Catharsis

tommee profitt — enemy skyfall beats — panopticon

Чуя просыпается раньше всех — солнце слепит в окна и ласкает лучами его лицо, заставляя сонно жмуриться и недовольно прохрипеть что-то, пока он поворачивается на другой бок. Уснуть снова не получается, поэтому, пролежав минут двадцать, Чуя бросает это дело. Кабинет Йосано выходит окнами на восточную сторону, и долго спать под лучами солнца не получается, учитывая, что уснул Чуя на рассвете. Сны ему не снятся никогда — он радуется даже этому больше обычного, потому что и представить не может, что ему бы снилось по прошествии нескольких дней, наполненных дикими эмоциями, бушующими в его теле. Он потягивается и выходит в коридор, заглядывает по пути в главный офис детективов, чтобы посмотреть, как они вообще умудрились там уместиться и нормально спать, учитывая, что кроватей среди столов не было. На полу лежит кучка одеял, на которых спят Дазай и Ацуши — тигр растянулся едва ли не на всё импровизированное спальное место, почувствовав свободу и раскинув конечности во все стороны. Чуя и сам так спал. Дазай теснился на боку, но ему, кажется, было вполне себе нормально — из-за одеяла выглядывала только его макушка с каштановыми спутанными кудрями. Девочки спят на диванах, огороженных от остальной части офиса. Чуя наблюдает за ними всеми, думая о том, какие они сейчас уставшие и беззащитные, но вовсе не слабые. Все они имеют внутри железную волю, тягу к жизни и справедливости, потому и рвутся храбро в бой, не разводя панику на пустом месте. Это Чуя в них уважал. Он молчит, не шевелясь и не издавая ни звука, но, видимо, наблюдает слишком долго — потому что всегда ощущающий наблюдение затылком Дазай тут же поднимает голову и смотрит на него. Его взгляд всё ещё сонный, он даже почти не проснулся, но всё равно наблюдает за Чуей в ответ, ничего не говоря — его взгляд не выражает ни вопроса, почему он тут так рано подскочил и почему стоит в дверях, ни удивления, ни даже безразличия, потому что иначе он бы тут же успокоился и лег спать обратно. Просто смотрит. Чуе нечего ему сказать, и он только хмурится, не понимая, чего ему надо и какого хрена он тут вылупил свои совиные глаза и молча моргает. Так же тихо, как зашел, он прикрывает за собой дверь и выходит из здания. Хотелось до жути помыться, наконец, стереть с себя всю кровь от раскрывшейся вновь раны, в которую этот идиот Дазай вцепился вчера, умыть от крови лицо и руки — поэтому Чуя садится в машину и едет домой. Не в мафию, не в свой кабинет, а в квартиру, в которой он, по ощущениям, не был целую вечность. Ему просто интересно проверить, сохранила ли она свой облик в этом ненастоящем мире, но больше он надеется, наконец, почувствовать себя ненадолго в безопасности и привычной обстановке. Ему это нужно, необходимо, как воздух — своеобразная передышка. На его счастье, квартира открывается без ключа, хотя Чуя готов был уже вскрывать замок отмычками. Внутри всё осталось таким же, каким он помнил в последний свой визит в настоящей квартире в Йокогаме. Пальто на плечиках, классические ботинки в тумбочке у порога. Чистая кухня, заправленная постель в спальне, а в шкафах его одежда. Это радует его так, словно он наконец вернулся домой, хотя и понимает умом, что это место не является настоящей его квартирой, пусть и выглядит в точности так же. Ему кажется даже, что в квартире стоит запах его любимых духов, которыми он пользовался каждый день, и которыми пропиталась, наверное, каждая частица его квартиры. Он любил свой дом и поддерживал в нём порядок. Коё научила, да и сам Чуя, полжизни прошатавшийся по трущобам, просто не мог небрежно относиться к своей квартире, которая являлась его комфортным местом. Он заходит в ванную, впервые за эти четыре дня глядя на себя в зеркало. Ужасается — под глазами синяки от недосыпа, на подбородке ощутимая щетина волос, а на голове едва ли не птичье гнездо. На щеке красуется синяк от удара, в уголке губ и носа — запекшаяся кровь, которую он не до конца стер вчера, а в глазах бледным морем колышется вселенская усталость. Да и некогда тут приводить себя в порядок, если честно, даже думать об этом нет времени — каждую ночь он пытается выжить. Но сейчас, в эти пару утренних часов, пока все в агентстве спят, он может позволить себе потратить это время на себя. После горячего душа Чуя ощущает себя заново родившимся — он занимается рутинными монотонными делами, чтобы отвлечь себя от лишних мыслей, и чтобы шагу они не ступили в его голову. Расчесывает волосы и пытается руками сформировать их в какое-то подобие укладки — высохнут и всё равно начнут кудрявиться слегка. Заново обрабатывает разошедшийся шов на плече и заматывает в бинты. Ничего