тихо! — выкрикиваю, пытаясь подавить все свое волнение, накатившее в один миг огромной волной, — Остановись, Элли! Посмотри на меня.       Предпринимаю попытку перехватить руками ее запястья. Девушка ловко вырывается, отмахиваясь и продолжая кричать:       — Да убери ты от меня свои грабли, уебок!       На мгновение девушка мешкается, утирая тыльной стороной ладони слезу, докатившуюся до подбородка. Пользуюсь этой заминкой — рывком преодолев расстояние между нами, я укладываю свои ладони ей на спину и притягиваю Эл к своей груди. Она все еще продолжала сопротивляться, колотя меня по плечам и пытаясь отстраниться, но уже не в полную силу. Продолжая ее успокаивать, одну руку оставляю на ее спине, а вторую мягко укладываю на ее голову и ласково поглаживая по волосам.       — Все, тш-ш-ш, — шепчу ей прямо на ухо, продолжая бережно удерживать ее в своих объятиях и чувствуя, как тело Элли постепенно обмякает, — Прости. Я тварь.       Элли набирает чуть воздуха в грудь, будто снова хочет что-то сказать, но слова замирают на ее языке, так и не озвученные. Из приоткрытых губ вырывается лишь кроткий, надрывный всхлип. Остервенело колотившая меня совсем недавно рука расслабляется и обессиленно падает вдоль тела. Из груди девушки вырываются все новые и новые рыдания, эхом отражающиеся от бетонных стен пустого коридора жилого корпуса. Я понимал, что нет никакого смысла ее успокаивать. Сам виноват, довел ее до такого собственными же тупыми действиями, и все, что я могу сейчас сделать — слушать и принимать на свой счет все, что она скажет. Заслужил, признаю.       Зарываюсь носом в ее волосы, привычно пахнущие морской солью и кокосом, и сжимаю в объятиях еще крепче. Чувствую ответные прикосновения — ее ладошки опускаются на мою спину, комкая куртку.       — Я скучал, — негромко проговариваю Элли на ухо.       Сквозь мое тяжелое дыхание и постепенно затухающие всхлипы Элли различаю, как та цокает языком:       — Раз скучал — вынул бы язык из жопы, — прямолинейно выплевывает девушка, — Подошел бы. В «скопусе» ответил.       Да, я мог сделать все из перечисленного, и даже больше. Но не сделал. Боялся показаться кому-то на глаза, прятался в собственных мыслях, избегал любого, кто мог нарушить мое одиночество — что я только не делал, лишь бы избежать новых потрясений.       — Извини меня, — выдыхаю виновато, — Я еблан.       — Я заметила, — с укоризной в голосе ответила Элли. Помолчав пару секунд, она еле слышно и удивительно ласково произносит: — Я тоже скучала.       Не знаю, сколько времени проходит — может, пару минут, несколько часов, а может, и целую вечность мы стоим с Элли так, крепко обнявшись и не отстраняясь ни на миллиметр. Я и правда скучал по ней и тому ощущению комфорта и всеобъемлющего понимания, которые дарит мне ее присутствие. Эта девчонка уже давно являлась частью меня — единственной разумной и адекватной, двигающей меня вперед, мотивирующей. Я мог бы отторгнуть что и кого угодно, но только не ее.       — Воняет от тебя, как от бомжа, живущего около табачной фабрики, — мямлит негромко Элли и, вопреки сказанному, жмется ко мне все крепче.       Из моего горла вырывается подобие короткого печального смешка. Наверное, так оно и было — курил я в последнее время сверх собственной нормы, периодически забывая про собственные базовые потребности. М-да, и за гигиеной в том числе я следил плоховато. Мне настолько было похуй на все эти мелочи последние недели, что даже странно, что я вдруг этого начинаю стыдиться.       — Жизнь, к которой я стремлюсь, — отшучиваюсь, про себя отмечая, что в этой шутке есть доля правды, — И ты подозрительно долго обнимаешься с бомжами. Незакрытый гештальт?       Буркнув веселое «пф-ф, да пошел ты!», она отстраняется и мягко пихает меня в плечо. Заглядывает мне в глаза, не прекращая невесомо улыбаться — гоню от себя все предположения о ее, такой очевидной и яркой, схожести со своим сиблингом. Делаю шаг назад, потупив взгляд, лишь бы не искать новых сходств и не вспоминать того человека, помнить которого мне сейчас совершенно не нужно.       — Ну? Ничего рассказать мне не хочешь? — спрашивает Элли, буравя меня своим вниманием.       — А разве ты еще ничего не знаешь? — отзываюсь, подхватывая с пола свой рюкзак.       — Знала бы — не спрашивала, логично?       Морщусь, закусывая нижнюю губу, лишь бы не пиздануть лишнего, и чувствую на языке вкус поступившей на месте укуса крови. Откровенничать меня все еще не тянуло. Та реакция, которую мне выдали Олли и Тилль после матча, вообще не вселяла в меня и капли уверенности, что хоть кто-то в этом мире способен меня понять. Мои же друзья сейчас настроены против меня, могу ли я быть уверен, что с Элли не произойдет того-же самого? Раньше я рассказал бы все ей в первую же очередь, уверенный, что Эл, окончательно разочарованная в брате, наконец-то увидит его истинную сущность и перестает, как и все, прощать каждый его косяк просто за красивые глазки. Но сейчас, когда меня от этого признания отделяли лишь пару часов бесед и еще одна, вторая за сегодня, истерика, я передумал говорить ей хоть что-то. Я попросту не хочу потерять последнего человека, которому я хоть сколько-то нужен.       — Умоляю тебя, только не молчи, — просит Элли жалостливо, — Я не вынесу больше этой молчанки, правда. Если хочешь, можем поговорить о чем-то другом, только не закрывайся больше, пожалуйста.       Удивленный, вскидываю голову и внимательно всматриваюсь в серо-голубые глаза напротив. Элли и правда не собирается пытать меня, лишь бы узнать причины моего добровольного изгнания, ей всего лишь хочется, чтобы я был рядом и что-то говорил. Не сдержавшись, широко улыбаюсь и протягиваю ей руку. Та, не раздумывая, хватается за нее прежде, чем я предлагаю:       — Прогуляемся?       Переплетаю с ней пальцы и увожу за собой, хотя даже не представляю, куда именно ее веду. Мое тело несло меня само собой, не обсуждая со своим владельцем задуманных планов. Мы неторопливо вышли на лестницу и начали пересчитывать ногами ступеньки, спускаясь все ниже, этаж за этажом. Элли молча следовала за мной, хотя я всем своим нутром чувствовал, что она усиленно ищет темы для разговора. Ее рука то и дело сжимала мою чуть крепче, потом снова расслаблялась. Несколько раз она как-то нервно прочитала горло, явно собираясь что-то сказать, но так и не говорила. Толкаю свободной рукой входную дверь корпуса и выхожу на улицу, решая наконец помочь ей:       — Как жизнь? — проговариваю несмело, стараясь придать голосу хоть сколько-то жизнерадостности.       — Да, знаешь, как обычно, — ухватившись за протянутую мной соломинку, начинает Элли, — Учеба, тренировки, снова учеба, снова тренировки… У нас же отборочные скоро, — чрезмерно переигрывая, весело щебечет девушка, — Марк гоняет, заставляет на все сто выкладываться.       Понятливо киваю ее рассказам, хотя внутри себя я практически ору от накатившего бессилия. Я бросил ее в такой ответственный момент, абсолютно забыв про начало ледового сезона и отборочные — Элли этот период всегда тяжелее обычного переживала.       — Готова к соревнованиям? — спрашиваю, замечая слабую дрожь в собственном голосе.       — Не знаю, — мнется Эл, и я настораживаюсь — обычно ее самоуверенности можно только завидовать, — В последнее время так много всего происходит, что я не успеваю следить, сколько раз за тренировку с прыжка на задницу приземлилась.       Моей ладони касается холод проржавевшего металла. Оглянувшись, только сейчас замечаю, что мое тело все это время тащило меня на «центр», и я уже тянул на себя железную решетку старых скрипучих ворот. С усилием сжимаю в руке металлический прут — все-таки, одной рукой эти ворота открыть тяжеловато, а выпускать из второй ладони замерзшие пальчики Элли я упрямо не хотел.       — Может, расскажешь? — интересуюсь, кряхтя, — Что это за «много всего происходит»?       — Ну, — тянет Элли, — мне стоит упоминать, что мой лучший друг решил пропасть из моей жизни, и последние две недели я была занята тем, что пыталась его поймать? — на этот ее сарказм лишь невесело хмыкаю, — А в целом… Я даже не знаю, с чего начать.       Мы пересекаем «центр», приближаясь к крытому манежу. Я отпираю деревянную рассохшуюся дверь старого спортзала и затягиваю Элли внутрь. В захламленном пыльном помещении было прохладно, но это явно лучше ветренной улицы с непрекращающейся снежной метелью. Кидаю на пол свой рюкзак, чтобы Эл могла сесть на него, а сам опускаюсь жопой прямо на скрипучий холодный паркет. Краем глаза посматриваю на девушку — та, окинув взглядом помещение, хмурится и поджимает губы. Видимо, помнит, как ровно год назад в самом начале наших отношений мы сбегали именно сюда, чтобы пососаться.       — Начинай, с чего хочешь, — улыбаюсь, наблюдая, как Элли аккуратно опускается на мой рюкзак и поджимает ноги под себя, — Времени у нас дохуя.       Девушка уводит взгляд вверх, задумываясь. Молчит показательно всего пару секунд, и вдруг начинает бойко тараторить что-то эмоциональное. Не в силах подавить улыбку, всматриваюсь в ее яркое лицо и подпираю голову ладонью. Мне этого пиздецки не хватало. Я сросся с этой девушкой уже давно, переплетаясь корнями и ветками, стал почти единым целым настолько, что такая длительная разлука не могла не дать последствий. Элли активно жестикулировала, рассказывая про недавнюю тренировку, кантилевер, который до сих пор ей с трудом поддавался, и «ебучего герра, мать его, Марка», а я лишь вяло кивал и не прекращал глупо улыбаться на каждое ее слово. Я плохо улавливал истинную суть сказанного, но подмечал мелочи, удивляясь — что-то тут явно не сходится. Например, слишком уж часто в ее словах стало фигурировать имя Джо. Не небрежное «Бьорн», которым Эл нарекала ее каждый раз, стоит всплыть личности ее заклятой подруги в разговоре, а именно мягкое и теплое «Джо». В этом не было и капли той корысти, с которой Элли рассказывала мне о ее плане завоевания расположения тренера в начале года. Неужели передумала? Хотел бы я в этом разобраться.       Воодушевленное выражение медленно сползает с моего лица вниз, когда я вспоминаю, что именно запланировал на сегодня. Лишь старый покосившийся забор отделял меня от долгожданной свободы — вот она, бери и радуйся, пиздуй на все четыре стороны. Но почему-то эта перспектива вдруг стала радовать намного меньше. Будто смысл моего побега чуть-чуть померк и стал не таким уж и важным. Чего я хочу добиться этим актом саботажа? Конечно же, свободы — долгожданной и сладкой, о которой я так долго мечтал, прозябая в стенах Ландхайма. Как мне казалось, это именно то, что мне нужно. Тогда что же я теряю, наконец исчезая из этой школы? В моей голове почти проносится ледяное «ничего», отвечающее на этот вопрос, как Элли разражается громким искренним смехом, снова привлекая мое внимание. Вот, что я теряю. Я теряю ее. Теряю Оливера, который все пять лет сдерживал меня, был рядом именно в те моменты, когда мне было хуевее всего. Теряю Шнайдера, даже не знающего сути всех моих загонов, но уже готового впрячься за меня в любую передрягу. Да я даже Линдеманна, с этим его меланхоличным взглядом поэта и дерзким лексиконом дворовой шпаны, теряю. Стоили ли все эти потери моей свободы? А нужна ли мне эта свобода без них?       — Эй, — меня аккуратно хлопают по плечу, — ты меня вообще слушаешь?       Вздрагиваю, снова фокусируя свой усталый взгляд на замершей напротив Элли. Та негодующие разводит руками, и я наконец нахожусь, что ей сказать:       — Ага, слушаю, — выдыхаю, с усилием растирая глаза кулаками.       — Ты спишь вообще? — настороженно тянет девушка, — Выглядишь отвратительно.       Крякнув от ее прямолинейности, со смешком отвечаю:       — Ну спасибо.       — Да я не об этом, — поправляет она, — Я не видела чуть больше недели, а такое ощущение, что пару лет. И ты уже успел закончить школу, бросить спорт и сторчаться, — кидаю на Эл вопросительный взгляд, и она поясняет: — В мешки под твоими глазами можно прятать запрещенку, а судя по впалым щекам, ты уже худее меня, сука такая.       Она демонстративно складывает руки на груди и надувает губы. Усмехаясь — мне не нужно прикладывать особых усилий, чтобы быть худее кого-то.       — Я уверен, что тебе кажется, — качнув головой, отзываюсь, — Похудей я еще сильнее — Нойнер бы меня насильно на откорм поставил.       — Сомнительно, — негромко проговаривает девушка и вдруг касается пальцами моего колена. Заглядываю ей в глаза — печаль и беспокойство, переплетенные в серо-голубых радужках, казались слишком надрывными, — Тебя ведь не отчислили?       Спрашивает с такой лютой надеждой в тонком голосе, что в районе моего солнечного сплетения застревает крупный осколок острого льда. Сказать ли Элли, что вне зависимости от того, выгнали меня из школы или нет, задерживаться в ее стенах я больше не намерен?       — Да кому я всрался, боже. Я тут навсегда, — наглое вранье слетает с моих губ слишком уж легко, — Нет, не отчислили.       Прикрываю глаза, стараясь переварить то, что сказал сам же только что, пока Элли успокоенно выдыхает:       — Фух, я так рада, — ее рука на моем колене мягко сжимается в теплом дружеском жесте, — Я уж думала, что за ту мясорубку, что ты на матче устроил, тебя, как минимум, попросят самого документы забрать.       — Директор хотел меня отчислить — тренер отговорил, — рассказываю ей, — Оказывается, по уставу Ландхайма за публичные драки могут либо поставить на учет в ментовку, либо сразу арестовать, как угрозу.       — Наверное, ты не знал этого, когда его бил? — сочувствующим тоном спрашивает девушка.       — Я многого не знал, когда бил, — отзываюсь устало, почему-то вызывая этой репликой у Эл слабый смешок.       За тонкими гипсокантонными стенами манежа слышится резкий порыв холодного ветра. Этот воющий, заунывный отзвук так резонирует с нашим странным, прохладным разговором, что кожа покрывается легким морозцем. Замершая в моей груди ледяная глыба будто разрасталась, превращая меня самого в огромный айсберг. Я самая последняя в мире тварь, и тяжело не признать этого. Как минимум, я отбиздил человека и сломал ему нос — уже повод жариться в котле ближайшую вечность. Игнорировал устав школы, и не раз, позволял себе грубость и неуважение к людям, воровал, курил, бухал, ширялся. Бросил своих друзей, совершенно не интересуясь их мнением по этому поводу. И, самое больное и неприятное — прямо сейчас, так мило и уютно воркуя с Элли, я прощался с ней. Эл этого не понимала, но будто на подкорке чувствовала, поэтому продолжала цепляться за меня, крепко сжимать, лишь бы не ушел. Сам эта ситуация врезала мне под дых так сильно и болезненно, что я забывал, как правильно дышать.       — Ты вообще помнишь, как бить его начал? — спрашивает вдруг Элли.       Мои брови взмывают вверх в удивлении, и я хмыкаю в ответ:       — Нет, конечно, за меня это делали мои сорок восемь личностей, а я при этом не присутствовал, — сарказм в моем тоне лил через край, — Эл, ты за кого меня принимаешь-то?       — Да я не об этом, — отмахивается девушка небрежно, — Просто Джо сказала, что такое бывает при ряде психических расстройств, и ты просто не мог себя контролировать в тот момент. Не так разве?       — Нет, — отрезаю уверенно, — Я напиздячил ему вполне осознанно.       Но Элли этого почему-то мало, и она упрямо продолжает:       — А Джо сказала…       — Мне кажется, или Джо слишком часто стала фигурировать в наших разговорах? — перебиваю Эл, наблюдая, как ее щеки медленно покрываются малиновым румянцем, — Или ее мнение теперь приоритетное?       — Нет, конечно, — негромко произносит девушка, растерянно моргая и пряча взгляд, — Просто тебе нужна помощь, а помочь тебе может только специалист.       — Это тебе тоже Джо сказала? — интересуюсь небрежно, шарясь по карманам в поисках сигарет.       — Нет, она тут вообще не при чем, — стараясь изобразить безразличие, бубнит Элли и забавно морщит нос.       Прикурив, выпускаю сигаретный дым, наблюдая, как тот мгновенно рассеивается в прохладном помещении и перестает существовать. Мог бы я точно так же исчезнуть, раствориться в пространстве, чтобы никто больше не вспоминал? Начинаю завидовать той девчонке из «Гарри Поттере» — помнится мне, перед тем, как уйти из дома на войну, она стерла своим родителям память о себе. Вот бы уметь так же. Пройтись по всем своим знакомым, буркнуть себе под нос какое-то заклинание, и — хуяк! — тебя как будто и не существовало никогда. Мне бы было в миллион раз проще, если бы вокруг меня не было людей, которым я, казалось, нужен. Я бы мог пустить свою жизнь по пизде окончательно, но меня держат прямо над обрывом, не пуская свалиться на самое его дно. И больно, и приятно одновременно.       Моего слуха вдруг касается девичий всхлип, настолько тихий, будто его всеми силами пытались заглушить. Рывком поворачиваюсь к Элли — та действительно прятала лицо, лишь бы я не видел ее слез снова.       — Ты чего ревешь-то опять? — растерянно спрашиваю, присаживаясь ближе.       — Я не знаю, — отзывается девушка высоким от слез голосом. Чуть помолчав, она предполагает: — У меня месячные скоро, может, поэтому.       Выглядит так, будто эти месячные у нее ровно через секунду. Беру ее руки в свои, мягко поглаживая пальцами тыльные стороны ладоней. Как вести себя в этой ситуации не знаю абсолютно, хотя бы потому, что видел Эл такой всего четыре раза в жизни, и два раза из них — сегодня. Виновато хмурюсь — она плачет, потому что я ей нагрубил?       — Я тебя обидел что ли? — спрашиваю осторожно.       — Если б ты меня обидел — этот вопрос бы не задавал, потому что я бы тебе язык вырвала, — заявляет Элли отрывисто, то и дело шмыгая носом.       Бормочу себе под нос смиренное «да уж» — у меня нет поводов сомневаться в том, что именно так бы она и сделала. Не вижу смысла выпытывать у нее ответ, если она действительно не знает, почему вдруг стала такой чувствительной. Ну, или знает, просто пока не хочет ни с кем делиться этим. Приняв ее правила игры, безмолвно пододвигаюсь ближе к Элли и мягко приобнимаю за плечи. Она доверчиво опирается на меня всем телом, уместив голову на моем плече. Чувствую, как уже привычным движением ее руки забираются под мою куртку и замком сцепляются на боку, греясь от тепла моего тела.       — Пауль, — вдруг зовет меня вмиг посерьезневшим голосом. После моего настороженного «м-м?», она негромко проговаривает: — как бы ты отнесся, если бы я сказала, что влюбилась?       Замираю — так вот в чем причина ее чувствительности и удивительно сильной внимательности? Около нее наконец появился парень, компания которого действует на нее, как забитый штрафной на нашего тренера? Подавляю хитрую улыбку, закусывая нижнюю губу изнутри, и поглаживая девушку и напряженному плечу. Отвечаю:       — А ты там времени зря не теряла, да? — с ухмылкой спрашиваю, на что Элли вдруг шепчет испуганное «ну, блин, Пауль, я…» и предпринимает попытку встать, но я перебиваю ее, не позволяя выпрямиться: — Да перестань, я шучу же. Я очень рад, что у тебя кто-то появился, — говорю максимально довольным тоном, но тело Эл в моих руках почему-то так и не расслабляется, — Хороший парень хоть?       После этого беззаботного вопроса Элли коротко вздрагивает. Вцепившись в мою толстовку еще крепче, будто боясь, что я могу отшвырнуть ее от себя, девушка мямлит еле слышно:       — Ну да.       — Вот и заебись, — самоуверенно откликаюсь, — Но если он тебя обидит — я его прям на фонтане расхуярю. Теперь вся школа знает, на что я способен.       Элли как-то невесело хмыкает и прячет лицо на моем плече, потираясь холодным носом о голую кожу шеи.

