Причина моего беспокойства

      Черные буковки так ровно и складно выстраивались в слова и строчки, словно рассказывали что-то до боли очевидное и незабываемо прекрасное. Они не понимали, о чем кричали мне, для них это обычное дело — рассказывать о чем-то вот так просто и без утайки. Даже о самых ужасных вещах они сообщали обыденно и просто. И пока весь мир ни о чем не подозревал, меня прошибал холодный пот. И все это от такой элементарной, даже банальной, строчки.

«С трудом верилось, что мир рухнул, а кого-то еще волнуют эти дурацкие занятия… с трудом верилось, что мир когда-то был не мертв».

      Страница открытой передо мной книги отдавала явно заметной застарелой желтизной, а по потрепанным краям можно отчетливо понять, что книга перечитывалась не один раз. На уголке виднелся след от сгиба — что-то на этой странице заинтересовало бывшего читателя, что он и решил таким образом отметить. Ровный строй смоляно-черных строчек выстраивался друг за другом, сливаясь в единую, непроходимую стену сплошного текста. Строчка, на которую я смотрел неотрывно последние несколько минут, в общем монолите букв, слов и предложений зияла дырой. Не знаю, почему — может, потому что цитата попала в меня, как ядовитая стрела в уже открытую рану, а может, потому что бывший владелец этого чтива заботливо подчеркнул ее простым карандашом. Тем самым, которым он написал мне записку на форзаце этой книги.       Шумно захлопываю книгу, отбрасывая ее на сиденье обитой кожзамом старой лавочки. С белоснежной обложки на меня смотрела крохотная птичка — щегол, о чем меня возвестила крупная надпись вверху, прямо рядом с именем автора. Не знаю, зачем я ее с собой взял — почти бездумно схватил ее с полки, пока натягивал темно-серый вязаный жилет поверх белой в мелкую красную полосочку рубашки. В последние дни я старался фокусироваться на мелочах — запахах, звуках, ощущениях, лишь бы не уходить в себя глубже положенного. Так я заметил, что белоснежные крупные снежинки очень красиво путаются в золотистых волосах Элли, как Олли сутулится, пытаясь казаться ниже своего роста, каким удивительно монотонным становится голос Шнайдера, когда он устал после тренировки, что у Тилля, оказывается, есть шрам на подбородке — как он объяснил, в детстве себе рыболовным крючком рассек, — и что Флаке, наш школьный врач, еле заметно, но вполне очевидно прихрамывает на левую ногу. Оказывается, можно заметить очень много интересного, если иногда отключать мозг и притворяться абсолютным дебилом.       Например, сейчас я замечал, что в административном корпусе постоянно воняет свежей выпечкой. Объяснить это можно критической близостью к зданию здешнего кафетерия, но мне больше нравилось думать, что они тут не работают, а постоянно чаи гоняют с булками в прикуску. В том крыле, где я сейчас находился, едой пахло не так сильно, нужно признать, но атмосфера от этого было не менее гнетущая. «Мадлен С. Ланге, психолог» — было выведено на табличке над дверью слишком уж вычурно крупными золотистыми буквами. Еле подавляю ядовитый смешок — а она правда с детства мечтала разбираться в проблемах ебанутых подростков и выслушивать их бред? Если да, то мне остается ей только посочувствовать. Наверное, она и правда любит свою работу, и даже является неплохим специалистом, но это ни капли не увеличивает мое желание оказаться в ее кабинете более, чем на полторы минуты, прежде чем вскроется вся моя подноготная. Эта фрау-психолог явно будет копаться в моей башке, медицинским пинцетом перебирая извилину за извилиной и вынимая то, что вообще не должно касаться кого-то, кроме меня. Ненавижу это блядское чувство уязвимости — некоторая информация должна быть засекречена навечно, забетонирована в моем мозгу и никогда не озвучена вслух. Никто не должен знать, насколько я конченный. Я грязный. Дефектный.       По спине пробегает холодок от так не вовремя наполняющих воспоминаний. Нервно поджимаю губы и отрывистыми движениями вытираю вмиг покрывшиеся испариной ладони о форменные брюки. Трясу головой, словно таким образом могу выкинуть ненужные сейчас мысли из собственной черепной коробки. Надо отвлечься — верчу головой из стороны в сторону, в поисках нового объекта для наблюдения. Пустые коридоры встречают тишиной. Даже попялиться не на что — все уже изучил за то время, пока тут сижу. Непрошенно мое внимание цепляется за брошенную мной же на сиденье мягкой скамейки книгу. Крохотный щегол все еще наблюдал за мной с обложки, будто ждал, когда же я наконец соблаговолю начать читать этот увесистый книжный «кирпич». Нехотя тяну руку к книге, поднося ее к себе и рассматривая. Она и правда увесистая — перелистнув чтиво до последней страницы, вижу внушительную цифру «827». Охуенно. Мне кажется, я никогда в жизни раньше не читал чего-то, в чем без пары сотен тысяча ебаных страниц.       Вынув из кармана телефон, открываю закрепленный в самом верху диалог и набираю сообщение:

Бубылда, 10:32

Ты уверен, что мне стоит это читать?

*фотография*

      Для достоверности прикрепляю к сообщению фото книги в собственной руке — мое запястье тоньше, чем этот переплет. Пиздец. Грабоид, 10:33 Я не могу тебя заставлять Но мне кажется, тебе понравится)       Иногда меня удивляет скорость его ответов. Словно он ждет каждого сообщения и отвечает сразу же, откладывая сторонние дела. В груди что-то замирает, создавая теплое ощущение трепетного напряжения. Смутившись своим же ощущениям, морщу нос и торопливыми движениями пишу новое сообщение, стараясь быть более отстраненным.

Бубылда, 10:34

Заметил, что ты на некоторых страницах цитаты отметил

Грабоид, 10:35 Я для себя отмечал Подумал, что тебе он тоже будут полезны, поэтому стирать не стал

Бубылда, 10:36

И чем, например?

Грабоид, 10:37 Помогут многое понять Мне помогли когда-то       Меня настораживает сквозящий в этих сообщениях странный подтекст. Не хочу нащупывать лишнего и строить догадки, поэтому напрямую спрашиваю:

Бубылда, 10:38

Ты на что-то намекаешь?

Грабоид, 10:39 Может быть В любом случае, ты не пожалеешь, что это прочитаешь       Задерживаю взгляд на светящемся экране телефона, всматриваясь в диалоговое окно. Чувствую, как пульс учащается. Судорожно хватаюсь за книгу и перелистываю тонкие газетные страницы в поисках нужной. Ухватившись взглядом за подчеркнутую простым карандашом фразу, перечитываю ее пару раз, повторяя про себя. «С трудом верилось, что мир когда-то был не мертв». Что, если он правда знает что-то, что ему не положено знать, что тогда? Откуда он это выведал? Поэтому он и пишет мне?       Осторожно спрашиваю, интуитивно боясь услышать положительный ответ, хотя жду его больше всего.

Бубылда, 10:41

Тебе что-то известно?

Откуда?

      Пару мгновений гипнотизирую угрюмым взглядом порядком нервирующее «пишет…» внизу экрана. Кажется, проходит целая вечность, пока не приходит ответ: Грабоид, 10:43 Может, я не знаю, а просто догадываюсь?

Бубылда, 10:44

О чем?

Грабоид, 10:45 О том, что случилось что-то, что тебя сильно ранило Часть из этого я знаю Вторую пока разгадать не получается       Вмиг забываю, как дышать и моргать — воздух становится вязким, словно липкая слизь, а веки наливаются металлом, слово тяжелые кандалы на руках у арестованного преступника. Чувствую отчетливо, как не чувствовал даже собственное же тело, как в мою застывшую в испуге фигуру упирается полсотни диких, жадных до наблюдения и сплетен грязных взглядов. Испуганно сглотнув, клацаю по клавишам телефона и повторно набираю лишь одно слово:

Бубылда, 10:46

Откуда?

Грабоид, 10:47 Ну, половина у всей школы на виду была А о чем-то другом я просто догадываюсь       Мои напряженные, опущенные плечи нервно дергаются. Нетрудно понять, о чем он — пять лет травли бесследно не проходят, тем более, если за этим и правда следила вся школа. Но то самое «что-то другое» беспокоило его своей неизвестностью. Щеки обдает отчаянным жаром — мне становится плохо от одной только мысли, что он попытается это выведать. Я даже предположить не могу, кто может об этом знать — здесь я никому об этом не говорил, но источники могут быть разные, как и способы добычи подобной информации. Я мог разоткровенничаться по пьяни, мог не сдержать языка в ссоре и не заметить этого. В конце концов, я мог проболтаться во сне, во время одного из своих кошмаров. И именно это пугало меня больше всего. Грабоид, 10:50 Эй Я понимаю, как странно это звучит Но я не собираюсь ничего у тебя выпытывать Это только твое дело Я просто переживаю, вот и все Пожалуйста, не отдаляйся от меня Не стану лезть больше, обещаю       Та обреченность, которой сквозило в каждом сообщении передается и мне — сочится с экрана телефона, проникая в подушечки пальцев и растекаясь по венам. В горьком, крепком напряжении вдруг зарождается что-то мягкое и обволакивающее, отчего тучи над моей головой начинают медленно рассеиваться. Теплота разливается по телу опасливо и медленно, но так явно, что уголки моих губ нервно дергаются в чем-то, похожем на улыбку. Сил на что-то большее попросту не хватает.

