Причина моего беспокойства

      В свете рождественских гирлянд пышные снежинки, кружившиеся в прохладном воздухе, подсвечивались цветными огоньками, и от этого больше напоминали крохотные кусочки радуги, оседающие на земь. Легкую тюль на окне колыхал ласковый, казалось, даже ни капли не зимний ветерок, проникающий в комнату из приоткрытой форточки. Хотелось поскорее вырваться на улицу — вдохнуть этот морозный кислород, сковывающий льдом легкие, почувствовать, как свежий снег хрустит под ногами, ощутить себя свободным и спокойным настолько, что непременно захочется взлететь птицей ввысь. Вот так просто — расслабиться, вскинуть руки и почувствовать, как вдруг гравитация перестает действовать. Ноги отрываются от земли, и меня ничего не держит кроме холодных потоков воздуха и моего собственного тела.       Безразлично отбрасываю крафтовую коробку, перевязанную ярко-красной атласной ленточкой, на кровать, а после падаю рядом с ней. Еле перебарываю себя, чтобы не запихать это в самый дальний угол своего шкафа и никогда не вспоминать. Подарок… Горькая усмешка касается моих губ. Рождество же не такие эмоции должно давать, так ведь? Но сейчас от них не было и следа. Был лишь это едкий, чужеродный запах спандекса и синтетической кожи, глупая открытка на шелковом бантике и стойкое ощущение холода. Странно, ведь отопление и так шпарит, а на первом этаже еще и камин растопили.       Рождество — самый странный праздник, как по мне. Особенно, если ты празднуешь его с семьей. Все ждут какого-то неимоверного чуда, стараются поддерживать эту атмосферу, постоянно глупо улыбаются, но за этой ширмой нет и грамма правды. Свечи, теплый камин, накрытый для праздника стол, запах омелы и сверкающая обертка дорогущих подарков, красиво выстроенных вблизи светящейся красотой елки — вроде, выглядит и правда чудесно, только это чудо случалось где-то в другом месте, но точно не тут. По крайней мере, не со мной. Мои друзья тоже особо счастья не испытывали — Рихард, развернувший свой подарок первым, быстро окинул содержимое коробки взглядом и скупо поблагодарил отца и мачеху. Герр Круспе на это довольно кивнул, отмечая, что его сын ведет себя, как подобает «настоящему мужчине». К Эл же были иные требования — она должна была присесть в благодушном книксене и чмокнуть обоих родителей в щеку, показывая свою благодарность и радость полученному дару. Представляю, как скрежетали зубы девочки, когда она все это делала — спортивная закалка делала ее характер все жестче и упрямее. А что насчет меня… Мама и отчим ярко улыбались, наблюдая, как я срываю перламутровую обертку с увесистой коробки. И я бы был рад улыбнуться им в ответ с той самой, детской и наивной, радостью. Только не выходит. Странное чувство отчуждения накрывает с головой, и я благодарю семью, ныряя к ним в объятия, и сразу же срываюсь с места, торопливо семеня по лестнице на второй этаж, в свою комнату. На ходу бросаю, приправленное напускным энтузиазмом: «Оставлю в комнате и приду!», хотя в голове нет ничего, кроме желания поскорее раствориться в пространстве.       Тяну руку к подарочной коробке, нехотя приоткрывая красочную поздравительную открытку. «С праздником, ребенок!» — было написано там размашистым почерком мамы и украшено крохотным нарисованным сердечком сбоку. Ни имени, не особенностей — словно просто для галочки. Будто это все, что я из себя представляю — я просто чей-то ребенок, и не более. Функция, а не человек. За приоткрытой крышкой меня встречает новенькая пара бутс и форма какого-то футболиста. И, вроде, подарок-то неплохой, но вот внутри как-то… пусто.       И тут мне становится стыдно. Можно подумать, я изначально слишком многого просил. Да, на меня же потратили неплохую сумму денег. Я прекрасно знаю, сколько может стоить такая спортивная обувь, а судя по качеству формы, мне подарили немного-немало оригинал — точно в такой же форме играют футболисты международных сборных. Хотелось вышибить самому себе мозги за то, что вдруг сделался таким меркантильным. Но ведь не в цене дело! Подарок и правда приличный — не носки, не дебильная кружка с оленями, не тупорылый свитер в вензелях. И я, вроде, радоваться должен, улыбнуться, сказать счастливое «спасибо»… Ну, я и улыбнулся, конечно, всеми силами игнорируя расползающуюся в груди черную дыру.       — Ты куда пропал? — из приоткрытой двери в мою комнату ударяет полоса теплого света, приправленная шумом праздничного гвалта, — Скоро десерт уже подадут.       Поворачиваюсь к двери, выдавливая из себя подобие улыбки. Встретившись с серо-голубым внимательным взглядом моего собеседника, я киваю:       — Да, я скоро приду, — удивляюсь тому, как потерянно звучит мой голос, — Не жди меня, Рихард. Сейчас выйду.       Потупив взгляд в пол, я безмолвно жду, когда мой друг оставит меня в одиночестве, пока тот не решает по-другому. Дверь еле слышно скрипит петлями, после с осторожным шорохом прикрываясь, и череда тихих шагов медленно приближается ко мне.       — Мне кажется, или ты чем-то расстроен? — интересуется Рихард, присаживаясь на кровать рядом со мной.       Поджимаю губы — даже говорить об этом стыдно. Хочется отмахнуться от его вопросов, но вопреки этому желанию я негромко выдыхаю ему в ответ:       — Рих, тебе всегда нравились подарки, которые тебе родители дарили?       С его стороны слышится странный, безразличный смешок, и я невольно поворачиваюсь к нему. Рихард горделиво выпрямил спину и вскинул голову, словно готовясь противостоять чьим-то нападкам. В его стальном взгляде сверкнуло что-то острое.       — Ну, отец никогда на всякое барахло не скупится, поэтому подарки дарит классные, — он старается звучать безразлично и легко, но это железное напряжение продолжает звенеть в его голосе. Безлико хохотнув, он добавляет: — Нора говорит, что он так откупается. Пару раз в год подарит нам что-то дорогое, чтобы потом в течение года безнаказанно заставлять нас пахать за троих.       На выдохе бубню негромкое «м-м», рассерженно хмурясь. Кого-то буквально подкупают подарками, даже не скрывая этого — и какое право я имею возмущаться, зная такое? Всеми силами подавляю закипающую внутри злость на самого себя и отворачиваюсь. Боже, Пауль, ты просто жалок…       — Я так понимаю, тебе подарок не понравился? — участливо интересуется Рихард, легонько пихая меня локтем в бок.       В горле застревает истеричный, громкий смех. М-да, теперь скрываться бессмысленно. Отворачиваюсь от друга, избегая его прямого взгляда, и еле слышно спрашиваю:       — Это тупо, да?       — Нет, — уверенно отрезает Рихард, — Я тоже не особо радуюсь дорогим подачкам отца, — последние два слова он выплевывает, словно не хочет, чтобы они задерживались на его языке, — Да и знаю я тебя — вряд ли бы ты возмущался из-за того, что тебе подарили что-то, не настолько дорогое, насколько ты хотел.       Осмелившись, наконец заглядываю другу в глаза. Он кажется искренним — верит в то, что говорит. Конечно же, Рихард прав, и меня расстроила вовсе не стоимость подарка, но та уверенность, с которой лучший друг говорил обо мне, не могла не радовать. Благодарно улыбнувшись ему, грустно хмыкаю:       — Да уж, — вздыхаю, обводя взглядом увешанные плакатами стены моей комнаты, — Раньше мама каждый год к Рождеству сама вязала мне шарфы — распускала старые свитера, одеяла, шапки, и из этой пряжи что-то мастерила. И я радовался, как дурак — мне было приятно от одной мысли, что она думала обо мне, пока вязала, — нервно тереблю пальцами рукава несчастной праздничной рубашки, — Всегда чувствуется, когда человек думает о тебе, выбирая подарок. А это, — киваю себе за спину, указывая на безразлично отброшенную коробку, — вроде, и подарок хороший, но… пустой какой-то. И это странно — когда у нас не было денег, я всегда знал, что мама меня любит, а сейчас я ее не узнаю. Будто я декорация, которая должна стоять и не вякать, пока на моем фоне основное действо разворачивается с мамой и отчимом в главных ролях.       — Я точно так же думал, когда отец с матерью разводился, — отвечает Рихард с резковатым смешком, — Иногда мне кажется, что если бы нас с сестрой можно было убрать в кладовку до лучших времен, а потом достать, когда пригодимся — отец бы это сделал, — он смеется, и я невольно подхватываю, хотя понимаю, что смешного в этом мало, — А чего тебе подарили хоть?       Рихард тянется мне за спину, подхватывая коробку и умещая ее у себя на коленях. Отбросив крышку, он хмурым взглядом осматривает содержимое.       — Бутсы хорошие, — коротко резюмирую я, — Я бы, наверное, был рад, если бы предыдущую пару не порвал на тренировке где-то за неделю до Рождества.       — Ну да, это необходимость скорее, чем подарок, — кивает Рихард, переключая внимание и цепляя пальцами вторую часть подарка, — А форма? Не Мальдини твоего?       Стараюсь скрыть смущенную улыбку. Понимание, что лучший друг, даже не интересующийся футболом, все равно помнит имя моего любимого футболиста, радует. Ровно до тех пор, пока я не вспоминаю, что родители, напротив, решили, что эта информация им не особо нужна.       — Мальдини за Италию играл, а это испанская форма, — шмыгаю носом, уводя взгляд в сторону окна, — Когда я успел стать таким избалованным?       — Ты не избалованный, — с готовностью отвечает Рихард, и я чувствую, как его теплая рука касается моего плеча, — Это нормально — хотеть, чтобы родители интересовались твоей жизнью. Я тоже этого хочу, просто… — он замолкает, и я поворачиваюсь к нему, — Просто я привык, что отец такой. Он всегда таким был, поэтому было бы странно думать, что он вдруг резко изменится. У тебя же все наоборот, — в его взгляде искрилась грусть, но какая-то тихая, смиренная. Но, встрепенувшись, Рихард отмахивается от своей печали и вдруг интересуется: — А какой бы подарок ты хотел получить, вместо этого?       В груди растекается теплое чувство приятного предвкушения, словно вскоре меня ждет что-то до ужаса приятное. И я даже не понимал, откуда это чувство появилось — либо от мыслей о желаемом подарке, либо от того, что Рихарду и правда не все равно.       — У моего дедушки был старый проектор, — ударяюсь в воспоминания, уводя мечтательный взгляд в сторону, — Он его держал на чердаке. Мы много времени там проводили — проявляли фотки, смотрели кадры на проекторе, а еще дед показывал мне диафильмы — их у него был целый ящик, — замечаю, как Рихард улыбается, слушая мой рассказ, — Так вот, я хотел, чтобы мама с Ральфом нашли время, хотя бы пару часов, и отвезли меня в наш старый дом. Я бы забрал проектор и коробку с диафильмами, может, еще что-то из дедушкиных вещей взял. Больше мне ничего не надо было.       Слышу, как Рихард шепчет печальное «мне жаль», на что я лишь повержено киваю. Мне не нужен был особенный подарок — я всего лишь хотел почувствовать, что обо мне помнят. И не потому, что надо, а потому, что хочется.       Я хотел понять, что я тоже важен.