***

      — …и ты так говоришь, потому что ты даже до нижней ветки не дотянулся!       — Неправда! — с остервенением восклицаю, топая ногой в знак негодования, — Да, если бы ты меня подсадил, мне было бы легче, но…       Рихард взрывается от хохота:       — У кого-то слишком короткие ручки!       — Ничего не короткие, — отзываюсь, зачем-то осматривая собственные руки — будто я мог забыть, как они выглядят, — Обычные руки. Это ты своими пальцами-сосисками еле за ветки цеплялся.       — Э-э!.. — начинает вдруг протестовать Рихард, но я его перебиваю:       — Да-да! — понимая, что достал свой козырь из рукава, распаляюсь, — Сам-то выше третьей ветки не залез, а уже на меня гонишь.       Рихард стреляет в мою сторону коротким взглядом исподлобья — серо-голубые глаза смотрят с хитрецой и теплой дружеской ухмылкой. Не могу не растянуть рот в ответной улыбке, когда замечаю это.       — Туше, — небрежно бросает Рихард, пожимая плечами, и мы синхронно начинаем громко хохотать.       Наши каникулы на море проходили хорошо. С первым же календарным днем лета мы перебрались в красивый коттедж на побережье — песчаная линия прибоя начиналась прямо за воротами. Северные морские воды были прохладными, но на контрасте с прогретым воздухом этот холод не воспринимался как что-то дискомфортное. Недалеко, вглуби береговой линии, раскинулся хвойный лес. Морская соль в кристально-чистом воздухе смешивалась с запахом смолы, и теперь этот запах ассоциировался у меня с безграничным счастьем.       Рихард здесь превратился в себя прежнего — веселого, безбашенного, чуткого, дружелюбного и дико интересного. Мне хотелось кричать о том, как сильно я по нему скучал. Каждая минута времени, проведенная с ним, была самой лучшей — настолько, что у меня даже сейчас в груди что-то подрагивает от переизбытка эмоций. Про то, что в новом учебном году мы перестанем быть одноклассниками, и Рихард уедет в какую-то закрытую школу, вспоминать совершенно не хотелось — и так дел по горло. Наша сегодняшняя вылазка в лес не удалась — та ель, в обломившейся кроне которой мы хотели устроить что-то типа домика на дереве, не сжалилась над нашим попытками, и мы даже залезть на нее не смогли. Но, несмотря на это все, какая-то дикая радость нас переполняла. Ну и пусть, что не залезли. В следующий раз придем с Эл — она-то точно со своими цепкими пальчиками куда угодно заберется.       Сегодня она почему-то с нами не пошла. Утром, после завтрака, девочка мрачно кивнула своему брату и удалилась обратно в дом, косясь на отца и мачеху. Или «маму», как настоятельно требовал называть ее герр Круспе. Рихард и Эл поддавались, пусть и неохотно — несмотря на предательство родной матери, любить ее они не перестали. Новая «мама» особо теплым отношением к детям не отличалась, ее больше всякие тряпки и сплетни волновали. Но главу семьи это не заботило — он и раньше был со своими детьми достаточно холоден, но сейчас, когда на работе предстояла какая-то крупная и важная сделка, он полностью передал заботу о детях новой названной «маме», которая к своим обязанностям относилась откровенно наплевательски. Герр Круспе вступал в воспитательный процесс лишь изредка, когда нужно было раздать детям наказания. Например, за неповиновение Рихард и Эл могли лишиться ужина или прогулки. Рихард мне не говорил, но, видимо, его сестра как-то провинилась перед родителями, иначе бы она сейчас была с нами. Только гадать остается, чем Эл сейчас занята — читает очередную скучную книжку, которую ее отец посчитал подходящей для досуга юной леди, или, скрепя зубами и метая молнии из глаз, учится вышивать под надзором новой «мамы»-дизайнера.       — Пауль, — окликает меня вдруг мой товарищ, идущий чуть впереди. Прибавляю шаг, проговаривая воодушевленное «что?», после чего Рихард продолжает: — Вот ты когда-нибудь мечтал иметь суперспособности?       От неожиданности этого вопроса мысли в моей голове вмиг перемешиваются, и все, что я могу ответить:       — Ну, не знаю, — мямлю, задумчиво потирая пальцами затылок, — Не думал об этом никогда.       — Тогда сейчас подумай, — удивительно серьезным тоном настаивает Рихард, — Представь, что ты просыпаешься утром и понимаешь, что можешь вообще все. Что бы ты в первую очередь сделал?       Представляю себя в подобной ситуации — это странно, но весело. Еще пару лет назад я бы точно ответил, что остановил бы время, пошел в ближайший продуктовый и украл там побольше еды, чтобы нам с мамой хватило надолго и мы бы хоть какой-то отрезок времени, пусть и ничтожно короткий, но не голодали и ни в чем не нуждались. Сейчас же надобности в этом нет — еды всегда навалом, я в любой момент могу попросить нашу домработницу приготовить мне что-то и никогда не думать о тех ужасах бедности, которые мне довелось пережить. Дядя Ральф дал мне и моей маме все, чтобы я никогда не задумывался о том, что хотел бы улучшить или изменить. Наверное, была лишь одна мелочь, которая нуждалась в моей корректировке.       — Придумал! — восклицаю радостно, привлекая внимание Рихарда, с нетерпением ждущего мой ответ, — Я бы хотел контролировать воспоминания. Кому-то стереть что-то из памяти, кому-то подправить.       — Интересно, — хмыкает Рихард, — И чьи мысли бы ты изменил?       — Мамины, — не задумываясь, проговариваю, — Хочу, чтобы она забыла, как мы жили раньше. Вернее, выживали, — вздрагиваю, вспоминая то ощущение безысходности, которое когда-то окружало нас с мамой, — Чтобы выкинула из памяти свои четыре работы, те крохи, которые ей там платили, и то, как она отдавала мне последний кусок, лишь бы я был накормлен.       Крепко сжимаю кулаки, будто готовлюсь отбиваться от врага — ощущения того беззащитного и совершенно безнадежного существования слишком живы в моей памяти. Кидаю обеспокоенный взгляд на друга, не вовремя вспоминая, что вовсе не так должна проходить дружеская расслабленная беседа. Но Рихард вовсе не расстроен или обижен, а наоборот — он будто ждал от меня именно этого ответа.       — А ты? — вдруг спрашивает он и, заметив мое вопросительное выражение лица, поясняет: — Ну, а сам бы ты это забыть не хотел?       — Нет, — отрезаю уверенно, — Я хочу помнить это, чтобы больше никогда такого не допустить.       — Понятно, — проговаривает негромко, и спустя пару секунд добавляет: — Мне жаль.       А дальше — ни насмешек, ни шуток, ни издевательств. Он меня понял абсолютно серьезно и без каких-либо пререканий. Рихард не знал, что такое бедность, он всегда жил в окружении всеобъемлющего достатка, у него было все. Но это ни капли не мешало ему сожалеть мне, искренне и по-настоящему сочувствовать, что я когда-то был вынужден так существовать. Почему-то этот факт так удивил меня, что теплота вдруг разлилась по всему моему телу мягкой карамелью, а сердце прерывисто заколотилось. Перевожу взгляд на Рихарда — он думал о чем-то своем, но на его лице все еще остался тот отпечаток легкого беспокойства. Беспокойства за меня.       — А ты какую способность хотел бы? — интересуюсь у него, кажется, не своим голосом от переизбытка чувств.       Выныривая из собственных мыслей, первые несколько секунд Рихард смотрит на меня ошарашенно, но спустя мгновение, вспомнив, о чем мы говорим, мягко улыбается.       — Наверное, было бы неплохо уметь отматывать время назад, — тянет он задумчиво, — ну, или вперед. По желанию.       — Зачем? — улыбаюсь, предполагая: — Хотел бы предотвратить выход третьей «Матрицы»?       — О, обязательно! — посмеивается Рихард, хотя взгляд остается печальным. Уводя его вниз, носки собственных кроссовок, он продолжает пространно: — Многое могло бы быть иначе, если бы в прошлом это кто-то контролировал.       Такой ответ никакой ясности не вносит, и я непонятливо хмурюсь. Ну, конечно, он прав, и все события — и хорошие, и плохие — могли бы сложиться совсем по-другому, если направить это событие совсем в другое русло. Но зачем это Рихарду? Кажется, ему нечего менять, чтобы жизнь стала лучше, она у него и так неплоха. Он ни в чем не нуждается, его семья всегда рядом с ним — да, родители с ним строги, но это никак не отменяет того, что они о нем заботятся и дают ему все, чего Рихард только может пожелать. Чего же такого он так хотел бы изменить?       — Пойдешь на пляж после обеда? — интересуется Рихард, вырывая меня из раздумий.       Зачем-то вглядываюсь вдаль, где уже виднелись крыши наших домов, и отзываюсь:       — Только если этот Ганс не займет его раньше.       Рихард смеется, громко и беззаботно, а я еле могу выдавить вялую улыбку. Когда к нашему совместному семейному отпуску присоединился коллега дяди Ральфа и герра Круспе, я отнесся к этому примерно таким же безразличием. Ну, будет и будет. Только со временем стало выясняться, что он вовсе не коллега, а какой-то крупный инвестор, от вложений которого зависело дальнейшее развитие бизнеса. Этот человек показал мне еще одно, очень важное, преимущество денег — если они у вас есть, то вам все хотят понравиться. Перед этим герром Гансом лебезили все и, что удивительно — ждали того же самого от нас, детей. Это раздражало — будто бы именно нам так смертельно необходимы его инвестиции. В то время, как Рихард и Эл относились к этому незнакомцу и обязанностям, которые на нас накладывало его присутствие, с открытым безразличием, меня это тяготило. Причем, не столько необходимость ходить перед ним на цыпочках, сколько сам герр Ганс. Одно его присутствие вызывало у меня какой-то странный непонятный ступор, природу которого я так и не мог понять. Каждый раз он так странно на нас смотрел, будто быть у него возможность — он сожрал бы нас на месте.       — Не хочу, чтоб он опять пялился, — бубню себе под нос, потупив взгляд.       — Я уверен, тебе это просто кажется, — отзывается Рихард обнадеживающие тоном.       Мямлю неуверенное «угу», прибавляя шаг на пути к становившимся все ближе и ближе коттеджам. Ноги тонут в горячем песке, где-то слева шумит своими накатами бескрайнее море… Безмятежнее обстановки и не придумаешь. Но внутри все равно засело что-то колючее. Часть меня — та самая, которая осторожничала и постоянно ждала подвоха — фантомно ощущала приближение каких-то неприятностей. Откуда вдруг взялись такие мысли в моей голове? Их не было, когда я проснулся, чистил зубы, спускался к завтраку. Они появились буквально только что. И эти мысли хотелось усмирить, заставить заткнуться, но они настырно продолжали вопить, заполняя своими визгами мою черепную коробку. Еле держусь, чтобы не ударить себя по виску до отключки. Надо как-то усмирить собственные мысли…       — Может, вечером кино посмотрим? — спрашиваю у Рихарда слишком громким тоном, лишь бы заглушить этот кавардак в своей голове.       — Хм-м, — как-то растерянно отзывается мой друг, — давай, конечно. Что смотреть будем?       Настырно пялюсь в сторону становившихся все ближе коттеджей, только бы не смотреть Рихарду в глаза. Этот мой страх казался таким постыдным, что у меня не было никакого желания, чтобы у такой низкой моей эмоции были хоть какие-то свидетели.       — Не знаю, — проговариваю осторожно, — «Дрожь земли»?       — Боже, Пауль, — смеется Рихард, — Серьезно, в десятый раз?       — А что? — осмелев, поворачиваюсь к нему и заглядываю в глаза, — Тебе же тоже нравился этот фильм, нет?       Он коротко кивает, хотя взгляд остается все таким же насмешливым. Вздохнув, Рихард проговаривает:       — Да уж, Нора будет в восторге, — улыбается, и я растягиваю губы в усмешке в ответ, — Сам ее уговаривать будешь, любитель подземных червей.       — Договорились, — улыбаюсь смелее, наконец прогоняя свой глупый страх, — Ради грабоидов на все готов.       Атмосфера между нами снова становится легкой и непринужденной. Мы обсуждаем какие-то глупости, смеемся, лишь изредка прерываясь на молчаливое созерцание здешнего удивительного пейзажа. Белоснежный песок еле слышно шелестел, перекатываясь, коттеджи становились все ближе, а от свежего воздуха кружилась голова. Уют этого приятного момента укутывал теплым одеялом, и выныривать из этого кокона не хотелось совершенно.       Когда я невольно цепляюсь своим вниманием за замершую в отдалении миниатюрную фигурку в ярко-салатовом платьице, по вискам ударяет испуг. Около деревянного забора наших временных жилищ сидел кто-то невысокий и практически не двигался. Могло показаться, что местные горничные оставили за воротами свои вещи, если я не видел явственно, что объект коротко, почти незаметно подрагивал. Кто-то сидел на корточках, обхватив голову руками, и изредка ежился, будто от нервного тремора. Это точно человек, но что он там делает? Не сдержавшись, удивленно ахаю вслух, когда вспоминаю, что в одежде именно такого цвета сегодня видел только одного человека.       — Рихард, — окликаю до сих пор ничего не заметившего товарища, — а это там не?..       — Нора… — еле слышно договаривает за меня и срывается с места, желая поскорее добраться до сестры.       Замешкавшись на мгновение, перехожу на бег и несусь вслед за другом. Расстояние сокращается и теперь я не сомневаюсь — это действительно Эл. Она сжалась в комочек, прислонившись спиной к перекрытиям ограды и… плакала? Я, привыкший видеть ее строгой, самоуверенной и немного грубоватой, опешил, столкнувшись с ее мягкой и ранимой стороной.       Рихард, наконец добежав до сестры, падает перед ней на колени и укладывает ей руку на плечо. Мягко встряхнув Эл, он спрашивает:       — Что случилось? Кто тебя обидел?       