Бубылда, 10:51

Спасибо

      Быстро написав это сообщение, я блокирую телефон и убираю его подальше, с глаз долой. Устало опускаю веки и откидываюсь назад, упираясь затылком в холодный бетон за спиной. Игнорирую звук уведомления о входящем, пришедшем через пару мгновений — лишь коротко вздрагиваю, чувствуя приятные мурашки, крупной стайкой пробежавшие по моей пояснице. Его внимание вызывает у меня слишком странные эмоции. Мне приятно получать его, но это никак не умаляет того, что это неправильно. Если бы Грабоид с самого начала знал, какой я, он бы не писал мне такие вещи. Он бы не переживал обо мне и не передавал бы книги. Он бы точно не был заинтересован во мне, если бы знал о моем… изъяне.       — Оу, привет! — сквозь кокон моих мрачных мыслей до меня доносится чей-то воодушевленный голос, — Ты ко мне?       Нехотя открываю глаза. В проеме коридорной арки стояла молодая женщина в сером брючном костюме с голубой рубашкой и фамильярным металлическим пином-радугой на лацкане пиджака. Высокая — сто восемьдесят с чем-то минимум, — и худая, она проходила на какую-то крупную и красивую птицу. Аиста, например. Или цаплю. Даже нос такой же вытянутый и острый. Каре из осветленных прямых волос обрамляло ее приятное улыбающееся лицо, а в теплых, карих глазах читался живой интерес. Смотрю сначала на нее, потом на табличку на двери напротив — может, это и есть Мадлен С. Ланге?       — Э-э… — тяну потерянно, потирая пальцами затылок, — Ну, наверное.       — Ты ведь Пауль, да? — она выставляет руку вперед, указывая на меня своим длинным худым пальцем. Коротко киваю, и она радостно отзывается: — Да, помню, у нас с тобой сегодня должна быть первая беседа.       Фрау Ланге немного неуклюже одергивает пиджак и хлопает себя по карманам, что-то ища. Спустя миг она вынимает из заднего кармана широченных брюк связку ключей с болтающимся на ней брелоком в виде плюшевого корги с нереалистично огромной жопой. Настолько, что у меня закрадываются сомнения в адекватности моего психолога.       — Проходи, — улыбающимся голосом зовет она, распахивая дверь своего кабинета, и я без особого энтузиазма поднимаюсь на ноги.       Стоит мне пересечь порог ее кабинета, как в нос ударяет ненавязчивый, но отчетливый запах каких-то благовоний. Прохладный воздух из приоткрытого окна странно контрастировал с этим запахом. Тут просторно, но обилие мелочей и деталей сужало это помещение и делало его компактнее. Большой дубовый стол, заваленный разным хламом, от разноцветной канцелярии до остатков скудной утренней трапезы в виде крохотного пакетика жевательных конфет, широкий диван и похожее кресло напротив с кучей пестрых мягких подушек, даже на кушетке был гостеприимно расстелен детский бледно-желтый плед с тигрятами, слониками и почему-то динозавриками. Детские рисунки на стенах, игрушки, какие-то странные книги с вырвиглазно-яркими обложками… Казалось, этому психологу самой требовалась помощь. Нехотя прохожу вглубь заполненного хламом пространства, осматриваюсь, неловко топчась на месте, и сам не понимаю, какие эмоции испытываю — удивление, дискомфорт или желание расхохотаться от смеси замешательства и раздражения.       — Присаживайся, — кидает она мне через плечо, указывая на диван, а сама отходит к массивному деревянному шкафу у стены и что-то старательно выискивает, — Подскажи, ты ведь у меня первый раз?       — Надеюсь, и последний, — бубню себе под нос на грани слышимости, медленно передвигаясь по скрипучему паркету.       — Что, прости? — все также воодушевленно переспрашивает фрау Ланге.       — Первый раз, говорю, — повторяю чуть громче, падая на мягкий диван.       Психолог что-то отвечает, но я не вслушиваюсь. Сгорбившись, я рывком расстегиваю молнию своего рюкзака, который небрежно бросил на пол перед собой, спрятав его под журнальным столиком напротив, и пытаюсь затолкать туда книгу. Пресловутый «Щегол» влезает еле-еле — его место занимает другой, не менее важный хлам, а габариты книги требуют намного больше места, чем может позволить мой рюкзак. Удерживаясь, чтобы не начать материться вслух, я кое-как запихиваю этого переростка в остатки свободного пространства и настырно дергаю язычок молнии, пытаясь застегнуть бедную переполненную сумку. Напрягаюсь от усердия и стискиваю зубы, уводя взгляд в сторону. Мое внимание цепляется за заваленный папками и блокнотами низкий столик передо мной. Папки, очевидно, с личными делами здешних пациентов, бесконтрольно валялись на стеклянной поверхности, демонстрируя, что убирались тут в последний раз достаточно давно. Невольно вчитываюсь в незнакомые имена на папках — Лиллиан А. Мозер, Петер О. Хиршбигель, Тобиас К. Граф, Рихард Ц. Круспе… Стоп, что?!       — Так, ну что ж, начнем, — щебечет Ланге, практически вприпрыжку пересекая кабинет и весело шлепаясь в свое кресло, — Меня зовут Мадлен Ланге, но ты можешь звать меня просто…       — Он к вам ходит?! — перебиваю ее, нервно тыкая пальцем на брошенную на столе картонную папку с этим ебучим именем на ней.       Равно хватаю воздух ртом, пытаясь прогнать поступившую к горлу тошноту. На грудь тяжело давит, перед глазами расплываются темные пятна. Над головой нависает ощущение обмана, словно это все — очередной розыгрыш, наебка, призванная выбить меня из колеи.       — Хм-м-м… О чем ты? — немного растерянно переспрашивает психолог, склоняя голову вбок. Боже, только не надо разговаривать со мной, как с ебнутым!       — Он, — нервным движением пододвигаю нужную папку к ней, — у вас лечится?..       Фрау Ланге чуть щурится, присматриваясь к имени на личном деле, и медленно кивает:       — Да, уже больше года наблюдается, — она добродушно, но натянуто улыбается, — И я вижу положительную динамику.       Изнутри разрастается какое-то дичайшее возмущение — словно мои взгляды и убеждения кто-то грязно оскорбил. С моих губ срывается колючий смешок, и я с сарказмом хмыкаю:       — С чего бы вдруг?       — Ну, тех симптомов, с которыми он ко мне пришел, у него больше нет. Сейчас мы просто поддерживаем результат, — она гордо закидывает ногу на ногу и складывает вытянутые крупные ладони на колене, — И, к слову, вы с ним чем-то похожи.       Мои брови автоматически хмуро съезжают к переносице. Во рту пересыхает — даже озвучить своего возмущения не могу. Поняв все по моему виду, психолог улыбается и терпеливо поясняет:       — Я имею в виду, что ты поступил ко мне примерно с теми же проблемами, что и он когда-то.       — Нет у меня никаких проблем, — отплевываюсь, наконец обретая дар речи.       Психолог поджимает губы и понимающе, медленно кивает, и этот жест бесит меня еще сильнее. Складываю руки на груди и откидываюсь на спинку дивана, исподлобья наблюдая за девушкой напротив. Та, подхватив со стола блокнот — ярко-розовый с надписью «для всякой дичи», — вынимает из стакана рядом одну из дурацких цветных ручек, проговаривает:       — Пауль, я понимаю, что не хочется открывать дверь чему-то новому, — тихим, монотонным голосом начинает она, — Я не собираюсь тебя ругать. Я здесь, чтобы слушать. Все, что ты скажешь, останется между нами.       Замолкает, выжидающе глядя на меня. Смотрю на нее в ответ, не понимая, что ей от меня надо. Растерянно вожу глазами из стороны в сторону, будто ответы на ее невысказанных вопросы можно найти в воздухе.       — Мне ничего вам сказать, — пожимаю плечами, — Меня сюда насильно отправили. И я без понятия, с какой целью, — усмехаюсь сам себе, отворачиваясь к окну, — Если уж я такое чудовище, то я согласен быть им дальше.       Краем уха слышу шуршащий звук прикосновения стержня к листу бумаги. Фрау Ланге что-то увлеченно пишет в своем блокноте — на мгновение даже кажется, что она забыла о моем присутствии. Но вскоре она подает голос:       — Думаю, чудовище бы не сидело сейчас напротив меня, — проговаривает спокойно, — Чудовище бы продолжало творить хаос и даже не задумывалось бы об этом. Ты уже сделал огромный шаг, когда пришел сюда, Пауль.       Нехотя перевожу взгляд на психолога, встречаясь с ее ответным вниманием — смотрит участливо и выглядит очень обеспокоенной. Даже мешкаюсь на мгновение. Кажется, она правда хочет помочь — не просто потому, что это ее работа, а потому что ей не все равно. И одно это ощущение обезоруживает меня. Все колкости, которые могли вертеться у меня на языке, исчезают. Вместо них появляется чувство безопасности — ей и правда хотелось довериться. Но нутро сопротивлялось, сковывая по рукам и ногам, вставляло кляп в рот, лишь бы я молчал.       Понимая, что говорить я пока ничего не собираюсь, Мадлен отвлеченно интересуется, улыбаясь:       — Расскажи мне о своем детстве. Каким ты его запомнил?       Растерянно пожимаю плечами, невольно предаваясь воспоминаниям.