***

      — Охуеть просто, — неустанно ворчал Шнайдер, с удивительным усердием трамбуя собственные вещи в дорожную сумку, — Почему, когда я летом сюда приехал — она была полупустая, а сейчас еле застегивается?       — А ты еще больше всякого говна туда напихай, — усмехнулся Тилль, аккуратно укладывая сложенные стопочкой вещи на дно потрепанного коричневого чемодана, — чтобы сумка порвалась окончательно. Проблема будет решена, и ты свое барахло просто в ладошках понесешь.       Оливер, до этого измерявший своими гигантскими шагами пространство, приблизился к койке Кристофа и окинул флегматичным взглядом содержимое сумки. Хмуро насупив брови, он отозвался:       — А поаккуратнее вещи складывать ты не пробовал?       В подтверждение сказанного он брезгливо поддевает пальцами пару тряпок, которые были даже не сложены, а просто скомканы и наспех затолканы в сумку. Увидев это, Тилль громко смеется своим низким, басистым смехом, а Кристоф, недовольно цокнув языком, вырывает свои вещи из рук Риделя и парирует:       — Я торопился.       — Куда ты торопился? — сквозь хохот спрашивает Линдеманн, — Автобус в час, а сейчас — половина двенадцатого.       Шнайдер что-то отвечает, обиженно гундося свои оправдания, но Тилль не слушает и, щелкнув застежками чемодана, падает на кровать рядом со мной. Чудом не подпрыгиваю на месте.       — Чего молчаливый такой? — спрашивает, осторожно пихая меня плечом.       — Просто задумался, — отзываюсь, выдавливая подобие расслабленной улыбки.       Линдеманн тактично молчит и других вопросов не задает, поворачиваясь обратно к нашим друзьям и со всем своим энтузиазмом вливаясь в их тихую перепалку. А я тем временем лишь делаю вид, что слушаю их.       В последние дни я словно живу под водой. Под целой толщей океана, на самом дне Марианской впадины, куда даже свет не поступал. Все, вроде бы, как обычно — вокруг куча людей, которые суетятся и радуются приближающемуся Рождеству, только я это все видел, словно в замедленной съемке. Движения медленные, краски мутные, а лица смазаны. Никогда раньше я не был так спокоен от мысли, что нужно вернуться в родительский дом и провести там целых две недели. Более скажу — на данный момент это волновало меня меньше всего. В груди разливалось какое-то странное спокойствие — хрупкое, словно тонкий лед, затягивающийся над водой быстрой речки. Я не чувствовал привычных злости или раздражения, мне не хотелось разрушить все, что меня окружало, сравняв эту школу с землей. Ни одной привычной и давно знакомой эмоции, кроме чего-то теплого, засевшего глубоко под ребрами.       — Ну что, парни, — радостно восклицает Кристоф, наконец покончив со своей сумкой и устраиваясь на собственной койке рядом с Оливером, — у кого какие планы на каникулы? — ударив сидящего рядом Риделя ладонью по колену, он интересуется: — Эй, чем заниматься будешь, «большой и добрый великан»?       — Охуеть как смешно, — фыркает тот, по-доброму улыбаясь, — Ну, родители говорили, что взяли билеты в Португалию, у них там дом свой на побережье, — бесцветно проговаривает Олли, — Так что, видимо, все каникулы буду серфить с перерывами на поспать.       — Какое же Рождество без снега? — расстроенно, как обиженный ребенок, тянет Шнайдер.       — Как думаешь, сами португальцы часто плачут по этому поводу? — хихикает Тилль.       — Я бы на их месте из депрессии не вылезал, — колюче отзывается Шнайдер, тут же меняя гнев на милость: — Сам-то где Рождество встретишь?       — Где-где, дома, — Линдеманн разводит руками, не прекращая счастливо улыбаться, — Там, где я живу, озер очень много, так что с батей рыбачить будем, наверное. Я ж деревенщина, что мне еще делать?       Недоверчиво нахмурившись, Крис переспрашивает:       — Рыбачить? — казалось, он искренне не верил, что такой досуг может быть кому-то интересен, — Что, все две недели что-ли?       — Не поверишь, — Тилль прикладывает ладонь к груди, — будь моя воля, я бы всю жизнь только этим и занимался, — он говорит так искренне счастливо, что на мгновение в моей голове загорается вспышка короткой, но сильной зависти, — А ты уже придумал, за каким занятием каникулы проебешь?       — Я все каникулы проебываю примерно одинаково — жру, как ни в себя, — Шнайдер мечтательно прикрывает глаза, — Мама готовит невъебенный штоллен — думаю, в эти дни я буду состоять из него на девяноста процентов. Еще с Констанс на балет сходить надо, — заметив вопросительные взгляды друзей, Крис поясняет: — Ну, у меня сестренка балетом бредит последние пару лет. Родители нам два билета на «Щелкунчика» достали, все деньги потратили. Вот, поведу ее окультуриваться.       Прикусываю щеку изнутри, не решаясь даже вклиниться в их разговор. Раньше бы у меня навернулись слезы на глаза, а к горлу бы подкатил горючий, больной ком — это же нечестно! Казалось, передо мной разворачивается какое-то чудо, настоящее таинство. Они так просто и непринужденно говорят об этом, словно обыденнее вещей и в жизни нет. Уютный праздничный вечер в кругу семьи, атмосфера любви и взаимной радости… Неужели это так элементарно? Они едут на эти каникулы с радостью и предвкушением, в то время, как я… А что я? Мои родители меня в принципе ждут? Конечно, они пришлют за мной машину с персональным водителем, меня доставят в ценности и сохранности до огромного, двухэтажного дома, где у меня отдельная комната, но это все совершенно ничего не значило. Нахуя возвращаться в дом, в котором нет тепла? И эти две недели будут самыми холодными в моей жизни.       — А ты, Пауль? — участливо, но осторожно окликает меня Шнайдер. Непонятливо смотрю на друга, и он дополняет вопрос: — Чем займешься на каникулах?       Увожу пустой взгляд в сторону и пожимаю плечами.       — Не знаю, — мой голос звучит максимально безлико, — Спать буду, наверное.       Мои друзья растерянно замолкают, пока я пристыженно прячу взгляд. Мало того, что я им порчу все это радостное предвкушение своим кислым ебалом, так еще и вызываю у них совершенно бесполезную и неуместную жалость. Блять, только не надо на меня так смотреть! Все нормально. Я всего лишь не помню, когда в последний раз моя мать пекла рождественский штоллен сама, а не покупала его в ближайшей пекарне. Она вообще привыкла, что все, даже любовь собственного сына, можно купить.       В комнате становится до одури тихо, и мне хочется взвыть. Разговор, который кипел и бурлил, угасает, и я понимаю, что виной этому всему именно я. Сейчас еще кто-нибудь из них, вздохнув, ляпнет дежурное «ну ничего, зато выспишься», и мне станет окончательно невыносимо. Но вместо этого Шнайдер, подтянув к себе дорожную сумку, выуживает из нее небольшой имбирный пряник в форме трилистника с красной лентой и протягивает мне со словами:       — На-ка, наебни, — говорит так, словно это для него — обыденность, — Начинай праздновать заранее.       — Серьезно? — опешивши бормочу, вылупившись на Криса, — Ты где его взял?       — Сегодня в столовке во время завтрака спиздил, — нетерпеливо поджимает губы, — Да бери ты. Хоть сколько-то рождественского настроения появится. Да, святой Пауль?       Ухмыляюсь, наконец забирая печенье из его рук. Меланхолично рассматриваю покрытую глазурью поверхность, пространно интересуясь:       — Что за идиотская тяга меня подкармливать?       — Чтобы ты окончательно не исчез с лица земли, — хмыкает Шнайдер, — А то с твоим режимом питания это вполне возможно.       Моего слуха касается, как Олли ехидно фыркает, а Тилль мягко посмеивается, и на этот миг все возвращается в привычное русло — дружеская атмосфера, взаимные подъебы, смех и взаимопонимание. Откусываю небольшой кусочек от печенья — сладкая выпечка с ненавязчивым привкусом имбиря, корицы и гвоздики тает на языке, оставляя за собой приятное послевкусие. Прикрываю глаза, стараясь абстрагироваться от всего — в том числе и от этого странного, неуверенного ощущения, засевшего у меня прямо в горле. Мне казалось, что вот оно — то самое тепло, которое я должен испытывать дома, в кругу семьи за праздничным столом. Только вот не было тут ничего «домашнего», по крайней мере, по привычным канонам. Это не та богатая обстановка особняка в элитном коттеджном поселке. Это тесное пространство комнаты в школьном общежитии, где пахнет дешевым шампунем, перегретыми батареями и имбирным печеньем, которое я держу в руках. Тоска в моей груди смешивается с теплым ощущением тотального принятия, и перспектива одиноких каникул в родительском доме больше не кажется такой холодной.       — Так, — деловито ударив себя ладонью по колену, начинает Тилль, обращаясь ко мне и Оливеру, — когда там за вами водилы ваши приедут?       Встретив три заинтересованных взгляда, направленных на меня, неловко отвечаю с набитым ртом:       — Через час где-то.       — А мой уже должен был приехать, — перенимает инициативу Ридель, флегматично поглядывая на экран телефона, — но что-то не звонит. Видать, на дороге хуйня какая-то из-за снегопада.       Слышу, как Шнайдер наигранно-горестно вздыхает:       — А нам тут еще полтора часа мариноваться, — он шутливо поглядывает на нас с Оливером, — Мы же не богема, которых на машинах по домам развозят, а кривозубые крестьяне. Наша участь — трястись в общем автобусе, пока он не остановится на площади города, а дальше — сами, не маленькие.       Он сказал это совершенно беззлобно, не вкладывая в сказанное и капли негатива, но у меня под легкими что-то неприятно заскреблось. Делаю вид, словно мне все равно, и безразлично усмехаюсь, всеми силами сдерживаясь, чтобы не ляпнуть какую-нибудь хуйню. Да я бы с радостью пошел пешком, прямо по заснеженному автобану, если бы меня вело осознание факта, что дома меня ждут. Их же вариант звучал для меня почти, как сказка — на автобусе до города в компании друзей и приятной мысли о праздничном штоллене от мамы и целыми днями, занятыми зимней рыбалкой, с отцом. Я бы всех личных водителей и прочие цацки на это обменял.       — Могу махнуться с тобой личным водителем на любящую семью, Крис, — не сдержавшись, негромко проговариваю я.       Тилль и Шнайдер переглядываются. Смущенно помолчав, Кристоф, кажется, хочет как-то шутливо отмахнуться, но вместо этого морщится, пораженно отзываясь:       — Да ладно тебе, Пауль. Я же пошутил.       — Все нормально, — растягиваю уголки губ в бесцветной улыбке. Предвосхищая неловкую тишину, которая вновь может повиснуть в воздухе из-за меня, я резким движением поднимаюсь на ноги и проговариваю: — Ладно, я пойду. Мне еще вещи надо собрать.       Хочу быстро выскользнуть из комнаты, но не удается — мои друзья вскакивают с мест вслед за мной, не позволяя уйти по-английски. На душе все еще скребут кошки — то ли из-за вины за испорченное настроение, то ли из-за того, что сейчас нам придется прощаться. Ну, или от всего сразу.       — Давай, Паульхен, до встречи, — на выдохе произносит Тилль, сгребая меня в свои медвежьи объятия. Обнимаю его в ответ, когда он похлопывает меня по плечу и негромко говорит прямо на ухо: — Не раскисай там.       Отстранившись от него, заглядываю Линдеманну в глаза и киваю, с благодарностью отвечая:       — Постараюсь.       