серьёзного, кровило, но не больше. Потом одевается, выбирая джинсы и одну из своих темно-винных рубашек. Она приятно прилегает к телу и вполне удобная в носке, поэтому он не отказывает себе в удовольствии надеть привычную в его гардеробе вещь. Находит в своих тайниках ещё пару клинков, засовывая их за кожаные подтяжки на бедрах, и перепроверяет на всякий случай магазин пистолета. На кухне в одном из шкафов обнаруживает маленькую плиту, которая работала от электрогенератора — и он у Чуи тоже был. Потрясающая вещь, и как они все раньше не вспомнили про него? Давились лапшой и онигири всухомятку. Чуя готовит себе быстрый завтрак и кофе, а потом собирает в спортивную сумку самые необходимые вещи. В его голове теплится гениальная идея, от которой детективы точно не откажутся. Его вылазка в целом занимает от силы два часа, и когда он возвращается в агентство, вся эта комната, заполненная лучами утреннего солнца, до сих пор погружена в сон. — Рота, подъем! — орет Чуя, отчего все разом подскакивают. У него так резко поднялось настроение, что он чувствует себя этим утром таким энергичным, каким не был всё время пребывания внутри ненастоящей Йокогамы. От того, как пугаются детективы, он едва не начинает смеяться в голос, но ограничивается усмешкой, и проходит вглубь офиса. Ставит на стол свою тяжеленную сумку, и грохот срабатывает как ещё один будильник. — Ну, хватит спать, смотрите, что я принес. Дазай ноет и сильнее закутывается в одеяло, прячась с головой. — Что за гномье пищание, заткните его кто-нибудь! Чуя в долгу не остается и кидает в Дазая картонной коробочкой с лапшой. В отместку. Попадает углом прямо в голову, и ему становится смешно, а Дазай начинает ныть только сильнее. — Ай, за что! — За всё хорошее, придурок, поднимай свою задницу, пока я не кинул в тебя электрогенератор. Дазай тут же вскидывает голову, заспанным, но заинтересованным взглядом упираясь в возвышающегося над ним Чую — а потом кидает эту коробочку с лапшой обратно в него. Бросок неважный, Чуя тут же ловит коробку одной рукой и ставит на стол, переключаясь на то, чтобы достать из сумки всё остальное. Плевать он хотел на то, что там скажет ещё Дазай, главное, чтобы поднялся и не выебывался. — Электрогенератор? — зевает Ацуши, поднимаясь с пола и потягиваясь совсем как кот. — Именно. Не всё время же давиться лапшой. Ацуши вызывается помочь Чуе приготовить завтрак, хотя не очень-то и умеет сам, но желания у него хоть отбавляй. Вместе с его хорошим настроением и ожиданием нормальной горячей еды вокруг поселяется суматоха, и детективы расслабляются и проникаются всей этой атмосферой, чувствуя себя чуть более отдохнувшими. Дазай валяется на полу до последнего, но ему тоже интересно, что они там придумали, поэтому медленно, словно восставший труп, всё же садится и тупит взгляд, пытаясь проснуться. Вроде не так мало спал, но всё же поднимается раньше, чем привык в свои рабочие будни, а тут такой шум, и по нему едва ли не ходят все четыре пары ног, и заснуть снова точно не получится. Чуя больше не обращает на него никакого внимания, и Дазай, помня, чем закончилась последняя игра, удивляется такому поведению. Он вел себя как обычно — и это вызывало подозрения. — Ты что, кого-то убил? Или напился своего кислого вина? — спрашивает Дазай, втискиваясь между плечами Чуи и Ацуши, наблюдая за тем, как они нарезают мясо и овощи. — Чего ты такой веселый с утра пораньше, а, Чиби-тян? Чуя пихает его локтем, чтобы убрал свой любопытный нос, и сдувает с носа лезущую челку. Волосы он собрал в хвост назад, и Дазай, стоя так близко, чувствует запах его шампуня. О, он понял. Этот слизняк просто пытается создать что-то похожее на привычную ситуацию, чтобы разрядить обстановку — а ещё, чувствуя себя до сих пор виноватым, пытается искупить эту самую вину вот этим волшебным завтраком. — Клешни свои убери отсюда, — огрызается Чуя, и всё в его поведении кажется таким привычным, отчего Дазай сам загоняется ещё больше. Может, он ударился головой по дороге и забыл все события прошедшей ночи? Почему он ведет себя так, словно Дазай вчера не ступил на опасную дорожку и не разрушил почти окончательно те крупицы доверия между ними? Или, о, может, это такой у него план мести? Люси и Наоми, умывшись, присоединяются к этой общей готовке, и все они обсуждают какую-то чепуху, выглядя при этом, словно идеальная семья. Нет, правда, когда Чуя успел так спеться с детективами, что даже Наоми, с ненавистью реагирующая на мафиози, вызывается сварить рис? Она всё ещё уходит временами глубоко в себя, потому что потеря Танизаки сильно пошатнула её состояние, но Дазай видел, что она пытается убедить и успокоить себя тем, что здесь всё не настоящее. И, может, Танизаки