Девочка резко убирает ладони от лица, пугаясь. Смотрит заплаканными глазами сначала на брата, потом на замешкавшегося в отдалении меня. Ее серо-голубые глаза, наполненные хрустальными слезами, казались почти прозрачными. Пытается проглотить подступающие к горлу всхлипы, но не выходит — они рвутся наружу новыми рыданиями. Рихард, так и не получивший ответа, сжимает плечо своей двойняшки еще крепче, повторяя:       — Что произошло? — голос звучит почти стальным, — Нора, просто скажи мне, почему ты плачешь?       Спешно преодолеваю расстояние между нами и опускаюсь рядом.       — Рихард, ты на нее давишь, — бормочу негромко, чтобы слышал только он.       Мой друг глубоко вздыхает, приводя эмоции в норму. Его хватка разжимается, а голос становится в разы мягче. Он склоняется ближе к сестре, нашептывая ей что-то, и я уже хочу подняться оставив их наедине, пока не замечаю на горячем песке клочки какой-то бумаги. Тяну к ним руку, поднимая и рассматривая. На пожелтевших страницах неизвестный мне текст, угадать который по обрывкам я не в состоянии, но это точно страницы из какой-то книги. Та обнаруживается чуть поодаль, мятая и истерзанная, разорванная вдоль по корешку пополам. Подхватив бедную книжку в руки, присматриваюсь к обложке — «Чувство и чувствительность», но если перелистнуть мягкий переплет, то можно заметить титульную страницу от собрания сочинений Лавкрафта. Кто-то мастерски попытался замаскировать одну книгу под другую, но его обман раскрылся. И, скорее всего, я знаю этого маленького обманщика.       — Ты знаешь, что все мне можешь рассказать, — продолжал нашептывать Рихард своей захлебывающейся в истерике сестре, — Ну, не бойся. Я же помочь пытаюсь.       Приходится отвлечь его, осторожно окликая, и показать свою находку. Рихард даже не рассматривает остатки книги в моих руках, а лишь быстро окидывает их взглядом и сразу же все понимает.       — Это он сделал, да? — повернувшись обратно к Эл и снова вернув металл в голос, отрезает Рихард, — Это отец?       Всхлипы девочки становятся тише и она пытается промямлить в ответ:       — Рихард, н-не… надо-о, прошу… т-тебя…       — Что он еще тебе сделал? — пропуская ее слова мимо ушей, продолжает настаивать он.       Испуганная девочка протягивает к нему руки в попытке успокоить, но Рихард не поддавался на ее уговоры. Происходит то, чего я так боялся — он злится и постепенно превращается в того Рихарда, который пугал меня своим резким безразличием и вспышками агрессии. На некогда ясном лице моего друга залегают глубокие тени, а серо-голубые глаза наполняются яростью. Эту его трансформация успел выучить наизусть и каждый раз боялся ее появления. Понимаю, что нужно хотя бы попытаться его успокоить, но ледяной ступор сковал конечности и я еле мог пошевелиться.       — Что здесь происходит? — слышится в отдалении строгий мужской голос.       На пороге широкой террасы стояли герр Круспе и герр Ганс. Вижу, как Рихард, узнавший отца по интонациям, вскакивает на ноги рывком, и я невольно повторяю за ним его движения. Становится не по себе — герр Круспе, хоть и пытался казаться невозмутимым, но все равно выглядел немного озадаченным, разглядывая картину, развернувшуюся у ворот его дома. А вот герр Ганс — я крупно вздрагиваю, замечая это — смотрел ровно на меня, изучая, сканируя насквозь. Ловлю на себе взгляд темно-карих, почти красных, глаз, чувствуя себя кроликом, ожидающим нападения от возвышающегося над ним удава. Крепко жмурюсь, пытаясь абстрагироваться от этого гадкого ощущения.       — Рихард, объяснись, — требует герр Круспе от сына непоколебимо-железным тоном.       Но мой друг игнорировал любые требования и продолжал молчать. Поворачиваюсь к нему — он не отрывал переполненного отчаянной злостью взгляда от собственного отца, практически не двигаясь, и лишь изредка с силой сжимал и разжимал кулаки. Это его настроение я успел изучить, как никто. Рихард еле держится, чтобы не сорваться. В моменты наплывов подобного его состояния он не думал, на кого бросаться — просто заносил кулак и бил того, кто стал объектом его ярости. Но перед отцом он замер. Он не стеснялся демонстрировать все, о чем сейчас думает, в собственном взгляде. Почти осязаемый зрительный контакт отца и сына дословно, с филигранной точностью демонстрировал то, что могло сейчас тут происходить, но не происходило. Я подхожу на шаг ближе к другу, пытаясь привлечь его внимание хоть как-то, но тот не реагировал ни на что. Лицо Рихарда окаменело, превращаясь в статую, и я его попросту не узнавал.       — Ну, давай, — снова слышится голос герра Круспе, принявший на этот раз насмешливый, даже издевательский, тон, — Рискни, сынок. Я жду.       И Рихард на эту провокацию ведется. Я лишь успеваю заметить, как он срывается с места, уверенно следуя к застывшему напротив мужчине. Особо не раздумывая, кидаясь вслед за своим другом.       — Рихард, стой! — хватаю его за плечо, сжимая, — Не надо, пожалуйста.       Он покорно замирает, опуская взгляд. Чувствую, как его плечо под моей ладонью напрягается еще сильнее, превращаясь в холодный, неживой кусок камня. Я слышал так четко и явственно, как в этот момент внутри Рихарда что-то разбилось. Сглатывая не пойми откуда взявшийся ком в горле, предпринимаю попытку взглянуть ему в глаза. От гнева на лице Рихарда остались лишь мелкие крохи. Его сменили непонимание, досада, смятение и… страх. Почти животный ужас. Чего он боялся? Отца? Или же самого себя?       — Только слабый сходит с дистанции, да, сын? — продолжает провоцировать герр Круспе.       Я, готовый сдержать новые наплывы гнева Рихарда, стискиваю его плечо крепче, но это бесполезно. Кинув последний гневный взгляд на отца, Рихард разворачивается и торопливо уходит в сторону раскинувшегося неподалеку леса. Смотрю ему в сторону до тех пор, пока он не исчезает за хвойниками, и подавляю в себе дикое желание рвануть за ним следом. Ему надо побыть одному.       На все остальное, что происходит дальше, особого внимания не обращаю. Краем уха слышу чей-то надменный смех, потом замечаю, как притихшая Эл, после строгого отцовского «Элеонора, в комнату», послушно встает и семенит в сторону дома. Все мое внимание сейчас направлено туда, где предположительно был Рихард. Где-то глубоко в груди болезненно тянуло от одной только мысли о том, насколько ему сейчас плохо.       — А он крепкий орешек, да? — прокуренный мужской голос слышится слишком уж близко ко мне.       Машинально дергаюсь в сторону источника опасности — прямо за моим левым плечом стоял герр Ганс. Будто не заметив мою реакцию, он смотрел на меня спокойно и самоуверенно, широко расправив плечи и убрав ладони в карманы светло-бежевых пляжных брюк.       — Что? — выращиваю удивленно, пряча взгляд.       — Ну, друг твой, — поясняет мужчина тягучим тоном, — Не боишься его?       Вся моя тревога, накатившая на меня совсем недавно, вернулась назад и приняла вдруг осязаемую форму. Клокочущий внутри меня страх был направлен только на одного человека, и он стоял на расстоянии вытянутой руки от меня. Он явно понимал, как на меня действовал, раз стоял так близко и смотрел так откровенно. Пересиливаю себя в попытке заглянуть ему в глаза и на одном выдохе отвечаю:       — Не боюсь.       Герр Ганс довольно улыбается, смотря на меня сверху вниз.       — Я знал, что ты очень смелый мальчик, — негромко, словно по секрету одному мне, говорит он, — Удивительно смелый, раз позволяешь ему находиться рядом, — он приближается ко мне еще на шаг, — зная, как он к тебе относится.       Я, загипнотизированный его взглядом, крупно вздрагиваю. Дыхание застревает в горле, и я не могу озвучить ни одного жалкого слова. Полушепотом, еле слышно и с невыносимой дрожью в голосе, я говорю:       — Он мой друг, — распахиваю ресницы, заглядывая в ядовито-колючие глаза герра Ганса, будто пытаюсь его убедить в том, что говорю, — Лучший друг.       В ответ на это следует мягкий, снисходительный смех, от звука которого по моей спине пробегает холодок.       — Какой ты еще глупенький, — ласково тянет мужчина, но приятно от этого тона мне отнюдь не становится, — Позволишь мне кое-что тебе объяснить? — интересуется, и я коротко, почти незаметно, киваю, — Знаешь ли, милый, иногда отношения между людьми могут становиться несколько сложнее. Намного сильнее и глубже дружбы. Понимаешь, о чем я?       С каждым его словом мне становилось все дискомфортное и страшнее. Я не понимал, к чему он ведет свой странный рассказ, но почему-то уже не хотел слушать его дальше.       — Я не… — начинаю осторожно, желая пресечь это все, но герр Ганс перебивает меня:       — Я понимаю, что в таком очень сложно признаться, тем более, самому себе, но поверь — в этом нет ничего страшного, — его тяжелая рука сжимает мое предплечье, и меня накрывает противное ощущение западни, — Хочешь, я объясню тебе, как это бывает?       В глазах мужчины что-то недобро сверкает, а в осторожные интонации его голоса пробираются утробные, звериные нотки. Не знаю, откуда во мне вдруг появляется столько сил и смелости, но я рывком вырываюсь из его хватки и бегу, не оглядываясь, к хвойному лесу, где совсем недавно скрылся Рихард. Ощущение цепкого, пожирающего взгляда преследует меня еще долго.       Бегу столько, насколько мне хватает дыхалки. Спотыкаясь, сбиваясь и теряясь в местности, но бежать не прекращаю. Меня не покидает ощущение, что он все еще рядом, и все это время я бежал на месте. Воскрешать в памяти все, что я услышал от этого человека, я не желал, хотя и не понял половины сказанного. Один его настрой и этот хищный, плотоядный взгляд уже показали, что ничего хорошего он в виду не имел. Мне страшно от одной мысли, что еще минимум месяц мне придется провести рядом с ним. Поэтому я и продолжал бежать, надеясь максимально отдалиться от него, лишь бы не чувствовать эту жгучую незащищенность. Не знаю, насколько глубоко и далеко в лес уже забрел, но останавливаться мне просто не хотелось. Цепляясь ногами за торчащие из земли корни старых деревьев, я спотыкался почти через каждый шаг. И поэтому, когда я наконец падаю, путаясь ногами в высоких травах, сразу же предпринимаю попытку встать и бежать снова, не обращая внимания на саднящую боль в коленях, ушибленный бок и содранную кожу на ладонях. Кое-как поднявшись на ноги, я спешно верчу головой из стороны в сторону, ориентируясь, но резко вскрикиваю, натыкаясь взглядом за замершую в отдалении фигуру.       — Ты чего? — с нотками легкого удивления в голосе спрашивает Рихард.       Присматриваюсь — мой друг сидел на земле, прислонившись спиной к стволу высокой сосны, и крутил в руках тонкую длинную ветку, которую, очевидно, не так давно сорвал с дерева. Изучает меня немного ошарашенно — да уж, появился я эффектно. Откашлявшись, делаю пару несмелых шагов ему навстречу и проговариваю:       — Да я там… — начинаю пылко, указывая большим пальцем себе за спину, но вовремя вспоминаю, почему сам Рихард оказался тут. Ему явно не особо интересно будет слушать об этом в данный момент, поэтому решаю не договаривать, — Неважно. Ты сам как?       Опускаюсь прямо на землю напротив него и скрещиваю ноги, опираясь локтями о колени. Рихард хмурится, силясь не смотреть мне в глаза, и продолжая терзать в руках бедную сосновую веточку. Помолчав немного, он отвечает:       — Порядок, — голос его звучал отстраненно, — Я уже привык к этому.       — Такое часто бывает?       — Почти каждый день, — говорит Рихард, почти перебивая меня, — Я очень надеялся, что хотя бы Норе так сильно не попадает, но…       О виски ударяются волны горького сочувствия. Ни Рихард, ни Эл не говорили мне раньше, что в их семье может случиться подобное. На публике семья Круспе выглядела образцовой — отец строгий, но справедливый, молодая мачеха проводила с детьми много времени, а сами дети хорошо учились и преуспевали в спорте. Идиллия, не иначе. Даже догадаться сложно, что на самом деле могло скрываться за этой картинкой.       — Я понимаю, что мама сама нас бросила, — начинает вдруг Рихард, и его интонации кажутся какими-то надрывно-печальными, — но я все равно хочу, чтобы она вернулась.       — Почему? — интересуюсь осторожно.       Наконец выбросив истерзанную ветку, Рихард сжимает побелевшими пальцами собственные колени и сипло произносит:       — Она хотя бы иногда спрашивала, как у нас дела.       Поежившись от фантомного ощущения дикого холода, я виновато прячу взгляд. Мне было бы стыдно признаваться, что я действительно так думал совсем недавно. Мне правда казалось, что Рихард и Эл живут свою лучшую жизнь. У них с самого рождения есть все, о чем я год назад мог только мечтать. Именно возможности и отсутствие бедности я считал верхом счастья и благополучия. Но, зациклившись на материальном, я многое выбросил из головы. И моим друзьям не хватало самого главного — любви и внимания. Они так дико и отчаянно нуждались в этом, но так часто осекались, прося этого от родителей, что даже перестали требовать. Они просто ждали очередного удара от руки, которая по всем законам и ожиданиям должна мягко и тепло потрепать по волосам. Это и правда страшно — терпеть нападения от того, кто должен был защищать.       — Прости меня, — слетает с моих губ чуть быстрее, чем я успеваю осмыслить сказанное.       Опомнившись, немного испуганно заглядываю Рихарду в глаза. Но не встречаю там ожидаемых недоумения или разочарования. Дышать становится чуточку сложнее, когда я замечаю, что в тоскливых серо-голубых глазах плещется немая благодарность. Рихард несмело улыбается одними уголками губ и осторожно касается своими пальцами тыльной стороны моей ладони. Чувствую расцветающий на моих щеках румянец, когда переплетаю свою руку с его.       И всеми усилиями пытаюсь отделаться от ощущения, что в данный момент за нами наблюдает пара темно-карих хищных глаз.