Шнайдер обнимает меня молча, лишь по-доброму треплет по волосам, пока я поглаживаю его по спине, показывая этим, что я вовсе не злюсь. Потом я подхожу к Оливеру — тому приходится наклониться, чтобы стиснуть меня в дружеских объятиях, и это вызывает у нас беззлобный смех. И колючая недосказанность, висевшая в воздухе ранее, наконец рассеивается.       — Ракушку из Португалии привезешь? — спрашиваю со смешком, отстраняясь от друга.       — Обязательно, — с легким сарказмом восклицает Ридель, прикладывая руку к груди, — Все пляжи там обойду, чтобы найти тебе самую пиздатую.       Посмеиваюсь, отходя к двери и хватая свою куртку со стула при входе. Киваю друзьям на прощанье и выхожу из комнаты под аккомпанемент задорного смеха и шуточных требований Шнайдера привезти ему более крутую ракушку, чем мне.       Стоит двери за мной закрыться, мое настроение снова скатывается вниз, словно по заледенелой горке на санках. Брови съезжают к переносице, зубы плотно стискиваются, а плечи напрягаются — прямой показатель моего отвратительного самочувствия. На ходу натягиваю куртку, нервно перебирая ногами по ступенькам. Хочу на улицу, вдохнуть этот свежий, пронизанный холодом воздух, ощутить хотя бы номинальную свободу и раствориться в ней. Не знаю, что буду делать — мое глупое, детское желание спрятаться где-то в окрестностях Ландхайма, чтобы личный водитель отчима заебался меня искать, все еще было слишком сильным. Хотелось бы, чтобы он съебался в город без меня, но этого не будет — хотя бы потому, что мать настоятельно требовала меня домой на эти каникулы, а перечить ей на месте бедного водилы я бы не стал. Самолично я бы мог ее ослушаться — просто взбунтоваться, топнуть ножкой и остаться в школе, безвылазно сидеть в комнате и тупо коптить воздух своим присутствием, но сделать этого я так и не решился. Может, перспектива двухнедельного одиночества пугала, а может, сердце растаяло — во время нашего последнего, и единственного за все полугодие, разговора по телефону матушка так уговаривала меня приехать, что даже заплакала. И я бы почти поверил в ее искренность, если бы не знал, что она это делает из-за сбившегося от беременности гормонального фона и ее собственного, ужаленного моим отказом, самолюбия.       Оказавшись на улице, наконец-то сбавляю шаг. Хочется продлить этот момент, насытиться сполна этим ощущением безграничной свободы. Тихая, безветренная погода радовала — только пушистый, белый снег вырисовывал свои узоры в воздухе, стремясь скорее коснуться земли. Со вчерашнего дня Ландхайм буквально погряз в сугробах — снегоуборочная техника и бедные дворники не справлялись, безостановочно убирая все новые и новые завалы. Хочется прикурить, но я перебарываю это желание, лишь бы не портить этот белый пейзаж брошенным бычком и сигаретным дымом. Поправляю воротник куртки и медленным, прогулочным шагом следую мимо корпуса вдоль школы. Максимально растягиваю путь до своей комнаты, слишком уж не хочется снова оказаться в заточении. Впервые за долгое время никуда не спешу, ничего не говорю и не притворяюсь. Каждый шаг хрустит в такт дыханию, и в этом звуке есть что-то странно утешающее.       Отвлекаюсь от собственных мыслей, когда слышу какой-то металлический шум неподалеку. Вскидываю голову — на парковке, мимо которой я проходил прямо сейчас, вовсю кипела жизнь. Около нескольких школьных автобусов топтались водители, готовя свой транспорт к приближающимся длительным поездкам. Взгляд машинально цепляется за коренастую фигуру мужичка в темно-синем дутом пуховике, так выгодно подсвеченную в свете фар. Тот бухтел себе что-то под нос и сбивал снег, налипший на дворники. Вскоре на одном из этих автобусов Тилль и Шнайдер отправятся домой. Чуть поодаль от школьного транспорта парковались машины — родители спешили забрать своих чад на выходные. Мимо меня проходят двое мальчишек лет двенадцати — они весело толкались, переругиваясь и громко смеясь. Невольно наблюдаю за ними — как они, подойдя к черному майбаху, деловито открыли багажник и принялись загружать туда свои сумки. Как из машины грациозно выпорхнула пухленькая женщина средних лет в светло-серой, пушистой шубе — видимо, их мать, — и жестом попросила водителя подождать. Как, спустя короткий миг, она же распахнула объятия и мальчишки, радостно разулыбавшись, прижались к ней, вдоволь напитываясь материнским теплом. Я наблюдал за этим с мазохистским удовольствием, не находя в себе сил отвернуться и игнорируя это тянущее, неприятное чувство, разрастающееся в моей груди.       — Пауль! — окликает меня знакомый девичий голос, который я так давно не слышал настолько счастливым.       На мгновение прикрываю глаза, стараясь прийти в себя и найти хоть сколько-то сил на нормальное общение. Элли семенила по мягкому снегу прямо ко мне со стороны парковки, на ходу кутаясь в кремово-розовый пуховик. Выглядела и впрямь радостной — настолько, что я заражаюсь ее улыбкой, медленно приподнимая уголки губ.       — Я уж думала, что не увижу тебя до отъезда, — чуть приглушенно, из-за натянутого на самый нос шарфа, щебечет девушка, преодолевая последние шаги ко мне, — Мы уже уезжаем.       — Я так и понял, — хмыкаю, хватая Элли за локоть, чтобы та не поскользнулась на засыпанном снегом гололеде, — Зачем тебе меня видеть до отъезда?       Девушка закатывает глаза:       — Захотела, — цедит с сарказмом, но глаза продолжают сиять искренней радостью, — Мало ли, что в твою пустую голову придет — вдруг ты бы решил в школе на каникулы остаться, как в прошлом году.       Усмехаюсь тому, что ее догадка оказалась не так далека от правды. Неловко почесываю затылок, отвечая:       — Ну, не решил же, — пожимаю плечами, — В этот раз я домой поеду, обещаю.       — Тогда отлично, — просияла Элли, — Обещай мне, что мы увидимся в праздники!       — Так точно, моя госпожа, — посмеиваюсь, складывая руки на груди и шутливо кланяясь девушке, за что получаю легкий подзатыльник со словами:       — Дурак, — но быстро сменив гнев на милость, Элли обхватывает руками мои плечи и обнимает меня, притягивая к себе, — Не пропадай больше, ладно?       — Не пропаду, — бормочу, укладывая ладони ей на талию.       Хрупкое худенькое тельце в моих руках доверчиво расслабляется и я чувствую, как ее прохладные ладони пробираются мне под воротник куртки. Коротко вздрагиваю от перепада температур, но против этого жеста ничего не высказываю — в данный момент это кажется чем-то настолько сокровенным, что на душе теплеет. Меня окутывает родной запах кокосовых духов со свежими нотами морской соли, и мне кажется, что этот аромат исходит даже не от Элли — сама зима, снег, эта атмосфера и сам этот момент пахнут именно так и никак иначе. Ее не хотелось выпускать из своих рук, даже несмотря на то, что совсем скоро мы увидимся на семейном празднике. Хотелось, чтобы она всегда была рядом, будто только в моменты, когда Элли со мной, я мог бы назвать себя полноценным человеком.       Я уже собирался отстраниться, как вдруг взгляд зацепился за знакомую фигуру, замершую в отдалении. На миг мне показалось, что мой больной мозг решил показать мне галлюцинацию, но нет. Это определенно был Рихард. Он стоял рядом с серебристой машиной, чуть припорошенной снегом, и смотрел прямо на нас. Опущенные плечи, руки, спрятанные в карманы пальто, тусклый уставший взгляд. Подсознание воскрешает всего одну фразу, которую я запомнил досконально, вплоть до каждой, самой крошечной интонации:       «Нравятся обычно книги или фильмы, а в него я влюбился».       Сердце спотыкается, заходясь в своем запредельном биении. Я так давно не видел его настолько близко — недели две, а может, и больше. А теперь он здесь, на расстоянии десятка шагов, и ни один из нас не может сделать ни одного из них навстречу. Серо-голубой взгляд теплеет, когда встречает мой ответный. На тонких губах расцветает легкая, еле заметная осторожная улыбка. Такая, от которой я вдруг разучился дышать. Я смотрел Рихарду в глаза, прямо и без утайки, и мне не хотелось отвернуться. Внутри не было ни злости, ни обиды, ни ярости, ни раздражения — не было ни одной той эмоции, которые я испытывал огромными букетами ранее, стоило мне услышать одно имя этого человека. Сейчас я чувствовал лишь странное, обволакивающее, опасливое тепло и бесконечное, дикое желание смотреть на него в ответ. Я не обращал внимания на окружение, на время, да даже девушка, все еще обнимавшая меня, не привлекала больше моего внимания. Весь мой мир сузился до одного силуэта, одного ответного взгляда, который притягивал, и если бы не препятствие в виде Элли — я бы уже сорвался с места и пошел к нему. Но вместо этого я, собрав все свое самообладание в кулак, медленно киваю ему, приветствуя. Сам не знаю, зачем — но это дикое желание дать ему знак, показать, что я вижу, я чувствую, оказалось сильнее меня. Увидев этот жест, Рихард коротко кивает мне в ответ, и улыбка на его губах, кажется, становится еще счастливее.       — Ладно, Пауль, я пойду, — Элли нехотя отстраняется, — а то меня ждут. До Рождества?       Вздрагиваю, словно только сейчас вспоминаю, что она здесь. Сфокусироваться на девушке напротив мне дается с трудом — перед глазами все еще была темная фигура ее брата, все еще наблюдавшего за нами издалека. Элли кротко улыбается, и я киваю ей, стараясь ответить ей похожим расположением.       — До Рождества, Элли.       На ее румяных от мороза щеках появляются счастливые ямочки. Махнув мне напоследок рукой в смешной пушистой варежке, она отворачивается и уходит. Приближаясь к своему брату-двойняшке, она начинает что-то радостно и активно рассказывать, но слов я разобрать уже не могу. Все мое внимание приковано к Рихарду — тот внимательно слушал все, что она ему говорит, ярко улыбался и изредка кивал. Он произносит какую-то короткую фразу — и Элли смеется, искренне и счастливо. Хочу шагнуть к ним, но ноги прирастают к земле, становясь единым целым с этим мягким снегом. Мне остается лишь наблюдать издалека — как Рихард придерживает сестру за локоть, помогая ей дойти до машины, как открывает ей дверь, обходит серебристую тачку сбоку, подходя ко второй пассажирской двери. И тут он на мгновение поднимает голову, снова глядя на меня. Стою, как вкопанный, не в силах даже вдохнуть, и ловлю взглядом каждое его движение. Мне кажется, что он мне улыбается — все также осторожно, но со сквозящей в этом жесте надеждой. Ну, или мне просто хотелось думать, что он снова уделил мне внимание. Между нами — автобусы, чужие голоса, снег, воздух. Все, что только можно назвать расстоянием. Но, несмотря на все это, он снова был со мной. Вот так, ненавязчиво и деликатно, но Рихард выбирал меня.       Но вдруг дверца машины хлопнула, и он исчез — скрылся внутри салона, на пассажирском сидении. Фары вспыхнули, прорезав снежный воздух, а потом — мягкий треск шин по свежему насту. Машина тронулась, медленно выезжая со стоянки. Я стоял и смотрел, пока свет не растворился в белой мгле. Было печально — сердце сковала ледяная тоска, словно я его больше никогда не увижу.       От мрачных мыслей меня отвлекает телефон, снова оживший у меня в кармане. Короткий писк, возвещающий о сообщении. Догадываюсь, кто пишет — и одна эта догадка делает мою тоску чуть менее беспроглядной. Грабоид, 11:58 Ну, как ты там? На Рождество уезжаешь?       Уголок губ дергается в короткой ухмылке. Щелкнув замерзшими пальцами по экрану, торопливо набираю ответ.