***

      Наверное, единственным человеком, который делал мое детство хоть сколько-то счастливым, был мой дедушка. Этот высокий сухощавый мужчина в клетчатой синей рубахе и с залысинами на седой голове был моим лучшим другом. Он умел подбирать верные слова и заинтересовывать, он разговаривал со всеми на их же языке и никогда ни к кому плохо не относился. Именно дед привил мне любовь к фотографии, показывал матчи, ставшие классикой мирового футбола, и, что уж утаивать, научил меня шутить и материться. Это он вообще делал мастерски — людей с таким чувством юмора, как у него, я не знал никогда. Он умер, когда мне было семь лет. Тогда я потерял не только дедушку, но и единственного человека, который меня слышал и понимал.       В наследие от него мне достался старый полароид, пленочная «мыльница» и большой самодельный фотоальбом, который дед собирал большую часть своей жизни. Он фотографировал не только события или людей. Он видел красоту в мелочах, поэтому этот альбом был полон фото закатных лучей, красиво пробивающихся сквозь кружевную штору на окне, жирного соседского рыжего кота, грациозно передвигающегося по покосившиеся деревянному забору, или дождевых капель, хрустальной росой замерших на тонкой шелковой паутине. Чуть более десятка страниц в конце этого альбома пустовали, и дед сразу дал понять, что это — уже моя ответственность. Дальше этот альбом должен был заполнять я, продолжая искать эстетику в повседневности и иметь достаточно скорости, чтобы вовремя это фиксировать. Я не расставался с ним, как и с камерами — неизвестно, в какой из моментов я поймаю нужный кадр, поэтому всегда нужно быть готовым.       В тот день я шел по оживленным коридорам Ландхайма, на ходу копошась в своем увесистом рюкзаке. Сердце начинало беспокойно колоть — альбома не было. Я взял его с собой на уроки, чтобы на перемене показать некоторые фотки Элли, но, видимо, сделал этим огромную ошибку. Может, я забыл его где-то? А может, у меня вылетело из головы, как я отдал его Эл на время? Нет, это просто невозможно — я бы точно запомнил, если бы отдал альбом кому-то, а забыть я его попросту не мог. Этот альбом — наверное, единственное, к чему я относился с подобным уровнем ответственности, поэтому пропасть по моей вине он точно не мог. Получается, если альбом не мог пропасть по моей вине, то, скорее всего, пропал по чужой.       — Эй, Ландерс! — голос моего мучителя раздается где-то позади, и я невольно вздрагиваю, — Что ищешь?       Круспе весело пихает меня локтем, нагоняя и ровняясь со мной, по правую руку от меня. Хочу отшатнуться и сделать нервный шаг в сторону, но не выходит — слева меня уже зажала плечистая фигура Келлера.       — Не ваше дело, — бросаю небрежно и рывком застегиваю рюкзак, демонстративно складывая руки на груди.       — Да? — нарочито-обеспокоенно отзывается Круспе, — А мы думали, что это твое.       Мои глаза расширяются, а в висках усиливается пульсация разгоняемой по венам крови. Откинув край красного форменного пиджака, он достает из-под него мой альбом и нарочито трясет им в воздухе.       — Где ты его взял? — спрашиваю упавшим голосом, еле находя в себе силы говорить.       — Он так призывно торчал из твоего рюкзака, — он обнажает зубы в хищном оскале, — Уж прости — мы не сдержалась.       — Да, нам стало ужасно интересно, — поддакивает Келлер гаденьким голосом.       Сглатываю, пытаясь побороть приступ дикой паники. Рихард и его компания часто заставляли меня паниковать, но в этот раз эта тревога превосходила по своей силе все предыдущие разы. Себя мне было не жалко — меня уже не спасти, поэтому они могут меня прикончить. Этот альбом был мне дороже самого себя, ведь эта вещь — свидетельство того немногого, что когда-то приносило мне счастье. Стискиваю кулаки в карманах брюк, не зная, что делать дальше.       — Отдай мне это, — негромко, но железно требую я и тянусь к альбому.       — Ну уж нет, — усмехается Круспе, одергивая руку с моей вещью и отходя от меня на несколько шагов, — Просто так ты это не получишь.       Он обходит меня сбоку и выходит вперед, останавливаясь напротив меня и вынуждая меня тем самым замереть на месте. Не превращающий улыбаться Арне подходит к Круспе, как верный пес к своему хозяину, и становится слева от него. Мы стоит друг напротив друга прямо в шумном школьном коридоре. Мимо нас снуют студенты, деловито проходят по своим делам учителя и прочий школьный персонал — всем им абсолютно безразлична разворачивающаяся неподалеку картина.       — И что я должен сделать, чтобы получить свою вещь назад? — стиснув зубы, спрашиваю.       — Дай-ка подумать, — тянет Рихард, задумчиво поднося указательный палец свободной руки к подбородку. Вторую руку он продолжал держать вытянутой, демонстрируя мне альбом, — Арне, как считаешь, что нам у него попросить?       Тот пожимает плечами и его губы искривляются в неприятной короткой ухмылке.       — Даже не знаю, — Келлер косится в мою сторону, — А он может нам что-то дать?       Круспе закидывает голову назад и громко, заливисто смеется. Его товарищ подхватывает смех своего главаря, хотя по взгляду понятно, что он туго соображает, над чем именно они смеются.       — И правда — что он может нам дать, — сквозь хохот отзывается Круспе, — Мне просто нравится делать это с тобой, Ландерс, как можно до сих пор не понять.       — Буду знать, — через силу спокойно отзываюсь я, — Все, ты повеселился, а теперь верни мне мою вещь, и вы пойдете искать нового персонажа для своих насмешек.       — А я разве обещал тебе ее вернуть? — шипит Круспе, распахивая альбом на первой попавшейся странице.       Дальше, мне кажется, все происходило, как в тумане. Перехватив альбом обеими руками, Круспе разрывает его вдоль корешка пополам. Все это время он смотрит мне прямо в глаза, и мне кажется, что в его взгляде нет и капли осмысленности — на меня скорее смотрело животное, чем разумное существо. Делаю резкий шаг ему навстречу, желая выдернуть свой альбом из его рук, но Арне, приблизившись ко мне, за плечи удерживает меня на месте. Окончательно разорвав альбом на две половины, Круспе разжимает пальцы, и то, что осталось от моей вещи, падает на пол. Вижу, как фотографии, которые дедушка лично вкладывал в ажурные уголки на страницах альбома, рассыпаются, выпадая со своих мест.       В беспамятстве, не чувствуя лишь пожирающее меня целиком опустошение, заглядываю прямо в злорадно улыбающиеся глаза Рихарда и говорю первое, что приходит в мой затуманенный ненавистью мозг:       — Молодец, Рихард. Твой отец гордился бы тобой, если бы видел это.       По мере того, как говорю, замечаю, как улыбка в глазах Круспе исчезает, уступая место сначала замешательству, потом страху. Чуть замявшись, он старается придать себе чуть больше уверенности, но в его интонации все равно пробивается дрожь:       — О чем т-ты…       — Ты понимаешь, о чем я, — перебиваю, не узнавая самого себя, — Ты даже методы те же самые используешь. Он вырастил достойного приемника.       Оторвав от себя руки Келлера, до сих пор крепко сжимавшие мои плечи, я разъяренно прохожу мимо замершего каменным изваянием Рихарда. Его лицо было ошарашенным настолько, словно все, что строило его личность и его мысли, вдруг потеряло опору и начинало рушится. Бросаю прощальный взгляд на свой альбом и, сглотнув больной комок горьких слез, ухожу куда подальше и не оглядываюсь.       Потерю этого альбома я переживал, как потерю еще одного родственника. Мне было больно вспоминать то, что от него осталось — жалкие обрывки страниц, посыпавшиеся снимки, вырванные с корнем уголки и записи, которые дед когда-то делал сам. Я пытался выкидывать эти мысли из головы, но в висках с болью пульсировало осознание, что я предал своего дедушку. Я не защитил его, не заступился за его детище, позорно бросив его и сбежав. К той ненависти к себе, которая бушевала во мне последние годы, присоединилась еще и злость — ведь я заслуживаю все говно, которое со мной происходило и происходит.       С тех пор Круспе меня не трогал. Не окликал, не кидал оскорблений в след, не устраивал драк и не выдумывал новых способов поиздеваться. Келлер пытался начать все заново, но его попытки очень быстро пресекались. А через неделю, в раздевалке после тренировки я нашел альбом в своей спортивной сумке. Он был ровно склеен по шву на корешке, все фото были аккуратно возвращены на свои места, помятые уголки расправлены, а записки моего дедушки восстановлены.