***

      Характер у меня всегда был не из приятных. Я упрямый, прямолинейный, недоверчивый. Далеко не сахарок, короче — не сказал бы, что горжусь этим, но и не бедствую. Наверное, единственной негативной чертой, которой я не отличался, была нерешительность. Даже наоборот — мне иногда не мешало бы лишний раз подумать, прежде чем что-то делать. Навык, все-таки, полезный и способный спасти от множества ошибок. Но странно, что при всей своей вспыльчивости и импульсивности, я, абсолютно уверенный в правильности запланированного поступка, никак не мог его совершить. Вроде, и мечтал об этом давно, смаковал одну только мысль, даже планировал, но никак не мог решиться и схватить желаемое, так соблазнительно маячащее на горизонте, своими загребущими руками. Никогда раньше не ловил такой дикой дереализации — может, я и не об этом мечтал вовсе?       На «центре» было тихо. Странно, но никто даже покурить не захаживал. Я сидел на заснеженных трибунах почти неподвижно, разрезая пустым взглядом неизвестность. Сгущались ранние сумерки, и крупные снежинки, все еще кружившие свои пируэты в воздухе, почти светились в свете оранжевых фонарей. Я считал эти ледяные пушинки уже который час — другого занятия я себе просто не мог придумать. Пустой желудок прилип к позвоночнику, изредка подавая мне свои предсмертные сигналы в надежде, что я его хоть чем-то покормлю, а закоченевшие на первом ноябрьском морозе ноги слушались меня с огромным усилием. Изредка невольным взглядом я цеплялся за башенки корпусов школы за забором и зияющую дыру, через которую на ее территорию можно попасть. И каждый раз вздрагивал, когда в моей глупой голове мелькали мысли, что нужно вернуться назад. Почему я, такой уверенный и настроившийся на свершения, вдруг мешкаюсь, как девственница перед кабинетом гинеколога? Ну вот что я этим побегом теряю?       Я был уверен, что сбежать намного проще. Всего пара несложных, давно обдуманных и до дыр затертых действий — и все, желанная воля у меня в кармане. До пути к свободе мне оставалось каких-то жалких двести метров. Перелезть через забор, пройти через лес, выйти к трассе, поймать попутку… Не сложно же. Но что-то меня этот план больше не прельщал. Что меня ждет там, на этой самой воле? Ну, естественно, сама свобода — именно о ней я так долго мечтал. Лелеял мысли, что когда-то я смогу отделаться от всех проблем и просто выдохнуть. Я просто хотел сбежать. От всех моих проблем и тех людей, которые делали мою жизнь хуже.       А как же те, кто, казалось, искренне любит меня? В памяти невольно воскресает недавнее воспоминание — Элли, замершая напротив неподвижно, пока ее до боли печальные глаза медленно наполнялись горькими слезами. Она точно никогда и ничего в моей жизни не портила. Как и Шнай, Олли, Джо… Грабоид. Да даже Линдеманн, ебись он трехметровым членом. Виновником всех моих бед был один человек, как мне казалось. Сейчас понимаю — их несколько. Как минимум, двое. Забавно осознавать, что одним из этих людей всегда был я сам. И поможет ли мне побег, если бежать от самого себя надо?       Нервно поежившись, достаю из кармана телефон и быстро окидываю взглядом экран. Батарейка скоро сядет окончательно, и средства связи у меня не будет до ближайшего перевалочного пункта, где можно будет его зарядить. Наверное, это не так важно — за периметром Ландхайма интернет все равно ловить будет с переменным успехом. Да уж, подготовка к побегу просто на божественном уровне. Потом обращаю внимание на свой пиздатый аутфит и скудно собранный рюкзак беглеца, валяющиеся рядом на заснеженной трибуне. Рассмеяться хочется от собственной рукожопости. Наверное, мой демарш завершится в ближайшем сугробе у дороги, в который я прилягу отдохнуть и замерзну насмерть. Ну, тоже своего рода свобода, конечно.       Подыхающий без зарядки телефон вдруг вспыхивает уведомлением. Сердце болезненно тянет, когда вижу имя отправителя. Грабоид, 17:47 Что бы ты сейчас не задумал — не делай этого, пожалуйста       Хмурюсь, непонятливо всматриваясь в высветившиеся на экране строчки. Способность этого человека появляться в самый неожиданный момент и говорить разной степени трудности загадками меня больше не пугала, но заметно настораживала. В данный момент даже не знаю, о чем и думать. Тянущее напряжение в районе груди стараюсь игнорировать. Может, он чатом ошибся просто? Набираю наиболее нейтрально окрашенный ответ:

Бубылда, 17:48

О чем ты?