Бубылда, 11:59

Стараниями моей матушки — придется

А ты?

Грабоид, 12:00 И я Не хочешь домой?       Как же мастерски он избегает разговоров о себе. Поучиться бы мне у него этой скрытности — может, меньше бы пиздел не по делу.

Бубылда, 12:01

Да как-то не очень

Не люблю я это все

Грабоид, 12:02 Тогда, думаю, я смогу поднять тебе настроение

Бубылда, 12:03

О чем ты?

Договоришься с моим водилой, чтоб не приезжал?

Грабоид, 12:04 Хах, не настолько Сходи на «центр» и загляни в тайник       Хмуро вглядываюсь в последнее сообщение — что за игры он опять затеял? Почему-то опять становится жутко — чувство чужого наблюдения снова накрывает с головой. Осмотревшись, никого не замечаю, но спокойнее от этого не становится.

Бубылда, 12:05

Зачем?

Грабоид, 12:06 Просто сходи и посмотри Обещаю, тебе понравится       Секунду колеблюсь, упрямо вглядываясь в экран телефона и ища в написанном двойные смыслы. Ничего, кроме того, что собеседник написал мне в лоб и без увиливаний, так и не замечаю. Поэтому, больше не медля, срываюсь с места, проходя всю территорию школы наискось, топая к нужному мне месту. Тому самому, что скрывал за скрипучими железными воротами старые спортивные трибуны и полуразрушенный крытый манеж, ставшие для местных учеников настоящим пристанищем.       Спустя пару минут торопливых отзвуков снежного скрипа под ногами и морозных порывов прямо в лицо, я пересекаю забор, отделяющий территорию школы от «центра». Осторожно иду по вытоптанной тропинке — ходили тут достаточно часто, но непрекращающийся снегопад быстро заметал следы недавних визитеров. Зачем-то приглядываюсь к отметинам от обуви, оставшимся на мягком сугробе — из относительно свежих тут только одни. Совсем недавно тут проходил какой-то любитель массивных ботинок на «тракторной» подошве. Может, это и был Грабоид? Хотя, странно так размышлять — каждый второй в таком ходит, тем более сейчас, зимой. Пытаюсь на глаз прикинуть размер обуви — нога точно больше моей, размера на два или три. Ну, или из-за самой модели ботинок создавалось такое впечатление. А если у него большие ноги, то он должен быть еще и высоким. Портрет моего друга по переписке начинает складываться, но все еще остается слишком мутным.       На ступеньках ветхих трибун следов больше — словно кто-то топтался, не решался что-то сделать. Или, наоборот — делал, но не был доволен результатом. Представляю, как черные грубые ботинки на «тракторной» подошве суетливо прохаживаются вдоль трибун, пока их хозяин осуществлял что-то важное и давно задуманное. Сиденье, служившее тайником, тоже демонстрировало следы чьего-то недавнего присутствия — снег с седушки кто-то неаккуратно смахнул, края неплотно прилегали к доскам. Новые свидетельства того, что человек, приходивший сюда последним, куда-то сильно спешил. Все это наталкивает на мысль, что даже если бы я решился сейчас пойти искать Грабоида по всей школе, то я бы его не нашел — вероятнее всего, он уже уехал на каникулы и писал мне эти сообщения либо в дороге, либо из дома. Ну, или этот кто-то очень хорошо знает мой личный график и осведомлен, что меня самого на территории Ландхайма скоро не будет.       В открытом тайнике меня ждал большой черный пакет, кое-как умещенный в это тесное пространство. Некоторое время смотрю на него недоверчиво — примерно в такие пакеты местные дилеры фасуют запрещенку. Либо надо мной кто-то глупо шутит, либо это мне мерещится подвох во всем, где его даже нет. Опасливо вынимаю увесистый сверток из открывшейся ниши. Обертку рву аккуратно, словно от одного неверного движения ее содержимое может взорваться. От ощущения неизвестности сердце замирает, но внутри меня не ждет ни капли ясности. Какая-то коробка и небольшой бархатный мешочек. Вынув телефон из кармана, щелкаю вспышкой камеры, после чего набираю сообщение:

Бубылда, 12:17

*фотография*

И что это?

Грабоид, 12:18 Подарки)

Бубылда, 12:19

Почему два?

Грабоид, 12:20 Ну, я же твой день рождения проебал Так что там и за Рождество, и за днюху       Даже не знаю, что писать ему в ответ на это. Пальцы зависают над экраном — хочется сказать так много и ничего одновременно. В моей голове боролись две, очень сильные и упрямые мысли. Первая, взмахивая железным мечом, вопила, что просто так подобного никто не делает, что слишком уж все сложно для простого интернет-товарища, да и подарки обычно по подворотням не прячут. А ее соперница, кроткая, но уверенная в своей правоте, отвечала: «Он подумал, ему было важно, он хотел обрадовать. Он ничего не имел в виду». Я метался, не зная, к кому из них прислушаться и чье мнение принять за единственно верное.

Бубылда, 12:22

Я тебе что-то должен за это?

Грабоид, 12:23 Перестань искать подвох там, где его нет Приятно иногда просто… порадовать кого-то Без условий       От этих сообщений у меня почему-то перехватывает дыхание. Словно он видит меня, хотя не должен. Словно знает, что прямо сейчас я смущаюсь, как школьница с бантиками перед старшеклассником. И ему это доставляет удовольствие, ему точно нравится знать, что своими словами и действиями он доводит меня до исступления. Смотрю на подарки в своих руках. Почему-то все эмоции поутихли — ни тревоги, ни страха, ни настороженности. Только что-то странное, больше похожее на волнение, но какое-то слишком приятное. Пока не могу придумать названия этой эмоции, но чувствовать ее мне определенно нравится.       Первым в руки беру черный бархатный мешочек. Быстро разбираюсь с завязками и достаю на свет тяжелую металлическую зажигалку. Примерно такую же я потерял в прошлом году — выпала из кармана во время наших очередных алкогольных трипов с Оливером. Кручу зажигалку в руках, присматриваясь к гравировке на боковине — острыми лучами на ней сияло черное руническое солнце.

Бубылда, 12:26

*фотография*

Почему солнце?

Грабоид, 12:27 Хотел, чтобы в твоей жизни стало чуточку больше тепла) Да и слышал, что этот знак — хороший оберег       На несколько секунд зависаю над сообщениями. Перечитываю снова и снова, пока в груди разгорается то самое, солнечное тепло. Сжимаю зажигалку в руках и еле подавляю дикое желание рассмеяться. Все-таки, Грабоид странный. Но и я ничуть не лучше, если мне все это нравится. С щелчком откидываю крышку зажигалки и высекаю крохотный огонек. Вглядываюсь в мерцающие языки пламени, словно хочу увидеть там отражение человека, который все это мне подарил. Качнув головой, признаю, насколько это тупо, и торопливо убиваю свой подарок в карман.

Бубылда, 12:29

А в коробке что?

Грабоид, 12:30 Открой) И узнаешь       Подтягиваю к себе достаточно крупную картонную коробку. Опознавательных знаков не нахожу — просто коробка, без каких-либо надписей, то есть понять, что внутри, невозможно. Осторожно трясу ее в воздухе, и внутри что-то угрожающе гремит. Будто там не одна деталь, а несколько. Никакого понимания, что внутри, этот поверхностный осмотр мне не дал, поэтому решаю больше не пытать свой, не обремененный интеллектом мозг. С самого начала было ясно, что с дедукцией у меня паршиво.       Открываю коробку, и какое-то время не могу поверить своим глазам. В легких пусто — остатки кислорода испаряются оттуда так же быстро, как мои брови взмывают вверх от удивления. Оттуда на меня смотрел раритетный, примерно такой же, как был и у моего деда, проектор. Те же, выкрашенные в синюю эмаль, края, тот же черный объектив, прикрытый пластиковой крышечкой. Пальцы подрагивают — то ли от мороза, то ли от переполняющих воспоминаний. Все накатывает, словно было буквально вчера — старый дом дедушки, пожелтевшие обои на стенах, смесь запахов крепкого травяного чая и проявителя, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевные занавески, репродукция «Цветущих ветвей миндаля» Ван Гога на стене… Чужеродным в этой смеси казалось жгучее ощущение, словно прямо сейчас мне кто-то жарко дышит прямо в затылок.

Бубылда, 12:33

*фотография*

Где ты это откопал?

Грабоид, 12:34 Да так, есть у меня пара источников) А что, не нравится?

Бубылда, 12:35

Нет, очень нравится

Просто…

Мне иногда кажется, что ты видишь меня насквозь

Грабоид, 12:36 Я же говорил, что неплохо читаю между строк И, видимо, иногда угадываю)       Хочу улыбнуться, но выходит какой-то неровный, истерзанный выдох. Гляжу к себе под ноги, где в коробке поблескивал новенькой эмалью проектор, и не знаю, что и думать. О таком попросту невозможно догадаться. Или возможно?

Бубылда, 12:37

Иногда?

Грабоид, 12:38 Хотелось бы чаще) Тогда бы я уже знал, что ты под своей броней прячешь

Бубылда, 12:39

Зачем тебе это?

      Пауза. Набирает сообщение медленно, подбирает слова — а значит, сейчас скажет то, от чего все мои внутренности разорвутся в клочья. Грабоид, 12:42 Мне не все равно       Сердце падает куда-то в диафрагму. Я прикрываю глаза — и умираю. От накрывшего с головой смущения, он переполнявших с головой чувств. За закрытыми веками — слишком отчетливая картина. Задернутые шторы, щелчок выключателя, погружающий комнату в кромешную темноту, луч проектора, направленный на белую стену. И он рядом. Не вижу фигуры, но чувствую его присутствие всем своим нутром. Жар чужого дыхания на моей шее и голос, теплый, как мягкий плед, согревающий зимним вечером: «покажешь свои детские пленки?»       И больше всего меня пугало то, что этот голос был одновременно до жути чужим и дьявольски знакомым.

Бубылда, 12:44

Спасибо тебе

      Сообщение набираю негнущимися пальцами, еле попадая по кнопкам. После — спешно прячу телефон, лишь бы не видеть ответа и снова не чувствовать всего этого. Решаю занять себя тем, что торопливо собираю свои подарки с заснеженных трибун и раздумываю, поместится ли коробка с проектором в мою дорожную сумку.