***

      С усилием швыряю увесистую книгу на пластиковую столешницу обеденного стола. Та приземляется на поверхность с громким хлопком, от которого люди, расположившиеся за столом и не ожидавшие моего появления, от испуга вздрагивают.       — Ёпта!.. — восклицает Шнайдер, подпрыгивая на месте и неиронично хватаясь за сердце, — Блять, Ландерс! Еще немного — и я до своего первого матча в молодежке не доживу просто.       — Да уж, громогласное появление, — флегматично тянет Олли, запихивая очередную ложку салата в рот.       Решаю никаких ответов на это не давать, поэтому просто скидываю свой рюкзак на пол и падаю на свободный стул справа от Тилля. Приземлившись, безэмоционально выдыхаю:       — Приятного аппетита.       Мои друзья отзываются вялыми «спасибо». Подтягиваю к себе книгу, решая, что переведу весь обеденный перерыв с ней. Еды себе я все равно не брал, а разговаривать сейчас — выше моих сил. И так уже разговорился, в том цветастом кабинете для психов.       Слышу слева негромкое «эй» и поднимаю голову, встречаясь взглядами с Тиллем.       — Нормально все? — спрашивает негромко.       Ничего не отвечаю, лишь коротко киваю ему и снова отворачиваюсь. Понимаю, о чем он — о своем походе к психологу я особо не распространялся. Вообще хотел оставить все в тайне, но на одной из тренировок Шнайдер выпытал у Нойнера, почему я не занимаюсь вместе со всеми. Потом эта информация перекочевала к Олли и Тиллю. И в то время, пока Крис и Оливер старались молчать и не отсвечивать, чтобы не пробудить пиздец в моем лице, Линдеманн не зассал и сказал, что в этом нет ничего такого — дескать, «это лишь твое дело, не надо от нас закрываться, мы не считаем это чем-то стыдным». Поэтому я, хоть и осторожно, но пытался говорить о том, что творится у меня в башке. Ненадолго, но легче становилось, если избегать определенных табу.       Не сказал бы, что мой первый сеанс у психолога прошел неебаться круто. Ланге пыталась ко мне подступиться, а я выкручивался, как свинья на вертеле, лишь бы не показать слабых мест. Пару раз, конечно, психолог задела за живое, но быстро понимала, что таких тем лучше избегать — все-таки, мое лицо филигранно красноречиво передает любые эмоции. Не сказал бы, что мне стало легче. Напротив, в моменте над моей головой еще больше туч сгустилось, когда я вдавался в какие-то особо больные подробности. Единственное, что я запомнил из этого разговора и прокручивал у себя в голове ежесекундно — одна короткая, казалось бы, сказанная вскользь фраза, эмоциональной привязки к определенной теме не имевшая, но так точно ударившая меня прямо в грудь. Вздохнув, на полуулыбке фрау-психолог проговорила: «Иногда мы отталкиваем тех, кого боимся чувствовать». Услышав это, я на пару минут забыл, как дышать, словно легкие пробило насквозь, выпуская остатки жалкого кислорода. Кажется, после этой фразы я ее даже не слушал — только эти слова набатом гремели в моем мозгу, вытесняя прочие мысли.       — Почему еду не взял? — выбивая меня из собственных раздумий, интересуется Шнайдер.       — Не захотел, — еле слышно отзываюсь, не поднимая взгляда от книги.       В надежде, что беседа на этом исчерпана, пытаюсь приняться за чтение, как неугомонный Шнайдер вновь подает голос:       — Что так? — из-за набитых щек его слова звучат еле внятно. Оценив меня насмешливым взглядом, он ухмыляется: — Худеешь что ли? Так тебе, вроде, не за чем.       — Ну, не хочет человек есть, — басит Линдеманн строго, — Чего ты доебался?       Хочу буркнуть Тиллю усталое «спасибо», как Крис перебивает меня, вновь заговаривая:       — Да ладно, я ж по-дружески, — отмахивается он и снова обращается ко мне: — Если хочешь, свою отбивную тебе отдам, — подцепив кусок мяса на вилку, Шнайдер протягивает его мне и призывно тыкает едой мне прямо в лицо, — На, ешь. И можешь на меня так не смотреть — я ее даже не надкусывал.       Слабо улыбаюсь, качая головой, и отказываюсь от такого щедрого предложения. Шнайдер пожимает плечами и возвращает свой обед обратно, за раз откусывая сразу половину отбивной. Наконец наступает молчание, но на этот раз не такое тягучее. Воздух стал более разреженным и мягким — это оседает в моих легких ощущением, пусть и призрачного, но спокойствия. Голова была пустая, словно воздушный шар, но задерживать внимание все равно не получалось. Сбиваюсь со счета, в какой раз начинаю читать книгу с одного и того же предложения — ни разу я не запомнил того, что только что прочитал. То ли автор пишет слишком сложно, то ли мои умственные способности оставляют желать лучшего.       Морщу нос, захлопывая «Щегла» и отпихивая от себя. Проговариваю негромко, будто сам себе:       — Башка не варит.       Посмотреть на своих друзей не решаюсь, стыдясь — вряд ли между ними была такая же, пусть и безоблачная, но вполне осязаемая тишина, пока я не пришел. Но, решив опровергнуть все мои переживания, Оливер спрашивает полутоном, прощупывая почву:       — Трудно было?       Удивившись, поднимаю склоненную до этого голову и заглядываю другу прямо в глаза. Повисает пауза — Ридель, как и остальные, ждет ответа, а я, ошарашенный тем, что мои друзья не избегают темы моей предполагаемой «психованности», пытаюсь подобрать верные слова.       — Ну, вроде… нет, — пожимаю плечами осторожно в попытке понять самого себя, — Но странные ощущения. Будто я годами заталкивал всякий хлам в шкаф, а теперь его открыли и все наружу вывалилось, — вижу, как Олли понятливо кивает, но для ясности добавляю: — Неспокойно как-то.       — Логично, — отзывается Олли, опуская взгляд в тарелку недоеденного салата, — Если слишком долго сжимать пружину, она рано или поздно разожмется и выстрелит.       — Главное, чтобы эта пружина тебе же в ебало не прилетела, — вклинивается в разговор Шнайдер. Встретившись со мной взглядами, он пожимает плечами, — Прости, из меня хуевая моральная поддержка. Я это не умею.       — Да ты вообще мало что умеешь, — угрюмо бросает Тилль.       — А выебываться? — наигранно-возмущенно тянет Кристоф, вызывая у нас негромкий, добрый смех.       Подхватываю общее веселье так легко и непринужденно, словно не было этих месяцев бесконечного мрака. Улыбка сама показывается на лице — такая простая и расслабленная, что становится непривычно от одного ощущения ее присутствия на собственном лице.       — Простите, — вдруг срывается с моих губ, и после этого простого и короткого слова становится значительно легче, — Я вел себя, как мудак.       Замечаю, как Кристоф простодушно отмахивается, а Оливер, качнув головой, произносит:       — Да ладно тебе, — пожимает плечами, — Ты еще держишься. Меня бы на твоем месте уже из школы отчислили.       — Мы не лезем и не обвиняем тебя ни в чем, — добавляет Тилль, — Просто сидим рядом. Едим. Общаемся.       Мои губы трогает слабая благодарная улыбка, и я киваю своим друзьям с искренним тихим «спасибо». На душе и правда становится легче — туман, застилающий мозг, конечно, не растворяется, уступая место ясному солнышку, но и на грудь не давит прежняя, порядком заебавшая тревога. Я выпрямляю спину, наконец поднимая взгляд и осматривая шумное помещение кафетерия. Студенты галдели, посуда гремела, дежурные учителя привычно переругивались с непослушными учениками — атмосфера до медитативного привычная. Этот выученный наизусть шум создает у меня в груди теплый, светящийся мягким, почти осязаемым светом, комок уюта и комфорта. Крохотный и практически незаметный, он ощущался внутри меня так непривычно, что я немного испуганно потираю пальцами свое солнечное сплетение сквозь шерстяную ткань пуловера, будто хочу достать застрявший там уют и выкинуть. Но от моего прикосновения это чувство защищенности только разрастается, и я с удивлением замечаю, что хочу есть. Странно — такое желание не посещало меня так очевидно последние пару месяцев точно. До этого мой желудок был скручен в жгут, словно до этого я питался только камнями и песком.       И, словно испытывая собственное терпение, я цепляюсь вниманием за коренастого пацана лет десяти с густыми светлыми волосами, падающими прямо на лоб. Он стоял в центре зала и смешно вертел головой из стороны в сторону, кого-то ища. Окидываю быстрым взглядом поднос с едой в его руках и замечаю там набор, который брал обычно себе — спагетти с мясным соусом, зеленый салат, маффин на крохотном белом блюдечке и большой стакан апельсинового сока. Желание наконец затолкать себе в желудок хоть сколько-то пищи становится еще острее. И когда я уже поворачиваюсь к Шнайдеру, собираясь согласиться даже на остатки его отбивной, я замечаю, что мальчишка сходит с места и топает прямо по направлению ко мне. Пока я озираюсь, пытаясь прикинуть, мог ли этот паренек, так целенаправленно и непреклонно, идти к кому-то другому, он уже окончательно подходит к нашему столу и ставит поднос с едой напротив меня.       — Это тебе, — не самым благодушным и приветливым тоном тянет мальчишка и уже разворачивается бежать.       — Стой! — окликаю его нервно.       Протягиваю руку, чтобы ухватить пацана за край форменного пиджака, но меня опережает Оливер и укладывает увесистую ладонь ему на плечо, тем самым вынуждая остановиться и развернуться к нам. Недоуменно оглядываюсь на своих друзей — Тилль вопросительно хмурился, Шнайдер смотрел с мало скрываемым интересом, а на невозмутимом лице Олли отразилась слабая тень замешательства.       — Это что такое? — спрашиваю у паренька, указывая на поднос, который он принес.       В его взгляде мелькает подобие испуга. Но, собравшись, он вскидывает голову и ведет плечами, пытаясь скинуть руку Олли, но тот лишь еще сильнее сжимает пальцы. Поняв, что отступать некуда, пацан покорно отвечает:       — Еда, — с вызовом кидает мальчишка, — Не видишь что ли?       — Так, отвечай на вопрос, который тебе задали, — грозным тоном отчеканил Линдеманн.       — Он и ответил, — не скрывая улыбки в голосе, вклинивается Кристоф, — Это правда еда.       Тилль закатывает глаза от недовольства, но никаких ремарок не отпускает. Вместо этого он снова обращается к парнишке:       — Ты сам решил это принести или что?       — Еще чего! — вскидывается парень в возмущении, — Делать мне больше нечего!       Подавляя в себе пока еще смутную, но вполне реалистичную догадку, я проговариваю негромко, интересуясь:       — Тогда от кого это?       Мальчишка отрицательно качает головой, от чего сильно отросшая светлая шевелюра «под горшок» забавно развивается из стороны в сторону.       — Мне сказали, что если я проболтаюсь, то мне голову открутят.       Слышу, как Шнайдер весело посмеивается, услышав это.       — Судя по лексикону, это тебе Тилль передал, — отмечает он сквозь смех.       — Да не передавал я ничего, — отмазывается Линдеманн, морща нос. Помолчав, словно для приличия, он ухмыляется и добавляет: — Но, стоит признать, почерк мой.       Поняв, что ответов я не получу, киваю Оливеру, чтобы тот отпустил бедного посыльного мальчишку. Почувствовав, что его больше не держат, пацан разворачивается на пятках и резво убегает вдаль. В замешательстве осматриваю тарелки с едой, которые только что оставили передо мной, словно ищу какой-то подвох. Визуально никаких изъянов не находится, и это пугает еще больше.       — Так, ладно, — снова слышится насмешливый голос Кристофа, — Раз тебя тут твои воздыхатели подкармливают, то я имею полное право доесть свою отбивную.       Он демонстративно цепляет на вилку остатки мяса и откусывает, шумно чавкая. Морщусь, сам не зная, от чего конкретно — не то от того, как отвратительно мой друг ест, не то от сказанных слов, которые непривычно укололи что-то внутри.       — Нет у меня никаких «воздыхателей», — бубню в ответ недовольно, хватая с подноса укутанную в салфетку начищенную вилку.       — Странно, что тебя только это волнует, — с набитым ртом отзывается мой друг.       Фыркнув в недоверии, я насаживаю на вилку салатный лист из тарелки и угрюмо пихаю его в рот. Рецепторы, отвыкшие от нормальной еды, в ахуе почти не распознают вкуса — в последнее время я питался лишь водой и сигаретами, изредка перебиваясь остатками мармелада из заначки. Продолжая набивать рот, на автомате вынимаю из кармана телефон.

Бубылда, 13:37

Зачем ты это сделал?

      Этот сухой вопрос выглядит таким обессиленным, что хочется завыть. Но не спросить я просто не могу. Собеседник, готовый к подобным сообщениям, отвечает через пару мгновений: Грабоид, 13:38 Просто заметил, что ты не обедаешь       Еле сдерживаю рвущуюся из самого горла усмешку — он даже не отнекивается! Яростно наматывая на вилку пока еще теплые спагетти, набираю новый, до дрожи в коленях смелый вопрос:

Бубылда, 13:39

Тебя это как-то волнует?

Грабоид, 13:40 Волнует       Краем уха слышу, как Тилль рассказывает какой-то забавный случай с тренировки, привычно громогласно и эмоционально, пока в моей голове бушевал тихий гул, как от ветра, резко стучащего своими порывами в стекла закрытого окна. Не знаю, есть ли смысл в моих вялых попытках скрыть этот отчаянный румянец на моих щеках, вызванный простым сообщением.

Бубылда, 13:41

А пацану зачем угрожал?