Грабоид, 17:49 Ты прекрасно понял, о чем я       Обратное сообщение прилетает почти молниеносно, будто мой собеседник неотрывно смотрит на экран телефона и ждет, что же я ему напишу. Надеясь, что это просто глупая шутка, набираю:

Бубылда, 17:50

Нет, не понял

      Поразмыслив пару мгновений, тыкаю по кнопкам клавиатуры пальцами снова, гневно печатая новый, более недовольный ответ:

Бубылда, 17:51

И я бы был пиздец как тебе благодарен, если бы ты бросил говорить ребусами

Я и половины не понимаю

Грабоид, 17:51 Иди обратно в корпус       Пришедший ответ почему-то вводит меня в ступор. Дереализация. Снова, в который раз за сегодня. Мне все сильнее начинает казаться, что Грабоида не существует, и эта переписка — лишь плод моей больной фантазии. Я вполне мог выдумать себе воображаемого друга, незримого, но постоянно наблюдающего и проявляющего себя только в те моменты, когда я стою на перепутье. Странный он все-таки, и тот факт, что я уже несколько месяцев пытаюсь его разгадать, но никак не могу этого сделать, все больше наталкивал меня на мысль, что его и правда не существует в реальности. Но почему тогда от каждого его сообщения я чувствую что-то горячее, разрастающееся от груди по всему телу? От воображаемых друзей такого, кажется, не бывает.       Решаюсь обмануть его:

Бубылда, 17:52

Я сегодня из корпуса не выходил даже

Грабоид, 17:53 Не пытайся меня наебать       Пытаясь задавить накрывшую вдруг с головой тревогу, быстро озираюсь вокруг в поисках наблюдателей. Никого не нахожу, но теперь мой мозг достраивает образы приближающихся ко мне людей из любой падающей на свежих снег тени. Может, он правда сейчас наблюдает за мной из зарослей дикого винограда у ворот? Или прячется в развалюхе манежа? Я уже ничему не удивлюсь.

Бубылда, 17:54

Ты следишь за мной?

Грабоид, 17:55 Не приходится, ты всегда у меня на виду Забыл?       Киваю сам себе, вспоминая одна из его прошлых сообщений. «Скажем так, ты меня часто видишь, но совершенно не помнишь». Не различаю, то ли на улице стало еще холоднее, то ли легкий морозец от испуга по спине пробежал.

Бубылда, 17:56

Не забыл

Ты и сейчас меня видишь?