***

      Черное, вязкое месиво снова поглотило меня, засасывая все глубже и глубже в свою бездну. Больше не вижу смысла сопротивляться ей — зачем, если она все равно сожрет меня с потрохами. Я просто поддавался этой топи, ждал своей участи быть перемолотым, стертым с лица земли. Густая темнота давила на грудь, стискивала в капкане горло, не давая дышать, но я лишь покорно терпел, силясь вдохнуть хоть сколько-то кислорода, чтобы продлить свое мучение. Я заслужил этот ужас.       — Пауль… — завывала чернота, злорадно чавкая и скалясь.       Голос звучит так катастрофически рядом, что я испуганно озираюсь в поисках того, кто меня звал. Тело не слушается — замирает, словно закатанное в бетон, не давая воли своему же хозяину. Каждой своей клеточкой я чувствую страх, такой отчаянный, что хотелось кричать, но тело не позволяло. Связки из горла словно вырвали, лишили меня права говорить.       Ужас усиливается — налившееся чувствительностью тело ощущает чьи-то руки. Совершенно точно это были чьи-то руки, только целиком и полностью состоящие из это ледяной слизи, что продолжала поглощать меня без остатка. Вязкие пальцы проходятся по моим бокам, оставляя липкие следы, поднимаются к плечам, к шее, путаясь в волосах… Как же я хотел сбросить эти блядские ладони с себя, отбиться прекратить все это — тело продолжало меня предавать, не пуская к контролю за собственными конечностями. Я мог только чувствовать — адски много чувствовать за один момент, что голова начинала гудеть.       — Па-ауль, — шипит тьма голосом, вдруг показавшимся мне отдаленно знакомым.       Хочется обернуться, но шея наливается свинцом. Веки дрожат, но так и не поднимаются, оставляя меня в жутком неведении. Пока я силился молчать и глотал свои горючие слезы, эти незримые руки, состоящие из темноты и чистого страха, пробираются к моей груди. Касаются голой кожи, липко пробегаясь вдоль, одним этим движением заявляя, что одно неверное движение — и мне разорвут грудную клетку. Темнота вокруг шевелится, пуская рябь по темной воде, поглощает меня все больше, не давая права на спасение. И в этот момент что-то щелкает — будто веревка, на которой я висел, обрывается. Земля уходит из-под ног, и я падаю вглубь собственного, взращенного годами, кошмара. Чернота взвывает от восторга и захлопывается надо мной, как дверца морга.       — Вот мы и снова встретились, Пауль, — хохочет тьма, в удовольствии потирая свои липкие лапы…

***

      — Пауль, — сквозь сон чувствую, как чья-то теплая ладонь мягко поглаживает меня по щеке, — Сынок, просыпайся.       После пробуждения не хочу открывать глаз — реальность кажется еще более страшной, чем сон. Спросонья новое прикосновение чужой руки к моему лицу — и я вздрагиваю от испуга. Ассоциация с липкими лапами тьмы из сна кажется слишком уж реальной, и я, привстав на локтях, пытаюсь отодвинуться от источника прикосновений, верчу головой, лишь бы избежать новых касаний.       — Боже, милый, — рука ложится на мое плечо и настойчиво сжимает, — Тебе кошмары снились?       Открываю глаза, пытаясь быстро проморгаться — наверняка выгляжу, как заяц, которого охотник только что освободил из капкана. Напротив — лицо матери. Испуганное настолько, что в полумраке моей комнаты казалось перекошенным. Не верю ей. Эта нарочитая нежность нисколько не трогает. Она гладит меня по волосам, обеспокоенно изучая мое лицо, и делает это так, будто действительно беспокоится. Будто не существует ни ее ледяного равнодушия, ни пустых стен дома, ни этого идиотского расстояния между нами, которое она пытается загладить одним дежурным «милый».       — Да норм все, — выдавливаю хрипло и снова падаю на подушку.       — Все хорошо, — мать снова касается моей щеки, — Это всего лишь сон, родной.       Невольно отшатываюсь от ее прикосновения. Дыхание сбивается, хочется ляпнуть грубое «не трогай меня», но слова так и не вырываются из горла, прямо как в кошмаре. Язык моего тела говорит в несколько раз красноречивее, и матушка, поняв все без слов, неловко отстраняется.       — Прости, — осторожно проговаривает она, складывая руки на коленях, — Ты же знаешь, что всегда можешь поделиться, Пауль. Тебе приснилось что-то неприятное?       Хмыкаю себе под нос, прикрывая глаза. Неприятное… Знала бы она, насколько мягкое слово она для этого подобрала.       — Не обращай внимания, — отмахиваюсь, — Ничего серьезного.       Некоторое время мать внимательно изучает меня взглядом. Всматривается, словно видит меня всего насквозь. Дергаюсь, напряженно стискивая челюсть — знаю же, что она это делает вовсе не из-за волнения, а из-за простого, праздного любопытства. Я давно понял, что делиться с ней чем-то — пустая трата времени и эмоций. Тогда нахуя она мне все это говорит?       И пока она продолжала всматриваться в мое лицо, преследуя только ей одной известные цели, замечаю одну деталь, которую удивительно, что не заметил ранее. Она «при параде» — темно-русые волосы убраны в аккуратный пучок, черты лица подчеркивал элегантный макияж, а уже внушительно выпирающий беременный живот обтянуло праздничное платье из бледно-розового шелка.       — Куда-то собираешься? — спрашиваю, намекая на ее яркий образ.       Встрепенувшись, матушка всплескивает руками и вскакивает с места.       — Ох, точно! Я же за этим и пришла, — обеспокоенно щебечет она, — Скоро придут гости, Пауль, а ты еще не готов.       — Какие гости? — с протяжным зевком переспрашиваю.       — Сочельник, милый! — радостно пропела мать, — У нас сегодня прием, придут партнеры папы… — заметив, как я морщусь, она поправляется, — Ральфа. Ты тоже должен присутствовать, сынок.       Мать подходит к шкафу с моей одеждой и одним движением распахивает створки. Флегматично наблюдаю, как она копошится в моих шмотках, и отзываюсь:       — Давайте как-то без меня, — потягиваюсь, понимая, что почти суток сна мне не хватило, — Я не пойду.       Придирчиво рассматривая одну из дорогущих рубашек, которые мне зачем-то покупались, хотя я их ни разу не надевал, матушка отчеканивает:       — Пауль, ты и так весь день проспал. Пропустить праздник я тебе просто не позволю, — возвращает рубашку на вешалку, тут же хватаясь за новую, — Тем более, сегодня придет герр Круспе с семьей. А я помню, что ты встречался с его дочкой, Элеонорой. Неужели ты не хочешь увидеть свою девушку?       Не сдержавшись, ехидно посмеиваюсь. Да уж, эта мать очень заинтересована в жизни собственного ребенка, однозначно.       — У тебя устарела информация, — встречаюсь с растерянным взглядом матери своим безразличным, — Мы расстались.       — Ой, а давно? — с напускным беспокойством интересуется.       — Почти год назад.       Прижав одну из моих рубашек к груди — идиотскую, бледно-желтую, — она с сожалением протягивает:       — Милый мой, я так тебе сочувствую, — делает пару шагов мне навстречу, — Тяжело, наверное, видеться в школе ежедневно?       Хмыкаю — видимо, она представляет себе наше расставание бурным, полным слез и горя. Наверное, ее бы разочаровал тот факт, что мы расставались примерно на том же похуе, на котором когда-то давно и встречаться начали.       — Мы не ссорились, если ты об этом, — хмурю брови, замечая, что начинаю раздражаться, — Да и знаешь, мам, иногда люди расстаются мирно и не начинают ху… — осекаюсь, решая не материться при ней, — поливать друг друга грязью на каждом шагу.       Воцаряется тишина. Пару мгновений мы молчим, пока я не слышу со стороны матери тихий, еле слышный всхлип. Повернувшись к ней, замечаю, как матушка украдкой утирает нос тыльной стороной ладони.       — Ты чего? — растеряно интересуюсь, испытывая легкий укол вины.       Мать, махнув рукой, улыбается сквозь слезы, и высоким от переизбытка чувств голосом проговаривает:       — Ты уже такой взрослый, сынок, — пискляво отзывается, — Ты уже расстался со своей первой девушкой, тем более, так по-мудрому, — она смахивает с щеки новую, настырную слезинку, — Как же быстро летит время…       — Заканчивай реветь, тебе нельзя, — неловко пытаюсь ее успокоить, кивком указывая на ее беременный живот, — Да и тушь потечет, а сейчас праздник.       Спохватившись, она кивает и аккуратными движениями стирает слезы с лица. Озирается в поисках зеркала, но в моей комнате этого предмета интерьера не было никогда.       — Надо будет у тебя тут ремонт сделать, — бубнит себе под нос и, снова повернувшись ко мне, улыбается: — Ну, так как? Спустишься на ужин?       Вздыхаю от сиюминутно навалившейся усталости. Хочется рявкнуть уверенное «нет!», но что-то не позволяет. Матушка смотрит с такой надеждой, что мне невольно кажется, что она правда хочет меня там видеть. Именно меня, а не косвенное доказательство того, что они с Ральфом — полноценная семья. С грустью признав, что второй вариант более реален, я обессиленно соглашаюсь:       — Ладно, спущусь.       — Ах, как я рада! — мать просияла и, преодолев оставшиеся несколько шагов до моей кровати, снова опускается на самый край, — Наденешь эту рубашечку?       Протягивает мне тот самый бледно-желтый ужас на вешалке. Приходится снова уступить, лишь бы она наконец перестала уговаривать и смотреть этими жалобными глазами. Буркнув безликое «окей», забираю рубашку и чувствую, как теплая материнская ладонь в благодарности сжимает мое плечо. Она чуть выдыхает, радуясь, что все идет по ее плану. Секунду колеблется, затем отводит руку от моего плеча — и тень чего-то похожего на неловкость скользит по ее лицу.       — Ладно, — говорит она, наконец-то спокойно, — Гости начнут подъезжать через двадцать минут. Спускайся.       Я едва заметно киваю, лишь чтобы поскорее закончить разговор. Потеряв ко мне интерес, она встает, поправляет на мне одеяло машинальным движением, не смотря мне в глаза, и идет к выходу. Уже практически выходит, но останавливается у самой двери и разворачивается на пятках.       — Когда мы успели забрать этот проектор? — вдруг интересуется она, указывая пальцем куда-то в сторону заваленного всяким барахлом стола.       Окидываю взглядом область, куда она указывала. На краю столешницы стоял подарок Грабоида — пластиковая крышка с объектива была снята, из затвора торчал краешек старой пленки. Вчера вечером он показывал мне «чудеса» — те самые, которым в далеком детстве меня обучал дедушка. Все мои фото оживали на белоснежной стене, пока я еле сдерживал рвущееся наружу ликование.       — А вы его и не забирали, — уводя взгляд в сторону, жестко пресекаю я, — Это мне друг подарил.       — А-а, — безразлично тянет матушка и наконец-то поворачивает ручку двери. Перед тем, как окончательно скрыться за дверью, она добавляет: — У тебя хорошие друзья, Пауль. Береги их.       Когда дверь закрывается, я позволяю себе выдохнуть так, будто терпел все это время под водой. Тишина и спокойствие наполняют комнату, снова делая это пространство только моим. В сумраке темной комнаты, окрашенной лишь желтоватым светом ночника на письменном столе, ощущение темных липких ладоней на коже снова становится острым и отчетливым. Вздрагиваю и торопливо щелкаю выключателем светильника на прикроватной тумбе, давая пространству хоть сколько-то освещения. Чувство, что меня вот-вот схватят и заберут за собой во тьму, не проходит.       С первого этажа доносился грохот какой-то суеты. Горничные под строгим надзором матери драили полы, таскали увесистые блюда со всякими закусками, развешивали праздничные украшения. Невольно кидаю взгляд в окно — на заднем дворе традиционно была наряжена высоченная живая ель. Поблескивала гирляндами, припорошенная снегом, она отнюдь не вызывала ни капли рождественского настроения. Скоро начнут подъезжать гости — эти чопорные, прямые, как струна, людишки вообще не могли вызвать ни в ком даже капли положительных эмоций. Никогда не понимал, зачем праздновать что-то в заведомо плохой, скучной компании? Смахивало больше на какой-то вид мазохизма. Мы жеманно едим невкусную, но дорогущую еду, запивая ее кислым вином за дохуя денег, и общаемся с бесячими людьми на неинтересные темы. По-моему, на праздник вообще не похоже.       Шум машин на подъездной дорожке и усилившаяся суета внизу заставляют рывком подняться на ноги. Первые гости начали подъезжать, а это значит, что и мне уже пора спускаться и приступать к роли сына успешной семьи. Стягиваю домашнюю футболку через голову, пряча горькую усмешку — я в этом не более, чем что-то смежное между дорогой вазой и декоративной свечкой. Красиво, но бесполезно, да и эмоционального вклада не требует. Секунда — и голую кожу плечей неприятно холодит шелк этой ебучей парадной рубашки. Медленно перебираю пальцами, застегивая крохотные пуговки, и прикрываю глаза, лишь бы не видеть этого тусклого, пластмассового мира. Расправившись с рубашкой, окидываю себя недовольным взглядом в зеркале на дверце шкафа. Да уж, я больше похож не на сына успешной семьи, а на бомжа из-за гаражей — заспанный вид, усталость в глазах, сочетание рубашки с домашними пижамными штанами. Наспех приглаживаю беспорядок на голове, пропуская пряди волос сквозь пальцы, и тянусь за первыми попавшимися джинсами в шкаф. Все равно на прилежного сыночка не особо похожу. Слышу, как внизу хлопает входная дверь. Раздается многоголосье и чей-то искусственный, неестественный смех. Морщусь — вот и начался спектакль.       Замираю на короткий миг, не желая покидать своего убежища, как слышу вибрацию телефона, забытого мной в складках одеяла на кровати. Наверняка матушка призывает меня наконец показаться людям, приправляя это очередной дозой нравоучений из разряда «больше улыбайся», «не сутулься», «не забудь со всеми поздороваться». Забавно — словно меня, как какую-то бытовую технику, можно настроить одним щелчком кнопки. Хочу проигнорировать все входящие, как звук уведомления повторяется еще раз, и еще раз. Любопытсво пересиливает, и я вновь опускаюсь на кровать и выискиваю свой телефон где-то в награмождении постельного белья. Оказавшийся в моих руках смартфон снова вспыхивает — на экране высвечивается уведомление из общего чата.       Внутри что-то трескается. Шнайдер времени зря не терял — нашел нас всех вне «скопуса» и создал общую беседу. На душе теплеет от одного взгляда на экран. Расслабленное «пиздельники» в заголовке чата красноречиво намекает, что это все — детище именно Криса и никого другого. С тех пор большую часть своего времени я проводил либо в этом чате, либо спал. Наблюдал, как Кристоф спамит голосовыми, продолжая экспрессивно и радостно вещать о всякой хуйне, Тилль скидывал фотки пейзажей с заснеженными холмами, покрытыми заледенелой коркой озерами и густыми хвойными лесами, а Олли лишь немногословно и изредка отписывался, что все «норм», предпочитая демонстрировать свое присутствие реакцией «большого пальца вверх» под некоторыми сообщениями. Я же в этом чате был немым наблюдателем — ничего не писал, но все равно присутствовал, как факт.       Открываю чат, и первое, что вижу — фотка огромного праздничного стола с кучей вкусной домашней еды. Дальше — сообщение Криса: Шнайдер, 21:47 *фотография* Знайте — я умер счастливым Но жирным Тилльхен, 21:48 Слабак Шнайдер, 21:49 Слышь ёпта Я тебя на фракталы раскрошу Дичь покарябанная Тилльхен, 21:50 Ахахаха, ну давай И не такие метели в ебало летели Олли, 21:51 Бля 146 сообщений за 3 минуты Я вырубаю звук Шнайдер, 21:52 Ах, как ножом в спину       Тупо улыбаюсь, пялясь в экран, и наконец-то наполняюсь жизнью. Словно впервые за несколько дней набираю воздух полной грудью. Чопорные приветствия и глухие звуки шагов слышатся снизу, и мне наконец-то плевать. На то, что меня ждут, на то, что я снова вынужден играть эту глупую роль. Мне похуй, ведь сейчас я причастен к тому, единственному, что делало меня живым и настоящим. Где не надо было играть роль, а где надо было просто быть. Шнайдер, 21:54 Мне кажется Или Ландерс онлайн? Тилльхен, 21:55 Опа Оно живое Олли, 21:56 Пауль, поставь «палец вверх», если ты живой Тилльхен, 21:56 Блять Шнайдер, 21:56 ААХАХАХАХАХ       Жалкий, но вполне настоящий и искренний смех тихо вырывается из груди. И впервые за этот день я чувствую, что еще жив и нужен хоть кому-то. Пальцы против воли набирают:

Вы, 21:57

Я живой

Пока что

Как вы там?

      Не успеваю заблокировать экран, как сообщения начинают сыпаться единым потоком. Тилльхен, 21:58 Да заебись Отморозил жопу на озере, поймал невъебенного карпа и посрался с батей раз сто К рождеству готов, короче) Олли, 21:59 На воде весь день, волна норм И я нашел тебе ракушку Колючую, прям как ты Шнайдер, 22:00 А меня Констанс в «элиас» обыграла На желание Если вам нужна будет фотка дровосека в балетной пачке — обращайтесь Тилльхен, 22:01 Не, пасиба) Ты-то сам как, Пауль?       Улыбка с лица сползает, стоит только прийти последнему сообщению. А как я? Да никак. По сравнению с ними я жил в полнейшем анабиозе — из комнаты не выходил, ничем, кроме сна и редких вылазок в окно, чтобы покурить, не занимался. Даже мать сегодня вспомнила обо мне впервые за несколько дней моего нахождения дома. Качнув головой, выдумываю максимально безразличные ответы на этот вопрос:

Пауль, 22:02

У нас сегодня куча гостей

Меня ждут, а я думаю, как лучше устроить свой побег

Если кто-то из вас хотел подарить мне на рождество нож — сейчас самое время)

      Я правда изо всех сил старался звучать, как полнейший похуист, но все мои попытки пошли лесом. Это тупое, сопливое отчаяние сквозило через экран даже на меня, этим отчаянием пронизанного с ног до головы. Тилльхен, 22:03 Так, давай без побегов и без ножей Не хватало еще тебя по сугробам в рождество искать

Пауль, 22:04

Да ладно, я шучу)

Тилльхен, 22:04 Да так себе у тебя шутки       Хочется виновато вырубить диалог и больше никогда не писать в этот чат, чтобы просто не портить им настроение. И я практические это делаю, когда, одно за одним, на экране начинают появляться сообщения от Кристофа: Шнайдер, 22:05 Слушай, а ты сейчас где? Давай к нам Я могу папу попросить, мы за тобой приедем Сестра будет рада новой жертве, которую можно в балетное платье нарядить       Узел в груди затягивается еще сильнее. Улыбаюсь, но на этот раз как-то болезненно. Да я бы все отдал за то, чтобы отметить Рождество так — в теплой семейной атмосфере и с любящими людьми. И в балетном платье бы ходил, сколько потребуется, если бы мне удалось почувствовать те принятие и любовь хоть на секунду. Хочется написать обрадованное «конечно», приписывая снизу адрес, но понимаю, что это просто невозможно. Вдох-выдох — и я быстро отвечаю:

Пауль, 22:06

Не, брат, спасибо

Справлюсь, не переживайте

Сейчас покажусь им на полчасика — и съебусь

Шнайдер, 22:07 Ну, как знаешь Если что — пригоняй Родители не против будут Олли, 22:08 И пиши хоть иногда, ок? Мы тут типа друзья, слышал о таком?

Пауль, 22:09

Для друзей вы слишком дохуя орете)

Ладно, пойду… существовать

      И неловко дописываю, следом сразу же блокируя экран телефона:

Пауль, 22:09

Спасибо

      Чувствую, что становится на порядок легче. Нет, ощущение, что за дверью меня ждет не праздник, а судилище, не отпускает — все еще сидит в груди, корнями больно впиваясь в сердце. Но появилось кое-что другое — уверенность. В том, что я — не часть этого цирка уродов. Я уже давно являюсь частью другого, более честного и уютного сборища клоунов, которое импонировало мне на порядок сильнее. Почему-то хочется заявить об этом во всеуслышание, сказать, что я — не один из вас, чопорных ушлепков. Уверенным рывком распахиваю шкаф и выуживаю оттуда свитшот — серо-бежевый, с лого моей любимой группы, — и натягиваю его прямо поверх рубашки. Чисто теоретически я выполнил наш с матерью уговор и пришел в рубашке, а остальное мы с ней просто не обсуждали.       В коридоре пахнет полиролью для деревянной мебели, свежей хвоей и чем-то неуловимо дорогим, отражающимся в каждом блеске, каждом идеально вычищенном уголочке. Весь дом гудел и даже, казалось, вибрировал от наполняющих его звуков суеты, натянутого, светского смеха и звона посуды. Судя по беготне, за стол пока не садятся — кого-то ждут. Вряд ли меня — я не та фигура, ради которой задерживали бы торжество. Взгляд невольно цепляется за чуть приоткрытую дверь в кабинет Ральфа — из тонкой щели в коридор пробивался свет. Ах, теперь ясно, что ждут главу этого ебаного семейства. Хмыкаю себе под нос, желая поскорее уйти отсюда, чтобы не пересечься с отчимом, как слышу из-за двери какую-то ругань. Пара голосов говорила приглушенно, не желающая быть замеченными, но нервозность в интонациях не прятала. Не в силах совладать с любопытством, подхожу ближе к двери, прячась за косяком, чтобы не выдать самого себя.       — …под контролем. Я слежу, чтобы все было в порядке, — невозмутимо говорил Ральф, и в его голосе проскальзывали противные, самодовольные нотки, — Ты же меня знаешь.       Ему отвечает второй голос — сдержанный, но не прячущий своего раздражения. И его обладателя я тоже узнаю без труда.       — Я спрашиваю именно потому, что знаю тебя и то, как ты все «контролируешь», — отвечает ему герр Круспе, с шипением вздыхая, — Это риск, который ставит нас всех под удар, и я просто хочу знать, что ты понимаешь, что делаешь.       — Да ладно тебе, — простодушно отзывается отчим, — Он не догадается, я делаю все максимально аккуратно.       — Такое чувство, что ты не понимаешь, чем мы рискуем, ввязываясь в это, — холодно подытоживает его собеседник, — Ты сам видел, на что он способен. Простой аккуратности в документах и выведенных денег тут мало. Более того, — герр Круспе понижает тон до минимума, — я уверен, что он уже обо всем догадался.       Слышу, как Ральф смеется, и в его хохоте проскальзывает что-то, похожее на истерику:       — Пускай так, — сквозь улыбку отмахивается он, — если мы будем молча действовать — все пройдет гладко. Просто поверь мне.       — А если нет?       — Тогда вина на том, кто все испортит, — наконец-то в его интонациях появляется что-то, похожее на серьезность.       — Смотри, чтобы твоя самодеятельность не завела тебя слишком далеко, — чеканит герр Круспе настолько ровным тоном, что у меня пробегают мурашки, — Мы вместе, пока молчим. Кто-то проболтается — каждый сам за себя.       — Я тебя понял…       Дальше решаю не слушать. В горле пересыхает настолько, словно я сам только что участвовал в этом разговоре. Напряжение сковывает, и я стремлюсь поскорее скрыться отсюда, лишь бы не быть замеченным. Проблемы в их общих делах и бизнесе меня мало волнуют, поэтому не вижу смысла тут находиться. Семеню по ступеням скрипучей деревянной лестницы, отстраняясь от эпицентра этого напряженного разговора все дальше и дальше, и игнорирую бьющееся в агонии сердце. Словно эти проблемы напрямую касались меня.       Спускаюсь в холл, сияющий огнями гирлянд, блеском украшений и чрезмерным пафосом, и нехотя вышагиваю в сторону гостиной. Оживленные беседы, доносящиеся оттуда, нисколько не радуют, а наоборот — повергают в какой-то холодный, безжизненный транс. Прямо у двустворчатых, гостеприимно распахнутых дверей, я сталкиваюсь с кем-то. Хочу буркнуть мрачное «простите» и пройти мимо, как незнакомец вдруг отзывается голосом матери:       — А вот и ты, сынок. Мы тебя заждались, — она окидывает меня придирчивым взглядом, — Боже, что ты на себя надел?!       Она притворно прикладывает ладонь к груди, собираясь разразиться потоком причитаний и нравоучений. Подавляю желание закатить глаза и готовлюсь к новой экзекуции, но ее не происходит. Слышу из гостевой знакомый, радостный голос, стремительно приближающийся к нам.       — Пауль, с Рождеством! — и с этим возгласом кто-то налетает на меня, обвивая руками шею. Незнакомку узнаю по запаху парфюма с кокосово-свежими нотами.       — И тебя, Эл, — мягко улыбаюсь, приобнимая ее за талию.       — Ой, простите, фрау Зенгер, — чуть виновато щебечет она, отстраняясь от меня и обращаясь к моей матери, — Простите, что прервала ваш разговор. Просто мы так давно не виделись, я соскучилась.       Хочется рассмеяться — впервые слышу, чтобы Элли так разговаривала. Все-таки, она мастерски подстраивалась под эту пластиковую, лживую атмосферу и действовала так, как этим людям привычно.       — Конечно, милая, — довольно улыбнувшись, отвечает мать, — Я понимаю — наверное, вы очень хотели встретиться. Не буду вам мешать.       Сказав это, матушка разворачивается и упархивает в сторону кухни — теперь порция нотаций и нравоучений ждет не меня, а кого-то из бедняжек-поваров.       — Спасибо, — искренне благодарю Эл, заглядывая ей в глаза.       — Да не за что, — отмахивается, подхватывая меня под локоть и уводя вглубь гостиной, — Твоя матушка сегодня какая-то перевозбужденная, поэтому увидев, что она столкнулась с тобой, я поняла, что тебя нужно спасать как можно скорее.       Элли тянет меня через гостиную, словно по лабиринту, в сторону панорамных окон, уводя подальше от коридора, где все еще суетилась и раздавала распоряжения матушка. В погоне за идеалом в подготовке к празднику гостиная будто разрослась: сотни огоньков, отражающихся в начищенной до блеска хрустальной посуде, запах хвои, смешанный с десятками нот парфюмов богатых женщин, приглушенный гул голосов. Фуршетные столы пестрели сотнями разномастных дорогих закусок, но есть абсолютно не хотелось — при одном только взгляде на эту еду на языке появлялся противный привкус пластика. В углу, у каменного камина, стояла живая елка с кучей красочных подарочных коробок рядом — явно не настоящие подарки, а просто для декора. Тихо и до жути чопорно, только какой-то мужик в костюме цвета темного шоколада хохотал так, будто только что вернулся со стендап-концерта. Рядом с ним стояла дама в блядском, красном крохотном платье, и смеялась с ним в унисон, хотя вряд ли понимала, о чем идет речь. Чокнутые.       — Давай держаться вместе, — шепчет Элли мне на ухо, — Не хочу, чтобы нас снова использовали, как элементы декора в этих тупых взрослых играх.       — Я думаю, нашего мнения никто спрашивать и не будет, — криво усмехаюсь, останавливаясь возле одного из столов.       — Да и похуй, — фыркает она и демонстративно поправляет красивые, серебристые серьги-капельки, — Если им не интересно наше мнение, то нас их точка зрения тоже не должна волновать, правильно?       Смеюсь, коротко кивая ее словам. Она права — никто не сможет нас заставить, пока мы сами не захотим. И в этом вся Элли — мне кажется, что она родилась на три минуты позже брата просто потому, что по-женски благодушно уступила. Пару мгновений любуюсь девушкой напротив — на ней красивое, небесно-голубое платье, золотистые волосы падали шелковистыми волнами на плечи, а глаза сверкали, словно яркие звезды. Поправив прическу, ее наманикюренные пальчики вновь касаются серег и вскользь пробегаются по красивому жемчужному чокеру. Невольно слежу за движениями Эл, останавливаясь опешившим взглядом на шее. Над кромкой украшения, неаккуратно замазанное тоналкой, виднелось крохотное, уже побледневшее пятнышко от засоса. Хмуро приглядываюсь, пытаясь понять, мерещится мне это или нет.       — Красивые сережки, — мямлю неуклюже, начиная издалека, — И колье тоже.       — Я знаю, — лучезарно улыбается Элли, — Джо на Рождество подарила.       Такому плотному присутствию в ее жизни бывшей соперницы на льду я уже перестал удивляться. Меня больше поражало то, что ей до сих пор удавалось прятать от меня своего таинственного ухажера. Я бы даже думал, что его не существует, если бы не видел доказательства своими глазами.       — Интересно, — мои губы трогает хитрая улыбка, — А вот это тебе тоже Джо подарила? — легонько касаюсь ее шеи подушечкой пальца в месте следа от засоса.       — Что? — в ее глазах загорается даже не замешательство, а искренний, загнанный страх.       Она трясет в воздухе своей крохотной, сверкающей сумочкой, торопливо вынимая из нее телефон. На включенной фронтальной камере Элли придирчиво осматривает свое лицо. Даже слои тональника не прячут отчаянно порозовевшие щеки.       — Пауль, я… — испуганно лепечет девушка, словно готовится оправдываться.       — Да ладно тебе, ты чего, — расслабленно усмехаюсь, — Я рад, что ты счастлива. Может, потом как-нибудь познакомишь меня с ним.       Элли неловко кивает, пытаясь ненавязчиво прикрыть след от поцелуя ладонью. Ее взгляд растерянно бегал по пространству, словно искал защиты, и я невольно делаю шаг ей навстречу и придерживаю ее рукой за локоть. Странная реакция — ну, бывает такое, в этом нет ничего страшного. Раньше, бывало, и я ей засосы оставлял, в этом нет ни капли стыда. Тем более, для Эл — найдите в этом мире хоть что-то, что может ее смутить.       — Не нервничай так, — приглушенно проговариваю ей на ухо, — Если боишься — сбегай в мою комнату и замажь его получше.       Девушка кивает и торопливо срывается с места, убегая в сторону входной двери. Смотрю ей вслед, считывая эти нервозные, дерганые движения, пока она не скрывается за углом, оставляя за собой лишь шлейф сладковатого парфюма. Ее поведение пугало — Эл убегала так стремительно, словно боялась, что кто-то выскочит из-за угла и накинется на нее с расспросами. Странно это, и я бы очень хотел понять причины этих ее перемен, но сейчас не нахожу на это сил. Тем более сейчас, когда мне хотелось повторить за Элли и скрыться отсюда как можно скорее.       Гостевой зал начинает стремительно наполняться голосами и движением — гости прибывают, фужеры звенят, смех режет слух. Слишком близко и шумно настолько, что раздражение в моей груди начинает разрастаться. Я делаю шаг в сторону, ныряя обратно в смешанный запах духов, свежей хвои и дорогого вина. Нужно найти место потише, мне просто необходима воздушная подушка между этим взвинченным светским цирком и мной самим. Осматриваюсь с поисках хотя бы относительно уединенного места, но не успеваю и шага сделать, как чувствую, как все тело обдает легким жаром. Тот самый мягкий, но все же узнаваемый ток по позвоночнику, который появляется только при виде одного человека.       Рихард стоял в полутьме гостиной, возле стеклянных дверей, ведущих в зимний сад. Теплый свет гирлянд, опоясывающих арочный проем, смягчал его фигуру, делая не такой мрачной, какой я наблюдал ее обычно. Отрешенный, даже болезненно спокойный, он казался каменной скульптурой, которая слишком уж походила на человека. Праздничная вакханалия, разворачивающаяся вокруг, казалось, Рихарда ни капли не волновала — его взгляд был устремлен на улицу и безразлично наблюдал за пушистыми, целыми табунами валящими на землю, снежинками. Ухмыляюсь — видимо, он тоже бунтует против здешнего дресс-кода. Черная, совсем не праздничная, рубашка была небрежно расстегнута на три верхних пуговицы, а рукава закатаны до локтей, оголяя сильные руки и тонкие запястья с красной канцелярской резинкой на левом и массивным серебряным браслетом-цепью на правом. Замечаю, как он коротко хмурится, словно на ум пришла не самая приятная мысль, но тонкие морщинки быстро разглаживаются, стоит ему поднять взгляд и направить его в мою сторону.       