Грабоид, 13:42 Не угрожал, а припугнул) Знаю я его — распиздит, не задумываясь А так, как просили, сделает только под угрозой остаться без башки       Нервно щелкаю пальцами по клавиатуре телефона, пытаясь выдумать более-менее уместный ответ. Пару раз даже начинаю печатать что-то, но тут же стираю — все это кажется таким блядским лепетом, что становится стыдно. И, спустя пару еще таких же попыток что-то сформулировать, Грабоид меня прерывает: Грабоид, 13:44 Все, не отвлекайся, ешь Приятного аппетита       Увидев всплывшее на экране сообщение, я отшвыриваю телефон на столешницу так рьяно, будто он воспламеняется прямо в моих ладонях. Руки и правда жжет — кровь, так быстро разгоняемая усиленно колотящимся сердцем, заставляет покраснеть даже мои пальцы. Быстрым цепким взглядом очерчиваю шумный кафетерий в поисках неожиданного внимания, но не встречаю ни ответного взгляда, ни даже паршивого, двусмысленного знака. Да уж, Грабоид шифруется мастерски, раз до сих пор себя ничем не выдал, да еще и привязал меня к себе, словно на толстые крепкие канаты. Прокручиваю его последние сообщения в голове, и мои щеки вспыхивают от новой порции жаркого смущения. Блять, да что со мной?! Потупив взгляд, двигаю к себе поднос с едой и принимаюсь самозабвенно есть. Лишь бы больше ни о чем не думать.       — Кстати, — с интересом восклицает Шнайдер, и я невольно прислушиваюсь к разговору своих друзей, — Тилльхен, ты же о всех местных разборках в курсе?       Линдеманн коротко хмыкает, сцеживая в этот звук весь свой сарказм, и отзывается:       — Ну, скажем так — я в курсе того, о чем мне рассказывают, — лениво тянет Тилль, — А что?       — Да спросить хотел, — не скрывая своего любопытства, начинает Крис, — кто Рихарду его прекрасное личико так подпортил?       Имя.       Словно резкий удар колокола в тишине. Такое короткое, простое слово гремит в моей голове отзвуками, резонирует эхом. Чувствую, как в легкой панике дергается плечо. Спина мгновенно становится прямой, но не от чувства непрекращаемого, пусть и мнимого, внимания, а по привычке. Кажется, уже ставшей моим безусловным рефлексом — замереть, чтобы тебя не заметили, и тогда ты будешь в безопасности.       — А ему кто-то подпортил личико? — словно сквозь вату доносится до меня озадаченный голос Оливера.       — Да, прикинь, — оживляется Шнайдер, — У нас с ним третий урок совместный был, физика. Так вот, он в класс заходит, здоровается, а я гляжу — у него внушительный такой фонарь на скуле, — на пару мгновений замолкает, слушая удивленные возгласы своих собеседников, — Я у него спросил, мол, за какие такие заслуги по ебалу получил. А он улыбается и говорит: «За дело».       Костяшки правой руки болезненно ноют от услышанного, вспоминая те яркие ощущения. Вилка, которой я так яростно копошился в порции спагетти, вдруг шумно ударяется о керамический бортик тарелки, и от этого лязга я коротко вздрагиваю. Не смей смотреть на них. Сделай вид, что тебя это не касается. Внутри меня начинается настоящая война. Один кусок моей сущности вопит, что есть мочи и сил: «Забудь об этом. Грязь, мрак, ничтожество. Это неправильно!». В то время, как другая часть моей душонки — такая же упрямая, но тупая и гадкая, — предается ненужным сейчас воспоминаниям. Прокручивает в мозгах, как он смотрел на меня тогда. Как держал, как прижимал к себе, как бережно и опасливо двигался мне навстречу. Как будто то, что случилось, не было ошибкой. Будто я сам не был ошибкой.       Нет, стоп. Остановись!       Сердце заходится в своем усиленном, нервном биении. Я чувствую этот бешеный стук даже в горле — он отдается от сонной артерии и пульсирует прямо у меня в голове, создавая ощущение отсчета до чего-то неизбежного. Слова друзей проходят мимо, словно мимоходом брошенные — я слышу шум голосов, но не разбираю смысла сказанного. Мозг занят только одним — нервозным повторением выученной наизусть мантры.       Они ничего не знают. Они просто говорят. Никто не видел. Никто не догадается. Только бы не спросили. Только бы не спросили, что я об этом думаю.       — Да хуй знает, — подает голос Линдеманн, не пряча легкой обеспокоенности, — Слышал, у них с Келлером сейчас какие-то терки. Может, от него и прилетело.       — Келлер — слишком верная псина, которая бунтовать против хозяина вряд ли решится, — мрачно размышляет Олли, — Да и Круспе не из тех, кому можно безнаказанно въебать, а потом ходить нетронутым. А у Арне ни одного синяка — я его сегодня на пробежке видел.       Друзья продолжают строить догадки, а я лишь обессиленно прикрываю глаза и набираю побольше воздуха в грудь, чтобы наконец успокоиться. Эмоции в моей голове множились с такой силой и скоростью, что я еле успевал распознать очередной свой секундный порыв. А ведь совсем недавно я жил относительно спокойно. Наверное, тогдашний я нервно засмеялся от этих слов, но всего каких-то пару месяцев назад все было наоборот проще. Тогда я не корил себя за свою собственную «неправильность». У меня не было этих странных, порядком заебавших перепадов — от ледяного ужаса до… странного тепла в груди, вызванного таким чуждым мне воспоминанием. Я так пытался это стереть из собственной головы — почти мозг наждачкой оттирал и железным ершиком выскребал остатки своих жалких мыслишек. Так рьяно и самозабвенно гнал эти воспоминания и каждый раз спотыкался, понимая, что гнать их, по сути, и не хочу.       — Пауль, — окликает меня неугомонный Шнайдер, и я невольно вздрагиваю, — Ты что-то об этом знаешь?       Пару мгновений тупорыло пялюсь на него, пытаясь уловить, о чем Кристоф меня спросил. Когда наконец понимаю, мешкаюсь на секунду — они же не могут знать, что на самом деле случилось. Тогда почему вопрос ко мне?       Кашлянув, я сжимаю пальцами под столом ткань своих брюк, чтобы привести эмоции в порядок, и сипло отзываюсь:       — А должен?       — Ну, — вдруг засомневавшись, мямлит Кристоф, — вы же в одной комнате живете, и…       Нужно врать так, чтобы поверили. Дыхание короткое, плечи будто налиты свинцом. Чем меньше скажу, тем больше точек отхода себе оставлю. И тем правдоподобнее будет выглядеть ответ.       — Нет, — отчеканиваю непреклонным тоном, перебивая Шнайдера, — Я ничего не знаю.       Тишина. Кристоф пожимает плечами и отворачивается к Оливеру, принимаясь рассказывать очередную сплетню. Хочу было выдохнуть от облегчения, пока не встречаюсь взглядами с Тиллем. Тот смотрел внимательно настолько, что почти сканировал насквозь, но вслух ничего не говорил. Я первым отвожу глаза в сторону. Наверное, надо что-то сказать, пока пауза не стала подозрительной. Но, вопреки этому, стоически молчу. Даже кажется, что мысли из моей головы испаряются, улетая, как невесомый сигаретный дым струится к небесам. Пытаюсь успокоиться, стать более невозмутимым, пока внутри я все еще слышу эхо его имени. И простую фразу, которая крутилась не репите, не прекращаясь:       «Мы отталкиваем тех, кого боимся чувствовать».

***

      Следующим уроком по моему расписанию была литература, и я удалился на нее в полном одиночестве. Даже обрадовался на мгновение — тихая, монотонная атмосфера урока и целый час наедине с самим собой за последней партой крайнего у стены ряда мне точно не повредит. Приведу мысли в порядок, перезагружусь, перестану бегать от самого себя и наконец очищу голову. Понимание того, что вряд ли все так просто, меня посетило как раз в тот самый момент, когда я, не оглядываясь, топал в нужный мне корпус, а Тилль, Олли и Шнайдер угрюмо направлялись на химию, к противоположному зданию. Ноги утопали в белоснежном, свежевыпавшем снегу, где-то поодаль уже играла рождественская музыка, около фонтана дети резво играли в снежки. Атмосфера почти идиллическая, если бы не мое предчувствие чего-то ужасного. Я шел, невидящим взглядом уставившись ровно перед собой, и крутил в мозгу мысль, которая появилась там спонтанно, но на данный момент казалась единственно-верной: дальше только хуже.       Я продолжал об этом думать и сейчас — за излюбленной последней партой, бездумно листая новехонький учебник и ссутулив ноющие от напряжения плечи. Наша учительница, фрау Хесс, величественно прохаживающаяся вдоль рядов, театрально рассуждала о любви и прощении и изредка прерывалась на почти истерически-восторженные восклицания. Наверное, только эти ее ахи и могли вырвать меня из лап моей тревоги, ведь только в эти моменты я, коротко вздрагивая всем телом, вскидывал голову и окидывал быстрым взглядом классную комнату. Все занимались примерно тем же, чем и я — скучающе вздыхая, пялились в окно, рисовали крестики в уголках страниц тетрадей, и только два человека выглядели в этом всеобщем унынии удивительно оживленно.       Не поднимая головы, исподлобья гляжу вперед, где на расстоянии двух парт от меня сидела эта сладкая парочка. Когда я, сидя в классе, услышал доносящийся от самого порога веселый щебет Элли, я невольно напрягся. Не хотелось лишних расспросов и попыток выдавить из себя хотя бы подобие хорошего настроения. Я уже начинал морально настраиваться на очередную порцию нотаций, когда Элли, встретившись со мной взглядами, лишь улыбнулась и коротко кивнула в приветствие, присаживаясь вовсе не за мою парту. Не успел я удивиться, как в дверном проеме появилась такая же лучезарная Джо и опустилась на стул рядом с моей подругой. С тех самых пор я изредка за нами наблюдал — они шептались почти весь урок, будто обсуждали что-то до остервенения интересное, позабыв о своей старой вражде. Сейчас они выглядели закадычными подружками, разговаривающими на какие-то свои девчачьи темы, если бы не детали, которые каждый раз цепляли мое внимание, не отпуская. Я замечал, как Элли бережно проводила пальцами по виску Джо, убирая за ухо выбившуюся из тугой косы прядку волос, как Джо, будто задумываясь, засматривалась на лицо Эл с какой-то странной, блаженной улыбкой. Так странно и вовсе не по-дружески настолько, что даже казалось, что мне это мерещится.       — Шиллер в своей пьесе «Коварство и любовь» затрагивает ряд важных тем. И в чем же состоит вся суть его гения — эти темы актуальны и в наши дни, — с благоговейным придыханием продолжала у доски фрау Хесс, — Любовь в литературе нередко становится силой, которая меняет человека к лучшему. Как вы думаете, меняла ли любовь Фердинанда? Может, трагический финал — это итог его неприятия изменений? Или, напротив, их излишка, — вопрос учительницы повис в воздухе. Все молчали, изредка откашливаясь, но Хесс, не унывая, решила взять ситуацию в свои руки: — Как вы думаете, Пауль?       Оторвав свое внимание от изучения собственных рук, покоящихся на парте, я поднимаю взгляд на учительницу, с разочарованием обнаруживая, что та смотрит именно на меня. Стискиваю зубы от непрошенного раздражения — словно учитель в чем-то виноват. Пожимаю плечами и отвечаю, прерывая молчание:       — Фердинанд — идиот, — начинаю прямолинейно, задумчиво уводя взгляд в сторону, — Может, он и любил Луизу, но его эгоизм и ревность были сильнее. Он не учился на ошибках, а продолжал их совершать, что и привело к… — мешкаюсь, почему-то не решаясь сказать это вслух, — к тому, к чему привело. Любовь его не исправила, а только выпустила всех его демонов наружу.       Договорив, я замираю и прикрываю усталые глаза, словно старый работяга после долгого рабочего дня. Эти слова оказались такими сложными, и я уже не понимал, говорю ли я о героях Шиллера или же о ком-то другом. Не в силах больше терпеть сжимаю пальцами переносицу и крепко жмурюсь, отмахиваясь от чужеродных мыслей. Меня спросили о «Коварстве и любви», не за чем сейчас проводить эти аллюзии.       — Очень интересная точка зрения, — улыбается фрау Хесс, благодарно кивая, — Но, может, кто-то хотел бы поспорить? Очень интересно услышать здравую дискуссию, — на этот раз пауза оказывается недолгой, и учительница быстро замечает среди учеников одну поднятую руку, — Да, Рихард, мы вас слушаем.       Хочется рассмеяться в голос. Действительно, кто еще это мог быть, если не он? Сжимаю пальцами корешок учебника и шумно вздыхаю — прошу тебя, Пауль, просто держи себя в руках.       — Шиллер рисует своего главного героя вспыльчивым, гордым и деспотичным, — произносит Круспе бесцветным, пустым голосом, и я силюсь, чтобы не повернуться в его сторону и не посмотреть на него, — Фердинанд слишком много думает о себе и слишком мало — о других, поэтому совершает много ошибок. Но любовь к Луизе все меняет, и он, пусть ненадолго и через боль, осознает свои чувства, — мое воображение само рисует его лицо прямо под веками — взгляд с темной поволокой, напряженные скулы, сжатые кулаки. Казалось, что он раздражен самим фактом, что приходится об этом говорить, — Возможно, если бы Фердинанд чуть больше доверял своим эмоциям, то всех его бед удалось бы избежать, но этого мы уже не узнаем. Пьеса показала нам главное — человек, которого мы привыкли видеть деспотом и эгоистом, способен любить и меняться.       Учительница восторженно закивала — видимо, точка зрения Круспе была ей намного ближе моей. Желание посмотреть в его сторону становится все сильнее, и я сглатываю тугой ком, застрявший поперек горла. Откуда такая реакция? Это же смехотворно — Круспе размышляет о категориях, которые сам же совсем недавно растаптывал, не оставляя живого места. Любовь, дружба, сострадание — это пустой звук для него. Я помню это, ведь сталкивался с этим не раз. Только это знание ничуть не мешает мне затаить дыхание и слушать его ответ трепетно, с оттенком легкой надежды.       И в тот самый момент, когда фрау Хесс кивает сама себе, желая продолжить урок, вверх взмывает еще одна рука. Не успев дождаться разрешения учителя, некто заговорил:       — Интересно, конечно, получается, — по тошнотворно едким ноткам в голосе узнаю Келлера, — Любовь — такая чудодейственная сила, которая все грешки подтирает или что?       Невольно принимаюсь выискивать среди одноклассников обладателя этого голоса. Арне обнаруживается за одной из первых парт в компании Агаты — он сидел вполоборота, кидая насмешливый взгляд куда-то назад.       — Нет, — говорит Круспе чуть тише, чем обычно, и каждое слово отдается гулким эхом, — Она дает силы, чтобы увидеть все свои недостатки и начать их исправлять.       — Практика показывает, что эгоист все равно остается эгоистом, — отзывается Келлер, и в его интонациях сквозит еле заметная горечь, — Какая бы у него «любовь» не была, он не меняется. Так может, и смысла любить тогда нет?       — Ну, может, и нет, — с коротким смешком произносит Рихард, и я не сдерживаюсь, поворачиваясь к нему, — Если ты не готов брать на себя ответственность за свои поступки, то никакая любовь тебе не поможет, — Круспе гордо выпрямляет спину и вскидывает подбородок с крупной фиолетово-желтой отметиной от моего удара. Его холодный, колючий взгляд направлен прямо на Анре, — Да и любовь лучше не путать с прочими… подобиями чувств.       Ответа от Келлера не следует. Краем уха слышу, как фрау Хесс, обрадованная такой активностью учеников на уроке, продолжает лекцию чуть бодрее. По классу пробегает легкий шепоток, обсуждающий случившуюся перепалку, пока я, не отрываясь, смотрел на снова поникшего Круспе. Его плечи устало опустились и он отвернулся к окну, разглядывая налипающие на стекло снежинки. Проскользив взглядом по его фигуре, обращаю внимание на руки — дрожащими пальцами он вытащил из-под рукава красную канцелярскую резинку и оттянул. Негромкий хлопок, с которым ударяет резинка о кожу, выводит меня из транса, и я отворачиваюсь.       Не понимаю собственных чувств сейчас. Тревога, все еще заполняющая мое нутро целиком, кажется, становится только злее. Она шипит и отплевывается, встает всем телом на дыбы, готовясь отбиваться от любой, даже самой крошечной опасности. И сразу же находит достойного противника — какую-то теплую и очень непривычную эмоцию, которая только что слабо расцвела в моей груди и уже полноправно боролась с застоявшимся и окрепшим страхом. Кажется, мое сердцебиение настолько ускоряется, что почти останавливается от своего запредельного бега, и я бы был этому очень рад. С небьющимся или отсутствующим сердцем явно живется намного проще.