Грабоид, 17:57 Нет, я просто знаю, где ты Поэтому иди в корпус и не ломайся больше       Вглядываюсь в экран, перебирая в голове жалкие обрывки мыслей. Так хочется продолжить этот диалог, написать что-то еще — но голова пустеет, оставляя за собой лишь неприятный шлейф недосказанности. И пока мои больные глаза мечутся по открытому передо мной приложению, приходит новое сообщение. Сердце пропускает удар, когда я вчитываясь в эти строчки: Грабоид, 17:59 Пожалуйста Я боюсь за тебя       Дышать почему-то становится труднее. В голове крутится еще миллион вопросов, но не вижу смысла их задавать — он все равно на них не ответит. Выдумает что-то завуалированное и отстраненное, а потом исчезнет из переписки, так и не дав конкретного ответа. Все мои попытки выведать, кто он и почему выбрал объектом наблюдения именно меня, сталкивались с его талантом уклоняться от любого ответа с виртуозностью и умением канатоходца на цирковой арене. Какой-то особый талант — говорить много, но не по делу. Но пугало меня не это, а то, с какой филигранностью он читал мои мысли и предугадывал намерения. Будто залезть к мне в голову для него было делом пяти секунд, как загуглить нужную информацию в интернете. Мой внутренний голос пискляво верещал, требуя тупо бросить Грабоида в блок и не думать об это больше никогда. Наверное, это и было самым верным выходом — хули я вообще продолжаю с ним общаться? Но сама возможность, что наша связь может вдруг прерваться, пугала до дрожи. Я бы так хотел общаться именно с ним часы напролет, не замечая смены времени или событий вокруг меня. Я признаю, что привязался к нему так сильно, что не хотел отпускать сам этот смутный образ. Тревожило ли меня это? Еще как.       Тихий металлический скрип где-то в отдалении — прислушиваюсь. Испуганно вытягиваясь в напряженную тонкую струну, когда меня доносится приглушенный отзвук чьих-то шагов. Автоматически кидаю взгляд в сторону покосившихся коварных ворот «центра» и вижу чью-то внушительных размеров фигуру, удивительно осторожно для своих габаритов ступающую по белым покровам мягкого снега. Готовлюсь обороняться, сжимая в одной руке телефон, а второй хватая свой рюкзак под лямку. Мне же даже защитить себя нечем в случае чего. Внимательного взгляда с приближающегося объекта не свожу — в сгустившихся сумерках незнакомец кажется еще крупнее, чем он есть на деле. Ну, или я себя просто так успокаиваю. Пытаюсь присмотреться, чтобы разглядеть в шагающем навстречу силуэте знакомые черты. Пока некто не рассекречивает себя сам.       — Пиздец снега навалило, да? — нарочито весело восклицает незнакомец басистым голосом Линдеманна, — Охуеть, я столько только на фотках видел.       Моментально в глотке застревает невысказанное раздражение. Какого хуя он тут забыл? Вряд ли на прогулку решил выйти — морозный сумрак первого ноябрьского снегопада мало подходит для такого, да и на «центре» у нас не самые благонадежные элементы общества ошиваются. Я, например. И бесило меня не столько его внезапное появление, вновь сбивающее мой пышущий, желающий немедленного побега, настрой, а его беспочвенный и такой чуждый мне сейчас энтузиазм. Голос Тилля звучал по-доброму, даже снисходительно, будто он объяснял пятилетнему ребенку, не желающему есть овсянку, насколько эта каша пиздатая. От одного только этого тона выругаться вслух захотелось, но я кое-как сдержал этот порыв.       Протопав по хрустящему свежему снегу до трибун и поднявшись по полуразрушенной лестнице ко мне, Линдеманн интересуется:       — Не возражаешь? — кивком головы указывает на сидение рядом со мной.       Пожимаю плечами безразлично, отплевываясь:       — Пожалуйста.       С шумным шорохом и кряхтением, Тилль опускается на трибуну, предварительно смахнув с нее рукой пушистый снег. Отворачиваюсь, всеми силами игнорируя его присутствие и снова пытаясь уйти в себя, но моего гостя это, по ходу, мало интересует.       — Решил, короче, вашей местной контрабандой воспользоваться, — бухтит Линдеманн, не унимаясь, — Я хуй знает, стоило оно того или нет, но да то бабло, которое я им отвалил, они мне отсосать должны и каждое утро у кафетерия с фанфарами встречать. Суки ебливые, я их что, печатаю?..       Тилль продолжает ворчать что-то себе под нос, не замечая, что я его даже не слушаю. Точнее, пытаюсь делать вид, что не слушаю. Сам не понимаю своих эмоций — его присутствие меня раздражало, до скрежета зубов и стиснутых кулаков, но где-то глубоко в груди теплилась кроткая благодарность — можно подумать, он сделал что-то очень важное.       Слышу за спиной негромкий треск. Узнаю этот звук сиюминутно — с таким же шорохом обычно отходит от основания застарелое деревянное сидение, скрывающее за собой школьный общак. Невольно поворачиваюсь, из любопытства окидывая взглядом происходящее. Линдеманн деловито копошился в открывшейся нише, выуживая оттуда три пачки дешманских сигарет и ярко-желтую упаковку моих любимых кислых ленточек.       — Будешь? — открыв пачку мармелада в одно ловкое движение, он протягивает ее мне. Отрицательно качаю головой, и Тилль пожимает плечами, запихивая первою ленточку себе в рот, — Как хочешь.       Снова отворачиваюсь, падая в собственные мысли. Линдеманн по левую руку от меня что-то негромко напевал, увлеченно чавкая мармеладом. Краем глаза замечаю, как его колено коротко дергается — то ли от холода, то ли от нервов.       — Я так понимаю, поговорить ты все еще не хочешь, да? — снова подает голос, на этот раз осторожнее.       — О чем мне с тобой говорить? — отвечаю вопросом на вопрос с плохо скрываемой досадой в голосе.       — Причем тут я, тебя там друзья ждут. Переживают, — проговаривает осторожно Тилль, и вдруг немного скомкано добавляет: — Хотя, я хуй знает, почему ты до сих пор меня за врага считаешь. Я тебя, вроде, хуями не крыл, в еду тебе не харкал. Что не так-то?       Закусываю щеку изнутри, пытаясь распознать захлестнувшую меня вдруг эмоцию. Я чувствую вину — ноющую и требовательную. Ответа на его вопрос у меня нет, бессмысленно это отрицать. И смешно, и грустно одновременно.       — Я не… — осторожно начинаю оправдываться, но Тилль меня перебивает:       — Да похуй, я не обижаюсь, — отмахивается, отправляя в рот еще одну мармеладку, — Я вообще, знаешь, когда тебя первый раз увидел, подумал, что ты простой, как карандаш. Ну, понимаешь, такой… — Тилль замолчал, подбирая слова, — солнечный пиздодуй.       Не сдержавшись, посмеиваюсь и бормочу:       — Ну, спасибо.       — Зато честно, — улыбается Линдеманн мне в ответ, — А ты, вон, со своими тараканами в голове, как оказалось, — выдыхает как-то печально, — И то, что ты вот так отдаляешься, только подтверждает, что тебе нужна помощь.       Невесело хмыкаю, пряча взгляд.       — Да я, вроде, не жалуюсь, — отвечаю тихо, стараясь принять как можно более нейтральный вид.       — Ага, еще бы ты жаловался, — скептически тянет Линдеманн и, после секундного молчания, недовольно ворчит: — Блять, как ты эту парашу в три рыла точишь? От нее же рот судорогой сводит… Кислятина.       Выругавшись, он комкает в руке пачку мармелада и не глядя кладет мне на колени, демонстрируя, что доедать не планирует.       — Я тут подумал, — продолжает он, отмахиваясь от моего вялого «спасибо», — может, тебе в первую очередь с Рихардом поговорить надо? Ну, по-настоящему, без ругани.       — Ты издеваешься? — вздыхаю, кое-как проглатывая несчастную мармеладку.       — Пауль, я не знаю, что было между вами все это время, — вздыхает Тилль, — но всем нужно давать второй шанс. Да и я не слепой, вижу же, как он на тебя смотрит, — поворачиваюсь к нему, заглядывая в глаза — Линдеманн выглядит серьезным и сосредоточенным, — Он правда жалеет.       Не могу сдержать нервного смешка.       — Жалеет? — фыркаю, хотя голос предательски дрожит, — Пять лет он меня с говном мешал, а теперь, значит, жалеет? Миленько, — к горлу подкатывает жесткий холодный ком, — И что теперь, я должен побежать к нему и на шею броситься?       — Тихо-тихо, не кипятись, — поднимает руки вверх, будто сдается, — Я не об этом. Просто я очень много общался с Рихардом на эту тему в последнее время, и…       Чувствуя неприятную горечь на языке, перебиваю:       — И если в его словах тебя ничего не насторожило, то ты ничем не отличаешься от него.       Не знаю, почему вдруг решил, что из этого разговора выйдет хоть какой-то толк. Предпринимаю попытку встать, но не получается — медвежья лапа Линдеманна сжимает мое предплечье, мешая подняться.       — Стоять, — железным тоном отзывается тот, — Хватит бегать, так проблему не решить.       — У меня нет никаких проблем, — отрезаю упрямо, пытаясь вырваться. Все мои попытки смехотворно проваливаются.       — Ага, я вижу, — не без сарказма буркает Тилль, — Правде в глаза посмотри наконец, а не бегай постоянно.       Эта фраза почему-то резко резонирует, эхом отдаваясь в моих мыслях. Какой правде в глаза я должен посмотреть, если я и так с этой правдой наедине ежедневно? Я понимал это слишком отчетливо, чтобы само это предположение сейчас так меня озадачило, даже испугало. Будто правда вовсе не там, где я ее все это время искал.       — Хватит защищаться, я тебе зла не желал никогда, — продолжает Тилль намного спокойнее, — Наоборот — помочь тебе пытаюсь, а ты бегаешь.       — Не знаю, чем ты мне можешь помочь, — отвечаю хрипло от резкого наплыва эмоций, — если ты изначально на его стороне.       Терпеливо вздохнув, Линдеманн проговаривает:       — Блять, нет никаких сторон, — слышу, как тот чиркает зажигалкой, прикуривая, — Никто не говорит, что Рихард не виноват. Он и сам это признает, — протягивает мне раскрытую пачку сигарет, и я послушно выуживаю из нее одну сигу, — Я с ним вчера побазарил, и он… ну, спрашивал о тебе. Как дела, все такое, — ухмыляется, — Не знаю, что я должен был ему сказать, учитывая, что ты нас избегаешь. Да и я тут хуевый знаток изначально.       Внутри вспыхивает огнем какое-то давно забытое, почти забетонированное, чувство. Похожее на… надежду? Блять! Только этой хуйни мне еще не хватало. Казалось, за пять лет это ощущение надежды, что когда-то Рихард изменится и снова станет нормальным, я успел из себя вытравить.       — Ну охуеть теперь, — посмеиваюсь ехидно, выплевывая дым от только то прикуренной сигареты, — Думаешь, мне не поебать, что и у кого он там спрашивает?       — Хуй знает, — с хитрецой тянет Тилль, — Будь тебе правда безразлично — ты б так не дергался каждый раз, когда я его имя произношу.       Как бы мне не хотелось сейчас снова психануть — вскочить на ноги, рявкнуть что-то злобное, пытаясь его переубедить, — я понимал, что хуевее идеи, чем это, в данный момент не придумаешь. Прежде всего, потому что Тилль расценит это совсем не так как должен. Для него это будет подтверждение, что все, что он только что озвучил — чистейшая правда. Людей, уверенных в чем-то, тяжело переубедить, даже если ты знаешь, что это во всем этом нет ни одной правдивой крупицы. Едва ли я мог поверить ему, что правда как-то иначе реагирую на имя Круспе, периодически мелькающее в нашем разговоре. Максимум, который я могу выдать в подобном случае — это скривившееся в отвращении лицо. Тилль проверял меня, однозначно. Прощупывал почву и искал, как подступиться и вывести из равновесия. Поэтому я, направив все свое бешенство, накатившее в один миг, в руку, до побелевших пальцев стискивающую лямку рюкзака, отзываюсь на его провокацию:       — Наверное, ты прав — мне не похуй, — тушу недокуренную сигарету о бетонное перекрытие сиденья напротив, — я ненавижу этого пидараса так сильно, что готов сесть за его убийство.       Тилль за моим правым плечом невесело хмыкает. Жду от него какого-то ответа — колючего, снисходительного, злого, хоть какого-то — но тот молчит, задумчиво изучая взглядом горизонт и докуривая свою сигу. Молчание, как мне кажется, воцаряется слишком надолго. И, чтобы не мучить свой мозг лишними глупыми размышлениями, я хочу подать голос, что-то спрашивая, но Линдеманн наконец выходит из своего мрачного раздумья:       — Как ты думаешь, — затягивается сигаретой и медленно выпускает дым через нос, — почему именно он начал тебя травить?       Этот вопрос звучит слишком уж возмутительно откровенно. Настолько, что на пару мгновений я забываю, как разговаривать. Пересилив замешательство, я развожу руками:       — А я ебу? — как я не пытался, ахуй в голосе было слишком сложно скрыть, — Наверное, потому что знал, что сильнее. Поэтому делал то, что хотел.       На удивление, Тилль отрицательно качает головой, не соглашаясь с моим утверждением:       — Не, нихуя, — резко поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть в эти самоуверенные глаза, — Все вообще не так. И проблема в том, что Рихард это осознал, а ты пока нет.       — И что же он осознал, позвольте узнать? — спрашиваю ядовито.       Внимательно смотрю на его лицо, ожидая ответа, но Линдеманн снова не торопится. Докурив, он педантично тушит бычок о подошву ботинка, после озирается вокруг, прикидывая, куда можно выкинуть окурок. Не придумав ничего лучше, он кидает его в щель между прогнившим досками трибуны. Закатываю глаза, держась из последних сил, чтобы не рявкнуть что-то грубое и не поторопить его. Будто считав мой настрой, Тилль коротко улыбается и начинает:       — В моей старой школе учился чел — его звали Фридрих. Старперское имя, да? — мимоходом интересуется он, но ответа не дожидается, продолжая: — Выглядел он под стать имени — застиранная рубашка в клетку, широченные брюки до груди, очки огромные, волосы немытые. Ну, семья не самая благополучная у него была, так что неудивительно. Его вся школа гнобила, — в его голосе сверкает отблеск какой-то тихой печали, — Могли на заднем дворе подкараулить, когда он домой шел. Могли в столовке в углу зажать и его же обед на голову одеть. Могли просто в коридоре всякую хуйню вслед кричать. Ну, мы с пацанами решили, что не дело это — начали за ним приглядывать. Вступались, если видели, что на него гонят, по очереди до дома провожали, чтоб его во дворе никакой опездол не перехватил, — Тилль переводит свой глубокий, меланхоличный взгляд на меня, — И знаешь, что? К концу учебного года его бросили травить. А если кто-то и пытался, то Фридрих сам давал им отпор.       Смотрит на меня, ожидая какой-то реакции. Непонятливо хмурюсь, мямля в ответ:       — Ну, охуеть, как трогательно, конечно, но зачем ты мне это все рассказал?       — Те, кто травят, никогда не бывают сильнее, — объясняет Линдеманн, — Если бы они были так уверены в том, что делают — они бы травили и дальше, но сам факт отпора их напугал. Буллеры — трусы, которые подобным образом доказывают себе, что имеют хоть немного власти над кем-то, — кашлянув, Тилль растирает друг об друга замерзшие руки, — Рихарду было сложно это признать.       Сказав это, Тилль многозначительно вздыхает и тянется к пачке сигарет, прикуривая новую. Предлагает мне — жестом отказываюсь, безмолвно исследуя вмиг опустевшим взглядом темно-синее вечернее небо. Снегопад наконец прекратился, оставляя за собой лишь безветренную прохладу, въедливо пробирающую до костей. Мне было не по себе. Казалось, воздух становился все плотнее, обволакивая, как желе, затрудняя дыхание. Внутри, где-то глубоко в груди, под легкими, вдруг затесалась призрачная надежда — и только за это уже хочу себя ударить. Будто бы у нас и правда есть шанс хоть что-то исправить. Как бы Круспе ни жалел, ни убивался и ни страдал — это все не значит абсолютно ничего. Может, он и правда не хотел причинять мне боль все эти годы. Но он ее причинял. Настырно, со знанием дела и диким, почти животным, желанием. Такое не забывается. Заслуживает ли такой человек доверия — тем более, если из раза в раз только и делает, что подрывает его. Уж лучше пусть дальше меня ненавидит — так безопаснее.       — Дело не только в травле, — начинаю тихо, вызывая у Тилля короткое вопросительное «м-м?», — Пусть я был его главной целью, но эта шайка гасила не только меня — редкие избранные подобного избегали. Я просто не знаю, как доверять ему, после… — не договариваю, но Тилль, видимо, понимает, о чем я, терпеливо поджимая губы, — Тилль, я сам это видел. Своими глазами. Прямо тут, — тыкаю пальцем в сторону навеса над манежем, где несколько недель назад застал целующихся Круспе и Келлера, — И я просто не могу понять, почему вам всем так на это похуй. Это же… грязно.       Зачем-то ещё раз очерчиваю взглядом эту область. Воспоминания, такие свежие, ни капли не потускневшие, крутятся в моей голове водоворотом, втягивая в новые приступы неконтролируемой злобы.       — Как бы это грязно не было — это личное дело каждого, — доносится до меня приглушенный голос Тилля, словно через несколько слоев плотной ткани, — В этом нет ничего противоестественного… — мысли путаются, глаза наливаются кровью. Из-за дикого звона в ушах перестаю улавливать суть происходящего, — … понимаю, у тебя могут быть свои причины так относиться к подобному, но… — начинает казаться, что обстановка вокруг меня размывается, и меня куда-то тянет, словно магнитом. Тилль продолжает говорить, но его слова еле различимы за шумом мыслей в моей же голове. Кажется, даже голос Линдеманна деформируется, превращаясь в утробное, злобное рычание, — …такое бывает, в этом нет ничего страшного или порицаемого, это просто есть… — в солнечном сплетении собирается ледяное, колючее напряжение. В висках пульсирует страх. Конечности наливаются свинцом. Я снова попадаю в плен косматых, жадных лап, утягивающих меня за собой. Давно привычная и комфортная атмосфера вокруг меня меняется, и я уже давно не на «центре» — я в безвоздушном, темном пространстве, мучающем меня, желающем искалечить, лишить жизни. Я снова оказался в своем кошмаре, — Пауль! Ты слышишь меня?       Выныриваю из этого панического состояния, когда меня кто-то треплет за локоть. Глубоко вбираю грудью воздух — все это время я, кажется, даже не дышал. Нервно осматриваюсь — вокруг до сих пор расстилалась безлюдная территория старого стадиона за школой, а рядом замер замешкавшийся Тилль. Никакой убийственной духоты, никаких противных, цепких лап, и никакого злобного голоса, зовущего меня за собой.       — С тобой все хорошо? — осторожно интересуется Линдеманн, снова аккуратно встряхивая меня за плечо.       Быстрым движением киваю ему — наверняка этот мой жест больше напоминает нервный тик, — и хрипло отзываюсь:       — В любом случае, — начинаю, не узнавая собственный сиплый голос, — он и все ему подобные — потенциально опасны. И не надо мне говорить, что вся вот эта, — мешкаюсь, подбирая слово, — мерзость — личное дело каждого, которое на посторонних не распространяется.       — Рихард ничего не сделает, — твердо отрезает Тилль, уверенно выпрямляя спину.       — Это еще почему?       — Ну, во-первых, Рихард, конечно, не подтвердил, что один из светло-синих, но и отрицать не стал, — ухмыляется, наконец вылезая из своих тягостных раздумий, — Потому что он — не радужный, — Тилль смотрит на меня, ища хоть каплю моего понимания, но я без понятия, как эта информация меня должна успокоить, — А во-вторых, я взял с него обещание, что он ничего тебе не сделает.       Недоверчиво хмыкаю:       — А если сделает?       — А если сделает, — Тилль тяжело вздыхает, — я ему ебало разукрашу. Потому что он не только тебя наебет, но еще и меня.       Крупная дрожь пробирает все тело, и я, вздрогнув, поднимаю растерянный взгляд на Тилля. Тот смотрел в ответ, беззастенчиво и честно, и на его лице было то самое железобетонно-уверенное выражение, которое я наблюдал в наиболее ответственные моменты. Он мне не врет, — понимаю абсолютно точно, и от одного этого осознания по всему моему телу разрастается теплое, окутывающее ощущение благодарности.       — Так, — отвлекается Линдеманн, выуживая из кармана свой разбитый старенький смартфон и глядя на электронные цифры часов, — нам пора. А то опоздаем.       — Куда? — мямлю непонятливо, осматривая вдруг засуетившегося Тилля.       — Как куда? — удивляется, вскидывая густые брови, — Сегодня отборочные у девчонок, забыл что ли? — он легонько бьет меня раскрытой ладонью по плечу, — Там все наши собрались, тебя ждут. Эл вообще только о тебе сегодня весь день и тараторила.       Закусываю нижнюю губу, подавляя приступ сильного стыда. Меня ждут. Почему-то раньше не придавал значения тому, насколько приятно слышать и понимать это. Но кого именно они ждут? Человека, который на их глазах жестоко отпиздил соперника во время матча? Человека, который несколько раз послал их нахуй? Человека, который игнорировал их все это время? Вихрь из слов, действий, эмоций и лиц закружился в голове единым потоком. Я видел все, как вживую: Олли, разочарованно провожающих меня взглядом; испуганный Шнайдер, глядящий на меня так, словно не узнает человека перед собой; Элли, уверенная, что я решил ее бросить. Как я могу смотреть в глаза этим людям после всего, что сделал?       Поджав губы, проговариваю:       — Иди без меня, Тилль, — стараюсь не смотреть в его сторону, лишь бы не видеть реакции, — Спасибо, что поговорил со мной, но…       — Да бля, такую парашу несешь сейчас, честно, — снова вспоминая свой быдлятский лексикон, отзывается Линдеманн, — Мы не стали относится к тебе по-другому. Тебя там ждут, — стискивает пальцами мое предплечье, — Правда, Пауль, если бы ты меньше думал и больше говорил, то сейчас бы тебе было намного проще.       — Неужели? — с насмешкой спрашиваю.       — Стопудово, — брякает Тилль самоуверенно, — Уж точно ты бы не решил, что мы тебя выпиздить под шумок решили. Честно, мы беспокоились о тебе, — немного помолчав, он добавляет, акцентируя внимание на первом слове: — Он беспокоился о тебе.       Сгусток каких-то вялых эмоций, засевших глубоко в груди и до этого спавших, снова подает голос и медленно, вяло шевелится после последней фразы, вызывая по всему телу странную, непонятную мне дрожь. Хочется смеяться, но точно не от недоверия или ехидства. Почему-то мысль о том, что Круспе мог искренне переживать, затрагивает меня, и совсем не так, как должна была. Мне не хочется отмахнуться, небрежно отшутиться или послать его нахуй. Мне вообще ничего не хочется, кроме как осознать и принять эту мысль, до бесконечности долго прокручивая ее у себя в голове.       Отчего-то вспоминается недавнее сообщение Грабоида, остающееся похожей странной пульсацией в груди.       «Я боюсь за тебя».       «Он беспокоился о тебе».