Чувствую, как что-то теплое колет ребра изнутри. И в этот момент я чувствую странный, болезненный уют. Будто нашел своего человека, соратника, в самом в эпицентре жуткой катастрофы, шансы выжить в которой равны нулю. Он здесь такой же чужой, как и я — и от этого кажется до ужаса родным. Первые секунды искренне силюсь отвести взгляд — посмотреть куда угодно, но не на него. Все мои попытки идут ко дну, стоит Рихарду улыбнуться — удивительно растерянно, коротко приподняв уголок губ. Настолько, что я пугаюсь такого его смущения. Набираю дозу воздуха в грудь и делаю пару шагов вперед — сам не понимаю, зачем. Сопротивляться сам себе не могу, словно именно сейчас я должен быть с ним. Рихард, опомнившись, тоже двигается навстречу — медленно, все с той же осторожной улыбкой. Два идиота. Зачем мы это делаем? Нужны ли нам эти шаги навстречу? Словно наше присутствие рядом принесет какое-то благо, а не разрушение, как и обычно. Но, наплевав на все, мыслимые и не очень, доводы, тело само делает выбор. Даже не знаю, что скажу, когда подойду — может, просто безмолвно кивну, а может, что рад его видеть, что мне легче, когда он рядом, что, может, я скучал сильнее, чем хотел бы признавать.       Но ничему из этого не суждено быть произнесенным вслух. Между нами оставалось всего пару ничтожных шагов, как мне слышится мужской смешок — низкий, ленивый, растянутый, словно кто-то наслаждается предвкушением близящейся трагедии. Внизу живота что-то надрывается, резко и рьяно — я не вспоминаю ни имени, ни лица, но все равно узнаю его. Само тело узнает его за меня. И от одного этого ощущения хочется сжаться и забиться в угол. Мурашки по спине пробегают настолько болезненно, что кажется, будто кто-то провел ржавым ножом по позвоночнику.       Краем глаза замечаю, что Рихард останавливается на месте, как вкопанный, замечая мое состояние. И через секунду моего слуха касается голос — хрипловатый, с хищным подтоном:       — Вот мы и снова встретились, Пауль, — растягивает слова, пробуя их на вкус, и не прекращает наслаждаться эффектом, который на меня производит, — Столько лет прошло, а ты все такой же. Совсем мальчишка.       Мои пальцы сами собой стискиваются в кулак. Взгляд дергается в сторону источника голоса. Карий, почти красный взгляд встречает мой, насмешливо жмурясь. Все те же острые скулы, уверенность в осанке, этот мерзкий, самодовольный наклон головы. За прошедшие годы он, кажется, не изменился — только обзавелся сединой на висках и еще сильнее раздался в плечах.       — Что тебе надо? — еле слышно, выдавливая из себя слова с невероятным усилием, спрашиваю я.       — О, ничего, милый, — снова смех, тихий и по-змеиному ядовитый, — Просто снова хотел на тебя посмотреть.       В висках стучит кровь, на секунду мир становится чуть глуше. Делаю неуверенный шаг назад, но меня резко хватают за предплечье, и внутри все переворачивается. Я помню эти прикосновения слишком отчетливо. Именно они когда-то породили во мне эту бурю. Ту самую, которую я годами запирал.       — Ты не изменился. Глаза все те же, — мужчина склоняет голову набок и говорит почти ласково, — Мне нравились твои глаза. Когда ты был… послушным.       Внутри что-то ломается. Даже не нахожу в себе сил вырываться — просто жду своей участи. Сквозь вату различаю чей-то голос — не те хищные интонации, а что-то теплое, обеспокоенное. Меня наконец отпускают, и я еле удерживаюсь на ногах, лишь бы не рухнуть на мраморный пол. Я слышу, как кто-то зовет меня, слишком близко, но не понимаю слов. Все внутри меня сворачивается в болезненный, липкий комок. Ноги чуть подкашиваются, и кто-то осторожно придерживает меня за плечи. И эти руки не хочется с себя скинуть.       Но я все равно отмахиваюсь от чужих прикосновений. Они мне сейчас не нужны. Разворачиваюсь на месте и быстро иду к выходу. Не оглядываясь. Не думая. Плечи напряжены, взгляд прикован к двери, шаги резкие, словно забивают гвозди в крышку моего же гроба. Пульс уходит куда-то в горло, колотясь все быстрее, приближая меня на критически близко к инфаркту. Меня не останавливает ни этот ебаный праздник, ни люди вокруг, ни даже чьи-то обеспокоенные оклики у меня за спиной. Не хочу оставаться тут ни на долю секунды. Он слишком близко.       Еще секунда — и меня вырвет.       Праздничный зал остается позади, а вместе с ним и коридор. Громкий хлопок железной двери за моей спиной заставляет вздрогнуть. Я оказываюсь на улице — морозный воздух моментально пробирается под одежду, но меня это даже радует. Кажется, что здесь намного чище. Но я продолжаю идти, не различая дороги. Ноги вязнут в мягком, свежевыпавшем снегу, холод сковывает, но я хочу уйти. Как можно дальше, как можно быстрее. Сцены из моего кошмара вертятся на уме — темнота, липкие лапы ужаса, полнейшая, звенящая своей тягостью тишина. И этот утробный, похожий на зов смерти шепот.       «Вот мы и снова встретились, Пауль…»       И мир сужается до одной крошечной молекулы. Сердце бьется еще сильнее, словно это в принципе возможно. Дыхание вырывается из горла болезненно-отрывисто, промокшие от свежего снега ноги отказываются идти, но я иду, не останавливаясь. Настолько быстро и неразборчиво, что уже перестал узнавать места, в которых находился. Или, может, я полностью лишился разума, поэтому ничего вокруг не узнавал? Но прошлое следовало по пятам, и кажется, что если остановлюсь хоть на мгновение — оно догонит. Схватит за плечо. Развернет на месте, являя мне его лицо, его голос, его руки, которые я чувствую до сих пор, хоть прошло уже столько лет.       — Пауль! — резкий оклик отрезвляет, и я слышу череду торопливых шагов по хрусткому снегу, — Пауль, подожди!       Первые пару мгновений не узнаю обладателя этого голоса — приглушенные моим же шоком интонации казались слишком обезличенными. Осознание нагоняет слишком быстро и болезненно. Блять. Только не ты. Я стискиваю зубы, заставляя себя идти еще быстрее. Рихард не бежит за мной, не кричит, а просто идет следом. Так, словно не хочет тревожить, а просто пытается быть рядом.       — Пауль, пожалуйста… Остановись, — теперь его голос слышится гораздо ближе.       Похуй на твое «пожалуйста». Похуй на это напускное спокойствие в голосе. Хочется исчезнуть — чтобы он не догнал, чтобы не пришлось объясняться, чтобы не нужно было возвращаться назад. Как много можно было бы избежать, если бы меня просто не существовало. Но я не исчезаю — остаюсь все тем же телесным куском недоразвитого, бракованного человека. Иначе бы Рихард не догнал меня и не пытался бы осторожно, ненавязчиво коснуться моего предплечья.       — Не трогай меня! — рявкаю дрожащим голосом прежде, чем его пальцы таки коснутся меня.       Рихард мгновенно останавливается, обезоруженно поднимая руки в примирительном жесте. Снежинки тают на его волосах и ресницах, серо-голубые глаза смотрят пристально и обеспокоенно, и эта картина могла бы меня умиротворить, но только не сейчас. Замечаю, как Рихард слегка подается вперед, но приближаться не собирается, держит дистанцию. Знает отчетливо, как никто другой — шаг ближе, и я сорвусь окончательно.       — Что случилось? — спрашивает осторожно, но непреклонно, — Ты выбежал настолько быстро, что я даже…       — Ничего не случилось! — срываюсь, неосознанно пытаясь защититься от его мягкости, — Ты нихуя не знаешь, чтобы судить!       Рихард вздрагивает едва заметно, но все равно делает осторожный шаг мне навстречу. Не давит, не тянет, даже не жалеет и не пытается усмирить. Он просто стоит напротив и хочет понять. А я чувствую, как в груди кипит жгучая, разрушительная смесь эмоций. Злость, страх, вина, воспоминания, которых я не хотел и не хочу. И еще этот идиотский, странный, липкий вопрос — зачем он за мной побежал?       — Да, я ничего не знаю, — полутоном отзывается, все еще внимательно вглядываясь в мое лицо, — но готов узнать. Я правда хочу помочь тебе.       Злость вдруг накатывает с новой силой.       — Помочь?! — взревел я, не сдерживая истерический смешок, — Ты серьезно? Чем ты можешь мне помочь, а?!       В глазах Рихарда появляется что-то, похожее на раскаяние, но я не верю и единой крупице этого. Ведь он — один из них. Точно такой же экзекутор, который ломал меня, внушал, что я ничтожество. В моей голове все сливалось воедино — детские травмы, годы буллинга, ненависть к самому себе… К этому примешивался этот ебаный поцелуй и смиренное «я в него влюбился», которое я до сих пор не могу выкинуть из головы. В горле стоял ком — так хотелось выплеснуть все, сказать Круспе, во скольком он виноват, но связки не слушаются, язык во рту опухает. Ведь это так просто. Вот же он — стоит напротив, безмолвно наблюдает и смотрит так, что я ненавижу его за один только этот взгляд. В его глазах теперь не было ни злости, ни отвращения, и это настолько сильно бесит меня, что я больше не могу себя сдерживать.       Рыкнув разъяренно, я хватаю Рихарда за ворот рубашки и наотмашь бью кулаком в лицо, даже не собираясь рассчитывать силы. Он отшатнулся, кровь брызнула на белоснежный снег.       — Еще… — хрипло отозвался он, ссутулив широкую спину, — Ударь еще.       Рывком подавшись вперед, я щедро осыпаю его тело ударами — в лицо, в грудь, в живот, не разбирая. Он не сопротивляется — ни пытается отбиться, ни бьет в ответ. Лишь поднимает руки ладонями вверх, отступая, принимая каждый удар, как наказание. А я не могу остановиться — ярость лилась через край, я неконтролируемо бил, чувствуя, как руки пропитываются смесью крови и пота. Легче не становилось. Наоборот — хотелось ударить самого себя, вышибить мозги, чтобы в них больше никогда не было тех мыслей, что заставляют меня это делать. Я бил беззащитного, несопротивляющегося человека, думая, что мщу, но на самом деле — закапываю себя еще глубже.       — Почему ты не дерешься, ублюдок?! — рявкаю, с силой отталкивая Рихарда от себя.       Его обессиленное, принявшее свою участь тело, теряет равновесие, и Круспе падает, прямо на заснеженную дорогу. Не зная меры и сытости в этой агрессии, я оседлал его, придавив коленями к земле, и снова занес кулак для удара. Целюсь ровно в челюсть и примеряюсь, с какой силой бить, чтобы переломать ее к чертям. Мое дыхание неустанно хрипело, зашкаливающий адреналин обострил чувства до предела, и я наконец почувствовал горячую влагу на своих щеках. Глаза щиплет еще сильнее от этого осознания. Хочется с остервенелым воплем нанести последний, решающий удар, но рука замирает в воздухе. В темноте ночной улицы различаю лицо Рихарда, встречаю его взгляд. Он лежал неподвижно, без намека на злость в эмоциях и действиях. В его глазах я разглядел другое — раскаяние, боль и что-то теплое, чего мне не хотелось бы узнавать. И тут внутри меня что-то треснуло, как свежий лед под ногами.       Я схватил его за воротник черной рубашки и рванул вверх с такой силой, что ткань затрещала, и впился в губы грубым, отчаянным поцелуем. Меня встретил вкус крови на языке, смешанный с солью слез, и я распахиваю губы, зубами прихватывая податливую плоть. Мы вместе падаем обратно, на землю, и я всем своим весом давлю на Рихарда, продолжая рьяно его целовать. Это было не лаской, а битвой, выплеском всей подавленной страсти и ярости. Я дрожал от ненависти и желания, еле понимая, что и зачем вообще творю, но отчаянно желая, чтобы он наконец ответил.       И Рихард отвечает, но в этом не было ни грубости, ни агрессии. Его губы были нежными и ласковыми, мягко пускали меня внутрь, позволяли вымещать всю мою злость даже таким способом. Чувствую теплые касания его рук на бедрах — невесомо проскользив от колен выше, ладони Рихарда останавливаются у меня на талии, мягко поглаживая. Этот контраст болезненно бьет меня в грудь — не обращая внимания на мою резкость, он двигался легко и ласково, извиняясь без слов. С любовью, которую прятал годами. Чувствую это каждой своей клеткой, и от наплыва стольких, доселе неизвестных мне эмоций, я понимаю, что срываюсь. Я просто не могу держать это внутри себя.       Слезы хлынули потоком из моих глаз, и я отстранился, невольно прерывая поцелуй на свой жалкий всхлип. Руки Рихарда перекочевывают на мои щеки, ласково придерживая, поглаживая большими пальцами виски. Наши взгляды встречаются на короткую секунду, и мне кажется, что именно эта секунда вдруг излечивает меня, забирая всю боль и уничтожая ее. Не выдержав этого напряжения, я уткнулся лицом в шею Рихарда, рыдая навзрыд. Мои слезы пропитывали шелковую ткань черной рубашки, оставляли мокрые пятна. Тело сотрясалось, как в лихорадке, выплескивая годы травм, самоотрицания, путаницы чувств. Поняв все без слов, Рихард обнимает меня крепче, одной рукой поглаживая волосы, а второй бережно прижимая меня к себе за талию.       И в этот момент мир вокруг нас замер. Тишину разрезали всхлипы, тяжелое дыхание и запредельно шумное и быстрое биение двух сердец. Сломанных, но наконец-то бьющихся в унисон.