***

«Ну… я вот что скажу, сам я лично никогда так вот резко, как ты, не разделял плохое и хорошее. По мне, так любая граница между ними — одна видимость. Эти две вещи всегда связаны. Одна не может существовать без другой. И я для себя знаю — если мной движет любовь, значит, я все делаю как надо. Но вот ты — ты вечно всех осуждаешь, вечно жалеешь о прошлом, клянешь себя, винишь себя, думаешь: «а что, если?», «а что, если?», «Как несправедлива жизнь!», «Лучше б я тогда умер!» Короче, ты сам подумай. А что, если все твои решения, все твои поступки, плохие ли, хорошие — Богу без разницы? Что если все предопределено заранее? Нет, нет, ты погоди — над этим вопросом стоит пораскинуть мозгами. Что, если эта наша нехорошесть, наши ошибки и есть то, что определяет нашу судьбу, то, что и выводит нас к добру? Что, если кто-то из нас другим путем туда просто никак не может добраться?»

      В этой кромешной тишине мой шепот звучал, как оглушающе-громкая предсмертная молитва. В мерцающем свете настольной лампы текст на страницах книги растекался, сливался воедино, поэтому я щурился, пытаясь разглядеть и понять хоть что-то. Возможно, я и правда тупой, раз не понимаю и слова из написанного, а может, просто вру себе и не хочу услышать очевидное. Поэтому продолжаю упрямо перечитывать абзац, заботливо подчеркнутый простым карандашом, принимаясь нашептывать его вслух, словно так лучше дойдет до моей пустой башки.       Прикрываю книгу, обессиленно откидываясь на подушку. В пустом полутемном помещении моей комнаты было на удивление уютно — наверное, впервые за этот учебный год. В отстранении от тренировок, все-таки, есть свои плюсы. Я бы даже сказал, что их намного больше, чем минусов. Сейчас, пока Шнайдер топтал искусственный газон крытого манежа, пытаясь отвоевать мяч у двадцати таких же потных и злых горилл, как и он сам, я постигал дзен в своей комнате и был абсолютно доволен таким положением дел. Я уже перебрал фотки на нескольких заполненных флешках, некоторые из снимков даже отредактировал. Пусть нехотя и на отъебись, но сделал уроки — для меня это уже достижение. Написал своему поставщику в «скопусе», и теперь каждые десять минут напоминал себе, что завтра в четыре часа надо будет заглянуть на «центр» и забрать свои сигареты из тайника. К «Щеглу», которого я небрежно бросил на кровати, стоило мне только пересечь порог комнаты, руки сами потянулись. Не знаю, чем конкретно, но книга манила и притягивала, как древний оракул, скрывающий от меня что-то очень важное. За чтением я остаток дня и провел, пока не наткнулся на эти, призывно выделенные грифелем строчки.       То, что Грабоид упорно пытался что-то до меня донести, больше не вызывало у меня никаких сомнений. Осталось только понять, что именно и, главное, нахуя. Мой интернет-друг — тот еще мастер уходить от вопросов, поэтому я сомневаюсь, что он признается мне хоть в чем-то, но в то же время он создал впечатление достаточно честного человека. Если ему было, что сказать — он говорил, не увиливая, но только на те темы, которые ему комфортны. Наверное, именно поэтому я до сих пор не знаю даже его имени. Мне был известен лишь скудный набор черт характера и интересов, которые создавали вполне приятный портрет человека, но никакой ясности не давали. Поэтому эти его намеки казались более, чем странными — зачем так исхитряться, чтобы донести короткую и явно пустяковую мысль?       Порывисто хватаю с тумбочки телефон и доведенным до автоматизма жестом открываю нужный мне диалог в «скопусе». Грабоид онлайн, будто ждал меня все это время. Электронный щелчок затвора — и я прикрепляю к сообщению фото страницы с подчеркнутой цитатой.

Бубылда, 20:20

Что ты хотел этим сказать?

*фотография*

      Пара секунд — сообщение прочитано, и я, нервно дернувшись, отбрасываю телефон на кровать. И половины собственной реакции понять не могу — может, я боялся увидеть не самый доброжелательный ответ, а может, не хотел, чтобы Грабоид снова разговаривал со мной, как с пятилетним ребенком. А может быть, сам факт внимания с его стороны заставлял мое сердце колотиться так, что я физически ощущал, как пульсирует сонная артерия, почти вырываясь из-под тонкой, бледной кожи моей шеи. Стоит телефону коротко пискнуть звуком уведомления, как я хватаю его с покрывала и вглядываюсь в пришедший текст. Грабоид, 20:21 Все вопросы к автору, написавшему книгу)

Бубылда, 20:22

Ну, ты же это зачем-то подчеркнул

Грабоид, 20:23 Просто захотел Эти слова показались мне важными       Снова подтягиваю к себе книгу и вчитываюсь в выделенный абзац. «Хорошее не может без плохого», «Богу без разницы на наши поступки», «наша «нехорошесть» выводит нас к добру»… И с каждым прочитанным словом в моих мыслях все четче и яснее проявлялось давно знакомое, до тупой боли в груди, лицо — измученные, потемневшие черты, впалые щеки, рваные черные пряди челки, небрежно падающие на лоб, свежий синяк на скуле и горящие неведомым, диким огнем глаза цвета серого, грозового неба. Сдавливаю пальцами собственное колено, впиваясь тупыми ногтями в кожу, пытаясь отвлечь собственный тупорылый мозг на боль, чтобы больше никогда не воскрешать в памяти то, что появляться там в принципе не должно.       Набрав в грудь побольше воздуха, печатаю ответное сообщение:

Бубылда, 20:24

Я так не думаю

Грабоид, 20:25 О чем?

Бубылда, 20:26

Плохие поступки не могут сделать хуевого человека хорошим

Мудак останется мудаком на всю жизнь

И он может хоть до посинения бабушек через дорогу переводить

Ангелом ему не стать

      Я так усердно перебирал пальцами по клавиатуре, набирая эти сообщения, что кружилась голова. Грабоид читал сообщения сразу же после того, как они были отправлены, и ничего не отвечал, вчитываясь. Останавливаюсь на миг, наблюдая за тем, что же будет делать собеседник. Он продолжал молчать, и я уже снова клацаю по кнопкам, желая продолжить тираду — словно я пытаюсь убедить вовсе не Грабоида, а самого себя.

Бубылда, 20:27

Есть вещи, которые ничего, кроме смерти, не смоет

Грабоид, 20:27 Такое ощущение, что ты говоришь о ком-то конкретном       Сообщение Грабоида приходит минута в минуту с моим. Вчитываюсь в этот явный, неприкрытый намек и хмыкаю — а он наблюдательный.

Бубылда, 20:28

Я мог говорить и о самом себе

Грабоид, 20:29 О себе ты так обычно не говоришь Ты вообще о себе мало говоришь

Бубылда, 20:30

Я слышу это от тебя? Серьезно?

Грабоид, 20:31 Одно другому не мешает) Но тебя что-то гложет, и скрыть это ты просто не в состоянии       Истерический смешок застревает в горле, так и не срываясь с губ, от чего я нервно ежусь. Все больше начинает казаться, что Грабоид — это мой вымышленный друг, которого мое подсознание выдумало в качестве защитной реакции. Но если бы это и правда был всего лишь плод моей больной фантазии, то я вполне мог бы отвязаться от него и не отвечать. Эта иллюзия рассеивается, когда Грабоид подтверждает свое реальное существование очередным сообщением: Грабоид, 20:32 Поделишься?       Посмотрев на это короткое слово еще пару мгновений, я печатаю ответ — такой наивный и тупой, что хочется закатить глаза. И я бы рад его не писать, но понимание, что мне и правда надо рассказать об этом хоть кому-то, не дает мне уйти на попятную.