***

      Нервы натянулись, как струны, и периодически надрывно звякали, заставляя мой желудок скручиваться в спазмах от этих жалобных звуков. До ледового мы дошли быстро, и по мере нашего приближения к месту назначения, мне становилось все дискомфортнее. Тревога пробирала до костей, как бы сильно Линдеманн не пытался меня отвлекать. Все это время он бесперебойно что-то тараторил, периодически срываясь на немного нервный смех, и то и дело посматривал на меня, пытаясь подметить малейшие изменения в моем настроении. А изменений не было — как бы сильно я не был благодарен Тиллю за его поддержку, избавиться от этого глупого страха я не мог никак.       И как только моей кожи коснулась искусственная прохлада ледовой арены, а где-то вдали послышались раскаты мелодичной инструментальной музыки, этот страх стал почти неконтролируемым. Хотелось промямлить что-то глупое, отпиздеться, махнуть рукой охуевшему Тиллю на прощанье и, резво развернувшись на пятках, уйти куда подальше. Ну вот что я им скажу? «Простите, был неправ»? Или мне придется слезно вымаливать у каждого из них прощение, ползая на коленях и выдумывая все новые и новые аргументы? Лично я вряд ли бы простил такого человека, как бы он меня не уговаривал. От этого становилось еще страшнее — возможно, уровень их разочарования во мне настолько высок, что мне даже пробовать унижаться не стоит. Наверное, надо уйти, пока не поздно.       — Пауль? — слышится из-за правого плеча чей-то удивленный голос.       Дергано оборачиваюсь, будто ожидая удара от окликнувшего меня человека. У трибун ледовой арены, у первого ряда напротив самого борта, замерли Олли и Шнайдер. К горлу подкатил страх — я уже ждал, когда же на их лицах проявится то разочарование, которого я ожидал увидеть. Но, вместо этого, Оливер вдруг успокоено выдыхает, не пряча во взгляде теплой надежды, а Крис, подпрыгнув на месте, рывком приближается ко мне.       — Пиздец, какой же ты баклан, а! — тараторит он, стискивал меня в своих объятьях и отрывая от пола, как пушинку, — Ну вот зачем было так пугать?! Ублюдок мелкий.       Осторожно похлопываю Шнайдера по его огромной лапище, которой он прижимал меня к себе, хрипя от недостатка воздуха:       — Я тоже очень сильно скучал, Крис.       Выпустив меня наконец из своих ручищ, он отстраняется, попутно продолжая наезжать:       — Хуй ты от меня теперь отвертишься, — уверенности в его голосе столько, сколько вообще мог вмещать в себя хоть какой-то живой организм, — Я твое рыло без объяснений не отпущу.       — Обязательно, Шнайдер, — вмешивается вдруг раздраженный Тилль, — Устроишь ему допрос с пристрастием, но не сейчас. Нас девчонки ждут.       Шнай понятливо кивает, поднимая руки в обезоруженном жесте, и отходит на шаг назад. Слышу, как Линдеманн на моей спиной принимается торопить меня. Послушно иду за ним, напоследок улыбнувшись кивнувшему мне в знак поддержки Олли.       Огибаем каток по периметру, спешно приближаясь к раздевалкам. Пробираться сквозь толпу возбужденных фигуристов нелегко — если вдруг кого-то неудачно толкнешь, то можно ответку и лезвием конька по горлу получить. По пути осматриваюсь — пестрые прокатные костюмы спортсменов рябили в глазах, музыка, играющая на арене, кажется, становилась только громче, а на льду уже разминались фигуристы из младшей возрастной группы. И когда я натыкаюсь взглядом в толпе спортсменов на одинокую девушку в лиловом легком платье, радостная улыбка сама по себе расцветает на губах. Элли показывала мне эскиз этого костюма для короткой программы, поэтому просто не могу ее не узнать. Невольно в мыслях мелькает ехидный вопрос — ну что, Пауль, все еще хочешь сбежать?       Заметив меня издалека, Элли срывается с места и неуклюже топает ко мне — если бы не коньки на ногах, то она была бы возле меня через долю секунды. Приблизившись и как-то замученно улыбнувшись, девушка бросается мне на шею. Прижимаю ее к себе, бережно и аккуратно, понимая, что мой неудавшийся побег был самой глупой идеей, которая хоть когда-то приходила ко мне в голову. Вдыхаю шлейф сладких кокосовых духов, которыми Эл всегда пользовалась «на удачу», и утыкаюсь носом в худое девичье плечо.       — Мне почему-то показалось, что ты не придешь, — плаксивым тоном тянет она.       — Мне тоже так показалось, — не сдержавшись, отвечаю.       К счастью, Элли не задает дополнительных вопросов. Отстранившись, она как-то дергано озирается назад и тянет меня за руку к скамье для спортсменов. Невольно бросаю взгляд в ту область, куда она смотрела — там, на небольшом отдалении от нас, Тилль мягко приобнимал хрупкую фигурку Джо и что-то ласково нашептывал ей на ухо. Та, неловко уместив свои ладошки на его плечах, лишь легонько похлопывала его по спине в знак благодарности.       Скольжу вниманием чуть дальше, разглядывая всех присутствующих. Отказываюсь признавать, что ищу только одного, определенного человека. И, естественно, он тут. Рихард стоял у ближнего пересечения бортов в компании своей девушки. Агата даже сейчас выделялась — черное спортивное платье, расшитое золотом, сверкало в здешнем освещении ярче, чем у кого бы то ни было. Она прижималась к сильной фигуре своего молодого человека, обнимая его за талию, в то время, как Круспе ее даже не касался — его руки были немного безразлично убраны в карманы джинс. Девушка что-то рассказывала ему полутоном, а тот лишь еле заметно улыбался, глядя ей прямо в глаза. Эта улыбка, такая спокойная, мягкая, даже интимная, резала мне взгляд, как осколок стекла. Вот почему он такой? Мне же плевать, с какими девчонками он там зажимается и, уж тем более, с какими пидорами он ей изменяет.       — Я так волнуюсь, господи, — доносится до меня взволнованный голос Эл, — Кажется, что во время проката я все связки забуду напрочь.       — Ничего ты не забудешь, — отвечаю ей уверенно, — Ты уже самая лучшая. Осталось только это продемонстрировать, так ведь? — встречаюсь расширенными от страха серо-голубыми глазами напротив, — Посмотри вокруг, — придерживаю девушку за плечо и обвожу рукой заполненные зрителями трибуны, — Как думаешь, на кого они пришли посмотреть?       — На кого? — спрашивает Элли слабым от неуверенности голосом.       — На тебя! — вплескиваю руками, — Вот и не загоняйся. Покажи им, какая ты пиздатая. Поймай нужное настроение, тащи!       На лице Эл появляется крохотная, растерянная улыбка, а в наполненных слезами глазах мелькает благодарность. Красивая настолько, что замирает дыхание. Быстрым движением скидываю с плеч рюкзак и вытаскиваю оттуда прихваченный из комнаты полароид. Щелчок — и из окна выхода медленно выползает пока не проявившийся снимок.       — Пауль, ну зачем? — хнычет, стараясь сказаться недовольной, хотя на лице нет и намека на это.       — На Олимпиаду с этой фоткой поедешь, — вручаю медленно проявляющееся фото ей, — Будет твой талисман.       Не сдержавшись, Элли весело смеется, а я успокоено выдыхаю — я со своей задачей справился. Не знаю, почему, но взгляд автоматически уходит туда, где сейчас должен быть ее брат. Так хочется задушить в себе остатки того глупого, наивного подсознания, которое продолжало тянуться к нему. Точно так же, как хочется задушить Рихарда, в данный момент смотрящего на меня в ответ. Он продолжал обниматься с Агатой, до сих пор о чем-то тараторившей, но его внимание было целиком и полностью сосредоточено на мне. Заметив то, что я тоже смотрю на него, он не усмехнулся, не отвернулся, а просто продолжал смотреть, будто хотел что-то сказать. Спешно отворачиваюсь, чувствуя, как горят щеки, а сердце бьется слишком запредельно быстро.       — Блин, — снова меня отвлекает напряженный шепот Элли.       Поворачиваюсь — та осматривала свой скудный багаж, небрежно брошенный на скамейке, и недовольно хмурилась.       — Что случилось?       — Салфетницу не взяла, — упирает руки в боки, — В тренерской, наверное, осталась.       — Сходить? — предлагаю, сразу же принимаясь выискивать из сотни дверей нужную.       Девушка с благодарностью кивает и объясняет мне маршрут до тренерской. Сориентировавшись, я разворачиваясь в нужном направлении и торопливо следую туда, по пути бегло скользнув глазами к Рихарду. Наши взгляды на секунду встретились. Сразу же отворачиваюсь, чувствуя, как лицо запылало, и прибавляю шаг, как можно быстрее скрываясь отсюда.       До тренерской добираюсь, кажется, за доли секунды. Горло сжимается в болезненном спазме. Захлопнув за собой дверь тесной комнаты, я прислонился к стене, закрыл глаза и попытался дышать ровно. Провальная, такая глупая попытка. Перед глазами снова стоял Круспе — его улыбка, его взгляд, его руки на талии Агаты. Эти же руки, требовательно притягивающие к себе Келлера за ремень брюк. Блять, почему это все происходит с мной? Почему мне не все равно? Почему я хочу, чтобы он так же смотрел на меня? Я просто конченный. Абсолютно психически ненормальный человек.       Не рассчитав силы, бью кулаком по стене. На костяшках сразу же проступает кровь. В голове — муть, в которой ярче всего пылает сильная тревога. Я не такой. Я не хочу быть таким. Неужели я себе вру? И все это время врал. Это пугало больше, чем любой удар, который Рихард мог нанести мне хоть когда-то ранее. Будто желая продлить и усилить боль, потираю раны, оставшиеся на кулаке после удара. Так не хочется выходить отсюда — в этом пристанище, узком кабинете тренера, было так тихо, что иллюзия спокойствия и комфорта не выпускала из своих лап. Не хочу снова чувствовать на себе чье-то внимание, ловить взгляды. Особенно, если одним из них будет он.       Нет, так не пойдет. Я уже хотел сегодня сбежать, трусливо и по-детски, больше не хочу. В завале спортивных сумок, небрежно брошенных в углу комнаты, я нахожу ту, которая принадлежала Элли — темно-синюю, с красным длинным ремешком. Рванув на себя замок молнии, принимаюсь копаться в ее барахле, выискивая цыплячье-желтую, идиотскую плюшевую салфетницу. Которую я сам и подарил когда-то. Ухмыляюсь, вспоминая, как Элли грозилась, что никогда в жизни ни на одни соревнования ее не возьмет.       Когда дверь за моей спиной с коротким скрипом отворяется, я почему-то не сомневаюсь, кто именно сейчас вошел.       — Пауль, — как в подтверждение моей догадки, осторожно зовет меня незнакомец, оказавшийся Рихардом.       — Зачем ты пришел? — мой вопрос звучит резко, как удар под дых.       Поворачиваться не желаю, чувствуя, как всего внимание в данный момент сконцентрировано на мне.       — К тебе, — отвечает так же спокойно, выдерживая мой грубоватый тон.       Стискиваю в руках мягкую ткань салфетницы, решаясь. Остатки самообладания и смелости сгребаю в кулак и разворачиваюсь к Круспе лицом. Он стоял у входа, не предпринимая попыток пройти дальше — будто не хотел нарушать мое личное пространство, приближаясь больше дозволенного. Усмехаюсь этой глупой догадке.       — Ко мне? — переспрашиваю, подавляя смех, — Ты хотел сказать, что пришел снова втоптать меня в грязь и плюнуть сверху? Ну, давай. Мне не привыкать, — глупая нервная усмешка все-таки срывается с моих губ, — Да и ты, думаю, напротив, чтобы…       — Пауль, — прерывает меня громко, заглушая все, что я пытался сказать, — Я не хочу делать ничего… такого, — смотрит на мое лицо со смесью светлой тоски и страха, — Я не твой враг. Даже если ты хочешь, чтобы я им был.       Как бы я ни хотел сказать что-то колючее, обидное — все слова постыдно улетучиваются. В голове остается только звенящая пустота и резонирующая шумным эхом фраза: «Я не твой враг».       — Ну, и, — начинаю полутоном, не отрывая от Рихарда внимательного взгляда, — что же тогда ты хочешь?       — Поговорить, — решившись, Рихард приближается ко мне на один шаг, и я еле держусь, чтобы не отшатнуться от него, — Ну, или попробовать. Потому что, — прерывается, шумно вздыхая. Помолчав, Круспе плотно сжимает веки, шипя: — блять, я так долго пытался понять, что со мной происходит, я злился, пытался исправить, — наши взгляды снова пересекаются, — Но я все еще не понимаю, почему ты… почему именно ты.       Его лицо казалось бесцветным от вмиг схлынувших с него эмоций. Казалось, он действительно жалел, но… Но я не думаю, что это имеет хоть немного смысла.       — Я тоже долго не мог понять, почему именно я, — начинаю, задумчиво уводя взгляд в сторону, — Но все очень просто, Рихард. Ты просто вымещал на мне злость, — слова полились сами, словно давно отрепетированная речь, — Ты всегда знал, как уколоть меня так, чтобы было больнее. Все просто.       — Я делал все, чтоб ты исчез, — вдруг проговаривает Рихард, казалось, сам себе, не обращая внимания на мои тирады.       — Что? — мямлю непонятливо, всматриваясь в его растерянное лицо, — Это еще один из твоих глупых трюков, Круспе?       Я ощущал кожей, как пространство крохотного кабинета пронизывают электрические импульсы, искрясь и вспыхивая. Из-за пульсации этого электричества мне показалось, что звук биения моего сердца, такой отчаянный и отрывистый, стал слишком нестерпимо громким. Бесконечно долгую секунду Рихард молчал, ища в себе силы, чтобы отважиться и сказать все, что вертелось у него на языке. Я видел эту борьбу в его взгляде, прослеживал мелкие, почти незаметные, изменения на лице, и не понимал — чего же именно он вдруг так опасается?       — Я боялся тебя, Пауль, — отзывается вдруг Рихард, наконец решившись, — Пиздец как боялся. Ты всегда менял все, что было вокруг тебя, одним своим присутствием все лучше делал, — он говорил на выдохе, тихо, вкрадчиво, что меня кольнула удивительная догадка — я верю в его искренность, — Ты единственный знал и принимал меня настоящего в то время, пока моя семья желала слепить из меня кого-то удобного. Поэтому я и хотел, чтобы тебя не было, — в его взгляде мелькает горькое сожаление, когда он снова смотрит на меня, — ты мешал мне делать вид, что мне на все похуй. Я пытался забыть тебя, ненавидел за то, что меня к тебе тянет. Я боялся, что если подойду — все изменится.       Я замер неподвижно, слушая его негромкий и такой удивительно печальный рассказ, не в силах сдвинуться с места даже тогда, когда Рихард сделал еще пару несмелых шагов ко мне. Эти слова, как тысячи острых игл, впиваются в меня, так стремительно и болезненно, что я даже не успеваю увернуться.       — Ты… — тихо выдыхаю, пытаясь проглотить схвативший меня за шею страх, — ты бил меня. Унижал. Смеялся. А теперь хочешь, чтобы я понял тебя?       — Я был мудаком все это время, — Рихард снова приближается ко мне на еще один короткий шаг, — И если бы я мог вернуть все назад — я бы никогда тебя не отпустил.       — Это ничего не меняет, — настойчиво гну свою линию, хотя дрожь в моем голосе становится все отчетливее.       — Знаю, — соглашается он осторожно, становясь все ближе и ближе, — Но я… Я просто хотел, чтобы ты знал: ты не заслуживал этого всего. Никогда.       Дыхание замирает в легких. По телу бьет мелкая дрожь. Эти слова снова и снова отдаются во всем моем теле вибрацией и, кажется, заставляют мозги закипать от заполнивших их мыслей и эмоций. Неужели это — именно те слова, которые были мне нужны все это время? Даже не извинения — они никогда мне были не нужны. Простить такое невозможно, Рихард это понимал, поэтому и не лез с извинениями. Все это время он просто хотел сказать, что дело не во мне. Я никогда не заслуживал происходящего даже долей своего поведения.       Но, несмотря на все, что Круспе только что сказал, груз все еще лежал на моих плечах, давя и приближая к земле своим весом. Далеко не все вопросы решены.       — Ты… тебе что-то известно? — пересилив себя, осторожно спрашиваю и дергано отшатываюсь, когда замечаю новую попытку Рихарда приблизиться.       — Что мне должно быть известно? — насторожился Круспе.       Поджимаю губы, мысленно отчитывая себя — ну почему я задал именно этот вопрос, будто иначе начать этот разговор нельзя было.       — Честно, — резко выпаливаю я, пуская в интонации немного раздражения — так намного проще уйти от ненужных сейчас объяснений, — даже если бы я пиздец как хотел тебя простить и забыть старые обидки, я не могу проигнорировать то, что ты с Келлером в десны долбишься, — скалюсь, распаляясь от одного только этого воспоминания, — И это даже не фигура речи.       Рихард усмехается, но в этой улыбке — ни сарказма, ни горького яда. Наоборот — лицо его озаряется таким мягким, добрым светом, что кажется, что последний раз я видел его таким только злополучных пять лет назад. На мое ехидство он, казалось, не обратил никакого внимания.       — Пауль, — растягивает мое имя мягко, смакует на языке, и я снова делаю неуверенный шаг назад, — ты прямо как в детстве — не хочешь делить мое внимание с кем-то.       — Пф-ф, нет, — отплевываюсь, хотя тело напрягается, а щеки горячеют от прилившей к ним крови, — Просто я с такими, как вы, даже одним воздухом дышать не хочу.       — Тебя задело то, что ты увидел? — снова проигнорировав сказанное мной, Рихард задал новый вопрос и приблизился еще на полшага.       — Схуяли? — продолжаю распаляться, стараюсь скрыть нервозность и дергано делаю шаг назад, — Ты можешь трахаться с кем угодно.       — Неужели? — лукаво интересуется Рихард, опять сокращая расстояние между нами.       Распахиваю рот, чтобы ответить, но слова постыдно разбегаются, не давая мне даже шанса сформулировать хоть что-то. В дополнение к растерянности, меня накрывает тревога, когда я, снова отшатнувшись от Круспе, упираюсь лопатками в холодный бетон стены. Глухой стук в висках становится все громче и быстрее, сердце гулко колотилось, конечности холодели. Я испуганно рыскал взглядом по помещению, пытаясь найти хоть какие-то пути для побега, но мое помутневшее внимание не могло найти ни одной соломинки, за которую можно было бы ухватиться. Очередная ловушка. И снова я повелся, поверил, глупо пошел за человеком, который и капли доверия не заслуживал. Сжимаю руки в кулаки, готовясь к обороне — больше никто не посмеет меня тронуть.       — Тш-ш, не бойся, — еле слышно проговорил Рихард, снова делая ко мне короткий осторожный шаг, — Пауль, посмотри на меня.       Мое дыхание становится все быстрее и все громче, глаза испуганно мечутся по пространству, лишь бы не цепляться вниманием за приближающуюся к мне фигуру.       — Не подходи ко мне, — шепчу на грани слышимости.       — Я не причиню тебе вреда, — пообещал он тоном, не терпящим никаких пререканий, — Я не заслуживаю твоего прощения, но я хочу, чтобы ты знал, что я буду ждать. Сколько угодно, — Рихард ловит мой взгляд, сковывая — почему-то я теряю остатки самообладания и не нахожу остатка жалких сил, чтобы отвернуться. Его признание, пронизывающее меня своей искренностью, вдруг заполнило собой все мое сознание, — Я буду рядом, даже если ты меня оттолкнешь.       Мне кажется, что я попадаю в гипноз — не видя ничего, кроме глубоких серо-голубых глаз напротив, я теряюсь окончательно, тону в этом омуте. Самообладания остается до постыдного мало. Умнее было бы оттолкнуть его и уйти, но мой организм сопротивлялся — конечности не двигались, глаза жадно смотрели на его лицо, вбирали и впитывали, мысли заполнял его низкий, мягкий голос. Внизу живота натягивается тонкая и очень хрупкая струна, еще чуть-чуть — и она лопнет с оглушающим гулким звоном. Крепко жмурюсь, желая вернуть хоть сколько-то контроля над собой.       Крупно вздрагиваю, сжимаясь — прохладные тонкие пальцы невесомо касаются моей скулы, скользя выше, к щеке. Сердце бьется так шумно, готовое выпрыгнуть, что я хотел бы его вырвать и выкинуть, лишь бы не чувствовать этой тянущей, тупой боли. Затаиваю дыхание, выжидая, что Рихард сделает дальше.       — Ты все время в моей голове, Пауль, — его теплое дыхание касается моей кожи, теплый амбровый запах его парфюма заполняет все пространство, и мне вдруг начинает казаться, что я пьянею, — Я не могу перестать думать о тебе. Что прикажешь делать с этим, м?       Затаив дыхание, еще крепче жмурю глаза и выжидаю — что мне ждать от него? Уверенный, что стоит мне посмотреть на человека напротив, я сразу же попаду в этот омут и поддамся его дьявольщине, пытаюсь абстрагироваться. Выходит слишком смехотворно плохо — казалось, я сам себя не отпускаю и остаюсь тут, потому что то искренне хочу. Да и не владел я собой и своим телом уже давно — его уже забрал в свое пользование Рихард. Его рука продолжала мягко касаться моего лица, с бережной легкостью очерчивая пальцами мою скулу, перебегая выше, к виску, и спускаясь ниже. Улавливаю кожей слабую, почти незаметную дрожь — его руки подрагивали от каждого касания, будто обжигались о языки пламени. Трепетно скользнув большим пальцем по моим губам, рука Рихарда спускается к моему подбородку. Это тягучее, осторожное прикосновение становится более решительными, когда большой и указательный пальцы обхватывают мой подбородок и нежно, но уверенно надавливают, заставляя мои губы распахнуться. Сопротивляться не хочу, не могу и не собираюсь — те остатки сил, которые пока плескались во мне, с позором отступили, пуская все происходящее на волю случая. Я ждал, чего угодно, но точно не такой яркой, почти сбивающей с ног, вспышки.       Судорожно, почти болезненно вздохнув, Рихард приблизился и коснулся своими губами моих.       И все вокруг замирает. Нет никакого стороннего шума, никаких событий, конфликтов, споров. Было лишь мое оглушающе-громкое и запредельно-быстрое сердцебиение, и лихорадочное дыхание Рихарда, обжигающее мою кожу. Мне на мгновение кажется, что я теряю рассудок — настолько нереальным ощущается все происходящее. Датчик опасности внутри меня разрывается, вопит о том, чтобы я бежал, не оглядываясь, но посылаю все эти предупреждения нахуй и несмело отвечаю Рихарду. Он не торопит и ничего не требует — лишь мягко касается, отстраняясь и возвращаясь снова и снова. Поцелуй кажется невесомым и почти невинным до тех пор, пока Рихард не вбирает мою нижнюю губу и не скользит по ней языком внутри. Дыхание спирает — я понимаю, что я просто не могу найти в себе сил на сопротивление. В голове пульсировала предупредительная табличка с надписью «опасность», старые принципы уже несли мою тушку на очищающий костер, а все мое сознание тянулось к Рихарду и не желало ничего, кроме того, чтобы этот миг продолжался дольше.       Сжимаю руки в кулаки, не решаясь коснуться его. Остатки адекватности во мне просто не позволяли этого сделать, хотя очень хотелось. Кожа ладоней горела огнем, требовала внимания и тепла чужого тела, но я не давал им его. Возможно, это нечестно — так по-варварски запрещать им взять то, что они хотят, пока губы пировали, не в силах насытится этой долгожданной лаской. Чувствую, как Рихард прижимается все ближе, рукой скользя с моей щеки на затылок. Теперь сбежать мне почти невозможно, хотя я и не пытаюсь. Рихард цепляется за меня, как утопающий за протянутую ему с суши помощь, а запрещаю себе любое, даже самое невинное касание. Ему тоже не хватало моих рук, но он не принуждал. В моих фантазиях я уже опустил свои ладони ему на поясницу, притянул плотнее, требовательно сжал пальцами горячую напряженную кожу, углубляя поцелуй, придавая ему еще больше страсти. В реальности же я принимал эту ласку, ведомо отвечая, но фейерверк эмоций от этого был ни капли не слабее. Я чувствовал до крупицы все то отчаяние, которое Рихард вкладывал в каждое свое касание, в каждый вздох и в каждую минуту этой трепетной ласки. И в следующее мгновение я захлебываюсь собственным стоном — виной тому Рихард, невесомо проскользивший кончиками пальцем по моей руке, плотно сжатой в кулак. Неконтролируемо я кулаки разжимаю, и чувствую, как Круспе, воспользовавшись этим, переплетает наши пальцы и мягко поглаживает тыльную сторону моей ладони.       Вдруг голова становится тяжелой, в виски будто наотмашь забивают длинные стальные гвозди. Мои глаза закрыты, но я вижу все отчетливо, как наяву — темная комната, вонь дорогих горьких духов, грубые шершавые руки, насильно сжимающиеся тисками на моих запястьях. Эта картинка вспыхивает все ярче и ярче, и я слышу все громче и реальнее свой же крик и чужие грязные вздохи. Меня пробивает крупная дрожь и я не могу пошевелиться, замирая от сковавшего мое тело ужаса.       — Все хорошо? — почувствовав мое состояние, спрашивает Рихард.       Он отстраняется от меня на ничтожные пару сантиметров, но этого расстояния мне уже много. Открываю глаза, смотря на него — во взгляде Рихарда плещется беспокойство вперемешку все с тем же невероятным трепетом и отчаяньем. Мои мысли перескакивают с одной на другую слишком уж быстро. И следующее, что я решаюсь сделать — это вскинуть руки, отталкивая Круспе от себя, и с размаху въебать ему кулаком по скуле. От неожиданности он отшатывается от меня, еле удерживаясь на ногах, а я больше не желаю смотреть в его сторону.       — Только рискни ко мне подойти еще раз, пидор! — рявкаю напоследок и выбегаю из тренерской, не оглядываясь.