Бубылда, 20:33

Ты скажешь, что я долбаеб

Грабоид, 20:34 Только если ты и правда долбаеб)       Эта шутливая прямолинейность вызывает у меня короткую, расслабленную улыбку, но она моментально сползает с лица, стоит мне вспомнить, о чем именно я хочу рассказать. Возможно, Грабоид и не назовет меня «долбаебом», а выскажется в разы грубее и прямолинейнее — таких, как я, иначе принято называть. В голове непрошенно начинают вспыхивать разнообразные эпитеты, которые я могу увидеть в этой переписке, стоит мне открыться. От «грязного» и «жалкого», перетекая в «неполноценного» и «ущербного» и финишируя у мысленной таблички с надписью: «отвратительный дефектный ублюдок». От быстрого, поверхностного дыхания начинает кружиться голова, и я распахиваю потрескавшиеся губы, пытаясь ухватить хоть сколько-то кислорода. Терпеть это все становится невыносимо, поэтому я, собрав остатки самообладания в кучу, набираю первое, пространное сообщение.

Бубылда, 20:36

Мне кажется, я сделал самую большую хуйню в своей жизни

Грабоид, 20:37 Нам всем так иногда кажется А если поподробнее?       Напечатав сообщение, пару мгновений пялюсь на него, пытаясь найти хоть какие-то новые смыслы — не такие жалкие и постыдные. Быстрые вдох-выдох, и я тыкаю на кнопку «Отправить», попадая не с первого раза.

Бубылда, 20:38

Я засосался с парнем

      Это мерцающее «пишет…» рядом с именем моего собеседника кажется самым угрожающим, что я когда-либо видел в своей жизни. Но когда сообщение приходит, меня словно окунают головой в сугроб. Грабоид, 20:39 И это тебя беспокоит?

Бубылда, 20:40

Да

Это неправильно

Грабоид, 20:41 Кто решает, что правильно, а что нет?       На секунду мешкаюсь от этого вопроса. Мне казалось, тут и решать ничего не нужно — сразу ясно, что это противоестественно. Так уж заведено и вряд ли чьи-то разрешения изменят положение дел.

Бубылда, 20:42

Да кто угодно

Общество, люди

Грабоид, 20:43 Не, так не бывает Обществу, как правило, похуй на нас А вот этими «общество не принимает» мы прикрываем собственные убеждения

Бубылда, 20:44

Ну, и к чему ты это все пишешь мне?

Грабоид, 20:45 К тому, что, скорее всего, никакое «общество» тебе ничего такого не говорило А ты сам это решил       Встрепенувшись, вскакиваю на ноги и начинаю нервно нарезать шаги по комнате. Хочется оправдываться — конечно, у меня были поводы решить, что в подобном нет и доли от чего-то нормального, и я, как никто, знаю, что это за собой влечет. И я бы вывалил это все Грабоиду на блюдечке, но пока не время. Наверное, это время вообще никогда не настанет и эта тайна сдохнет вместе со мной, но я точно никому и никогда об этом не расскажу.       Торопливо ударяю пальцами по клавиатуре, словно желаю поскорее избавиться от этих слов, и отправляю сообщения одно за одним, тут же отбрасывая телефон — кажется, что он начинает жечь мне руки.

Бубылда, 20:46

Ты не понимаешь

Этого вообще не должно было случиться

Тем более, точно не с ним

      Невольно окидываю быстрым взглядом вторую половину комнаты, принадлежащую моему соседу. Все, как всегда — педантично заправленная кровать, аккуратные стопки учебников на полках, заранее приготовленный комплект школьной формы на завтра. Даже книжка, которую он сейчас читал, лежала на прикроватной тумбочке, кажется, «под линеечку». Охваченный любопытством, пересекаю эту незримую черту, разделяющую комнату на две части и захожу на чужую территорию, приглядываясь к обложке книги. «Мастер и Маргарита» Булгакова — ну надо же, какой эстет. Задерживаюсь тут всего на несколько секунд, и уже чувствую, настолько другая тут атмосфера. Тут даже пахнет иначе. Звук уведомления возвращает меня к реальности и я, вздрогнув, торопливо возвращаюсь назад, как убийца, сбегающий с места преступления. Падаю на кровать ничком, хватаясь за телефон. Грабоид, 20:48 А что с ним не так?

Бубылда, 20:49

Все

Меня трясет, когда он рядом

Грабоид, 20:50 Это плохо?

Бубылда, 20:51

Нет, но это слишком

Я не знаю, что чувствовать

      Чуть подумав, дописываю еще одно сообщение — постыдное и жалкое, но такое правдивое, что я просто не могу не признаться в этом. Даже самому себе.

Бубылда, 20:52

Я боюсь

Грабоид, 20:53 Чего именно?

Бубылда, 20:54

Что я стану тем, кем не должен быть

Грабоид, 20:55 А кем ты должен быть?

Бубылда, 20:56

Не знаю

Просто не тем

      И, пока я собирался с мыслями, пытаясь снова перевести дыхание и вытравить из своей груди эту нежданную, чужеродную панику, Грабоид стреляет контрольным мне прямо в голову: Грабоид, 20:57 Тебя тревожит то, что тебе понравилось?       Замираю, растерянно пялясь на последнее сообщение. Отвечать на это себе запрещаю — соврать все равно не смогу, а от правды мне хочется исчезнуть с лица земли. Почему это так сложно? Своими вопросами Грабоид вывел меня из равновесия настолько, что я не понимал, зачем вообще решил хоть с кем-то этим поделиться. Руки задрожали. Хаос из мыслей в моей голове вызывал тревогу, больше похожую на предсмертную агонию.

Бубылда, 20:59

Меня вообще ничего не тревожит

Грабоид, 21:00 Врешь

Бубылда, 21:01

Схуяли?

Грабоид, 21:02 Потому что те, кого и правда ничего не тревожит, так не психуют

Бубылда, 21:03

Я не психую

Просто не хочу об этом говорить

Грабоид, 21:04 Зачем тогда написал? Молчал бы дальше, но ты пришел ко мне Зачем-то       Пренебрежительно веду плечами, словно скидываю чьи-то незримые руки. Не знаю, что именно меня так раздражает — то, какой Грабоид дотошный, или то, что в его словах есть разумное зерно.

Бубылда, 21:06

Не знаю, нахуя я писал

Наверное, хотел услышать, что я не сумасшедший

      От переизбытка эмоций передергивает, и я уже порывисто тыкаю пальцем на отправленные сообщения, чтобы удалить их, как мне уже приходит ответ. Грабоид, 21:07 Так ты и не сумасшедший Произошедшее — не катастрофа Катастрофа — это упорно твердить себе, что это мерзко, хотя это не так

Бубылда, 21:08

Ты нихуя обо мне не знаешь

Грабоид, 21:09 Я знаю то, что ты сам позволяешь мне увидеть

Бубылда, 21:10

И что ты видишь?

      Грабоид не спешит отвечать — долго что-то печатает, изредка прерываясь, будто слова сами не хотят появляться на свет. Гипнотизирую диалоговое окно взглядом, выжидая, затаиваясь, пока сообщение наконец не приходит. Удивительно короткое, но такое обжигающее своим смыслом. Грабоид, 21:11 Ты ведь не оттолкнул его сразу       Не вопрос, а утверждение. Пальцы самопроизвольно сжимаются в кулак, и из-за этого я почти роняю телефон.

Бубылда, 21:12

Откуда тебе знать?

Тебя там не было

Грабоид, 21:13 Я неплохо умею читать между строк А еще — человек никогда не будет так тревожиться о чем-то, что его не трогает       Качаю головой, не в силах скрыть своего сопротивления. Остервенело, будто выплевывая эти жалкие словечки, отрывисто печатаю ответ:

Бубылда, 21:14

Заткнись

Я не могу перестать об этом думать, вот и все

И ненавижу себя за это

И его ненавижу

Всегда ненавидел

Грабоид, 21:15 Всегда?       Кажется, что этот короткий вопрос — такой громкий и отчаянный вопль, что почти оглушает, и я на мгновение мешкаюсь, не зная, что отвечать. Грабоид снова меня опережает. Грабоид, 21:16 Знаешь, иногда бывает, что ты годами думаешь, что ненавидишь кого-то А потом понимаешь, что ты — слабак, который врет сам себе

Бубылда, 21:17

Хуйня какая-то

Так не бывает

Грабоид, 21:18 Бывает Когда ты понимаешь, что тебя тянет к человеку, к которому меньше всего должно тянуть, приходится прятаться за маской Просто чтобы не было заметно, насколько сильно у тебя колотится сердце, когда он рядом       Я перечитываю его сообщения раз за разом — в этих словах спрятано что-то слишком знакомое. Ловлю себя на мысли, что чувствую в этих словах тихую, невысказанную боль. Словно он переживал это, поэтому точно знает, о чем говорит. Но это он, а ко мне это не имеет никакого отношения.

Бубылда, 21:19

Это не маска

Я правда его ненавижу

Грабоид, 21:20 Твое тело решило за тебя Ты ведь вспоминаешь его?       Телефон словно нагревается в руках. Я до боли прикусываю губу, стараясь избавиться от жгучего ощущения, будто Грабоид влез ко мне в голову и видел каждую секунду, знал все событие поминутно.

Бубылда, 21:21

Хватит

Я не хочу об этом говорить

      Телефон с грохотом летит на прикроватную тумбочку, а я остервенело отворачиваюсь к стене, крепко жмуря глаза и пряча голову под подушку. Хочется закричать, лишь бы не слышать собственных мыслей, вытравить из груди все эти гадкие ощущения. Внутри все жжет от осознания — мне правда было не противно. Мне правда понравилось. И это понимание означает, что… в том, что было со мной когда-то давно тоже нет ничего отвратительного? Не могло же мне показаться, не может же это автоматически стать менее чудовищным вот так, сиюминутно. Мне знакомо, что это такое — когда у тебя отнимают возможность отказаться, рявкнуть это резкое «нет!». И я понимаю, что сейчас этого права у меня никто не забирал — я сам его отдал.       Пальцы от нескончаемых заламываний сводит судорогой. Я закрываю глаза, и уже ненавижу себя за то, что воспоминания вспыхивают в моей голове с такой небывалой четкостью. Его лицо, такое критически близкое, отпечаталось у меня под веками, и я будто наяву вижу эти глаза цвета дождевых туч, чувствую его запах вперемешку с сигаретным дымом. Слышу голос — негромкий, мурлыкающий, но вместе с ним стальной и непреклонный. Сердце бьется все быстрее и быстрее, меня снова трясет, но теперь — вовсе не от страха.       Медленно перекатываюсь на спину. Подушка улетает на пол, но я не спешу ее поднимать, боясь спугнуть эту иллюзию. Представляю, как он нависает надо мной, упираясь ладонями в матрас. Холодные пальцы касаются моей шеи как-то уж слишком реалистично, и я теряю связь с действительностью — это все еще иллюзия и по моей коже скользит моя же рука, или же я правда в комнате не один. Губы предательски дрожат, из горла вырывается судорожный, короткий вздох. Небрежно сдвинув вбок потрепанный жизнью ворот старой линялой футболки, мои пальцы надавливают на крохотный участок кожи, где шея переходит в плечо, и движется выше, к уху. Вторая ладонь, словно зачарованная, скользит по застиранной ткани, исследуя грудь и впалый живот, все ниже и ниже.       А в моих фантазиях эта рослая, крепкая фигура склоняется ниже, лениво и неторопливо целуя мою шею, рукой стискивая бедро до ярких синяков. Сглатываю колючий ком в горле, понимая, что практически не дышу. Иллюзия перестает быть иллюзией, и я уже ощущаю его тяжесть, чувствую, как настойчивое колено раздвигает мои ноги шире. Вдоволь наигравшись и сделав мою кожу влажной от этого долгого поцелуя, он кусает мое плечо, причиняя боль. На контрасте робкие, осторожные пальцы легонько щипают низ живота, оставляя красные следы и пробираясь под резинку штанов. У меня кружится голова и я верю, что все это происходит по правде. Он меня целует, сжимает, лапает, а я на это лишь дугой выгибаю спину и изредка шумно выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы. Дрожу всем телом, когда рука пробирается все ниже, стискивая твердеющую плоть сквозь ткань белья. Мне страшно, но одновременно с этим так сильно хочется, чтобы горячие, требовательные руки прошлись по моей голой коже. Хочется, чтобы он смотрел, как отчаянно я краснею, когда чувствую все эти откровенные прикосновения, как прячу лицо в ладонях и продолжаю ломаться, но так вяло и неактивно, что практически в шутку.       Поблизости что-то коротко пиликает, и весь морок рассеивается. Резко распахиваю глаза — рядом никого нет. Больше я не чувствую его запаха и не ощущаю такого близкого тепла. Наяву я лежу в одиночестве в собственной комнате с рукой в штанах и глупо озираюсь по сторонам, словно только что что-то потерял. Вздрагиваю, как от удара током — это бьет еще больнее, чем тот злосчастный поцелуй. Я не могу этого хотеть, попросту не имею на это права, так почему же я этого всего хочу? Что со мной не так? Сжимаю кулаки до побелевших костяшек. Грудь ходит ходуном, дыхание рваное. Если все и правда так, то в этом нет и капли ненависти. Это, скорее… признание?       Дергано вскакиваю, садясь на кровати и свешивая ноги. Хватаюсь за телефон — на экране лишь одно уведомление. Входящее сообщение в «скопусе», такое отчаянно правдивое. Грабоид, 21:32 Значит, я был прав       — Да… — проговариваю вслух.       Сообщение решаю оставить без ответа. Телефон выпадает из моих рук, с шумом ударяясь о дорогущий ламинат. Картинка все еще стоит перед глазами: он слишком близко, губы обжигают, и я сам тянусь навстречу. Взвинченно вздрагиваю, вытряхивая эти ощущения из черепной коробки. Кажется, мои щеки сейчас настолько горячие, что почти могут оставить ожоги. Это не просто стыд — это желание исчезнуть с лица земли, как и та самая иллюзия, только что мастерски заморочившая мне голову.       — Да пошел ты нахуй, Круспе! — рявкаю на эмоциях, рывком вскакивая на ноги.       Несусь на выход из комнаты. Мне надо освежиться, срочно. Может, хоть это поможет мне вытравить все эти глупые мысли из башки и наконец-то начать думать о чем-то адекватном. Хлопнув дверью комнаты, топаю к умывальникам, пересекая темный коридор поперек. Обогнув лестницу, попадаю в выложенный кафелем уголок со стройным рядом раковин и злобно дергаю кран первой попавшейся. Борюсь с желанием засунуть голову прямо под струи ледяной проточной воды. Вместо этого холод струящейся влаги обжигает мои ладони, и я плескаю воду прямо себе в лицо и разъяренно растираю по щекам. Такая терапия понемногу приводит меня в себя. Окидываю коротким взглядом свое лицо в отражении зеркала над умывальником и тут же отворачиваюсь — не желаю смотреть в глаза самому же себе.       Более-менее восстановившись, я набираю воздух полной грудью и собираюсь вернуться в комнату. Но, подойдя к выходу из общей ванной, замираю, как вкопанный — со стороны лестницы доносятся чьи-то быстрые, шумные шаги и какая-то ругань. По звукам понимаю, что поднимаются по лестнице двое, но говорит явно один. Резко, громко, раздраженно. Затаиваюсь, когда по мере приближения голоса понимаю, что он принадлежит Келлеру.       — …сам не понимаешь, что делаешь! Серьезно, ты продолжаешь на что-то надеяться? — истерика в тоне Арне так и сквозила, как бы он не старался ее сдерживать, — Неужели ты не видишь, насколько это безнадежно, Рихард?!       Передергивает. И вновь сердце начинает колотиться, и кровь к лицу приливает. Невольно зажимаю рот рукой, чтобы мое участившееся дыхание не могло меня выдать.       Звук шагов становится совсем близким, и я понимаю, что они подошли к двери нашей комнаты. Келлер снова заговаривает, но теперь на порядок спокойнее.       — Он даже не смотрит на тебя.       — Отъебись, — подает наконец голос Круспе.       — Ты же его гасил годами, — Арне откровенно куражился и своего злорадства не скрывал, — А теперь, что же, извиниться решил?       — Я сказал, пошел нахуй, Келлер, — повторяет Рихард бесцветным тоном.       И снова мне хочется провалиться сквозь землю. Понимаю, что я не должен этого всего слышать. Но явственнее всего осознаю другое — то, что отчего-то прекрасно понимаю, о чем, точнее, о ком именно они говорят.       — Он тебя ненавидит, — ядовито-смешливо отзывается Арне.       — Я знаю.       Такой усталый, измученный голос Круспе кажется мне нереальным, и я еле перебарываю себя, чтобы не выглянуть из-за двери ванной. Так сильно хочу взглянуть на него и убедиться, что он настоящий, а не моя новая иллюзия.       — И в чем тогда проблема? — снова в слова Келлера врываются эти истеричные нотки, — В этой школе дохуя тех, кто свою душу готов продать за возможность побыть твоей игрушкой. Более того, — сбавив громкость до полутона, продолжает, — у тебя все это время был я. Но тебе показалось мало и ты нашел новый аттракцион — уебка, который бегает от тебя, как от огня!       — Заткнись, блять! — вздрагиваю от грохота, словно Круспе ударил кулаком о стену, — Просто замолчи, Арне. Ты нихуя не знаешь.       — А что я должен знать? — отзывается на повышенных тонах, — Что тебе внезапно начал нравиться долбаеб, которого ты до этого ненавидел?       — Нравятся обычно книги или фильмы, — Круспе шумно вздыхает, — а в него я влюбился.       Тишина кажется кромешной и оглушающей, как после ядерного взрыва. Чувствую, как мою грудь сдавливает тисками. Сердце гулко ударяет один раз, второй, третий. В ушах звенит от накрывшего меня ахуя.       — Что?.. — после долгого молчания Арне озвучивает вопрос, который все это время вертелся у меня на языке, — Ты же несерьезно, да?       — Нет, я серьезно, — непреклонно отвечает Рихард, — И я с ума схожу. От того, что вижу его каждый день. От того, что помню наизусть каждый раз, когда он был ко мне ближе, чем на метр, — с каждым словом говорит все громче и громче, будто сказанное слетает с его губ помимо воли, — А он все это время смотрит сквозь меня. Как на пустое место. И знаешь, что? Я заслужил. Заслужил любую хуйню, которую он только может со мной сделать. За то, что я творил с ним все это время, он даже обязан меня отпиздить или сделать что-то похуже, — сорвавшись на тихий, почти обессиленный шепот, он добавляет: — И я буду этому пиздец, как рад.       Я слушал все это, практически не дыша. Это не может быть правдой. Это какой-то бред. Это очередная игра. Наверняка. Он все врет, чтобы потом посмеяться. Чтобы снова унизить.       — Ты же… — мямлит Келлер, — ты же ненавидел его. Еле терпел один факт его существования.       — Я ни дня его не ненавидел, — с едким смешком отзывается Рихард, — Я ненавидел себя за то, что его присутствие шлет нахуй все мои настройки, — слышу в его голосе горькую усмешку, — Я начинаю чувствовать так много и так ярко, когда просто его вижу, а отец всегда говорил, что в моем эмоциональном диапазоне не должно быть ничего, кроме ярости, — продолжает тихо. Почти неслышно, — Поэтому я бил. Как самый последний на свете слабак, — от стен коридора эхом отражается его негромкий, болезненный смех, — У меня и сейчас в его присутствии руки чесаться начинают — но не чтобы ударить, а чтобы сгрести в охапку и унести его в тихое, безопасное место, — Круспе смеется громче, и я представляю, как он привычно запрокидывает голову назад и обнажает свои белые зубы в улыбке, — Представляешь? Ладони зудят от одной мысли, что я могу его коснуться.       Чувствую, как все внутренности скручивает болезненным узлом. Веки жжет от непрошенных слез. Еле удерживаю равновесие, чтобы не рухнуть на пол в бессилье.       Тишину снова разрезает голос — на этот раз Арне. На выдохе, сбивчиво, он спрашивает:       — То есть, все, что было до этого с нами, это…?       — Иди к себе, Арне, — перебивает его Рихард железным тоном, — Я уже все сказал. Хватит.       После этих слов дверь в нашу комнату со скрипом захлопывается. Силы окончательно покидают мое тело, и я, оперевшись спиной о кафельную стену, сползаю на пол. Где-то в отдалении слышу тихий, горестный голос Арне, его удаляющиеся шаги.       Внутри все горело. Уживаться с его ненавистью мы было намного проще. Сердце билось на запредельной скорости, разгоняя по венам кровь, пропитанную чем-то мягким и невесомым. По всему телу растекается робкая надежда, и мне хочется себя ударить, что позволяю себе думать о подобном. Вместо этого, заглушая эти тупые мысли и не позволяя себе отдаться эмоциям, бормочу себе под нос:       — Это просто игра. Он сделал это, чтобы снова унизить. Это ничего не значит, — голос срывается на хрипы, — Это ничего не значит.       Это ничего не значит…       Я повторял это про себя, как молитву, пока не затих. Пока не остался сидеть на холодном кафеле, дрожа всем телом и глядя в одну точку.