на самом деле где-то за пределами этого мира ещё жив. Люси, тем временем, делает просто умопомрачительный кофе, как она умеет, и от смеси всех этих запахов у Дазая уже слюнки текут. Ему бы умыться самому, но так не хочется уходить из этой уютной атмосферы ни на секунду, хотя сам он себя ощущает рядом с ними лишним и забытым, потому и пытается по привычке задеть Чую и приставать с глупыми замечаниями к Ацуши и Люси. Он пытается ещё как-то вытянуть Чую на спор, проверяя границы дозволенного — ну не мог он просто забить на произошедшее — и у него получается понять ещё одну вещь. Чуя огрызается по привычке, но не распаляется и споры не продолжает, а односложно только отвечает мрачным «отвали, Дазай» и вновь улыбается детективам, с которыми вместе они готовят этот завтрак из семейных фильмов. Он не реагирует даже на то, что Дазай шутит гениально над его этим веселым поведением, называет Чую хозяюшкой, которой не хватает только розового фартука — ну, смешная же шутка была! Переквалифицировался из послушной собачки в послушную служанку — и где реакция? Так быть не должно! Чуя даже ножом ему не угрожает, хотя сделал бы это в любое другое время. Возмутительно. Дазай уходит всё же в ванную и умывается, придумывая новые способы вывести Чую на эмоции, но на него никак не реагируют, даже когда все спокойно разговаривают за завтраком. Чуя посылает только раздраженные взгляды — и это вводит Дазая в какой-то ступор. Нет, он, конечно, виноват в своих словах, он, скрепя сердце, признает это сам для себя, но такое поведение Чуи ему очень не нравится. Он, может, и понимает причины, только ни за что не станет извиняться. И если это то, как глупый Чиби решил его наказать, то Дазай будет доставать его до победного. Ему неприятен до скрежета зубов тот факт, что Чуя перестает остро реагировать, но при этом совсем не прекращает с ним разговаривать, и это запутывает Дазая ещё сильнее. Он не будет извиняться. Точно не будет. Стоит сказать, едой с Дазаем они всё же делятся. После завтрака Ацуши предлагает составить карту расследования, чтобы примерно понимать, в каком направлении им двигаться и какую информацию искать. Это вновь сближает Чую с детективами, пока он своей рукой обводит какие-то надписи на бумажках и подсказывает Ацуши и Наоми, куда что лучше прицепить. Они выглядят, как настоящая команда, когда выписывают имена и известные им факты, а ещё Чуя является тем единственным человеком с часами на запястье, и он называет точные даты и время, в которое происходили те или иные события. Так они строят логическую цепочку, и Дазаю даже не приходится вставлять и слова, хотя он продолжает шутить и кидается сложенными из бумажек самолетиками во всех, в кого попадется, но больше в Чую. А он — а ему хоть бы что: отмахивается, просто ловит бумажки и откладывает на стол, бросает в ответ на подколы Дазая холодное «помолчи» и продолжает думать над делом. Все здесь занимаются чем-то важным, и только голова Дазая забита вовсе не поисками виноватых, не поисками ответов, а тем, как бы ему вывести Чую — и это в корне неправильно, потому что он дал обещание, потому что он здесь, вроде как, для того, чтобы найти выход и построить стратегию для поимки врага, но этот тупой слизняк своим поведеним заполняет все мысли. Потому Дазай оказывается единственным, кто никак не участвует в этом расследовании, но Ацуши всё же спрашивает у него иногда какие-то вопросы и уточняет детали, на что Осаму в красках отвечает, не прекращая шутить. У него настроение падает, между прочим, но это никого не волнует, а проецировать на остальных свое возмущение он не должен — пусть и хочется, чего это он один тут страдает, пока все веселятся! Нашли развлечение в этом глупом мафиози, которому бы не стоило разбалтывать так много информации об агентстве. Ух ты — его это задевает и, видимо, довольно сильно. Чуя видит, но так ему и надо, и он даже не думал планировать месть, но очень уж хорошо у него получается не реагировать почти на Дазая, хотя руки чешутся воткнуть ему в глаз карандаш. Ему не повредит немного подумать над своим поведением, пусть и не такого хотел добиться Чуя, а Дазай и не думает останавливаться в своих идиотских комментариях, на которые даже детективы уже не отвечают никак. — Может ли быть один из этих странных личностей Мисимой? — рассуждает вслух Ацуши. — На фотографии он был с фиолетовой прядью волос, но Уроборос на него не очень похож. — Может, его здесь и нет, — пожимает плечами Чуя, стуча кончиком карандаша по столу. — Можем предположить, что способность, в которой мы все застряли — и есть его «Золотой храм». Не сходится только, что по вашей информации его способность неуправляема. Тогда как мы находимся здесь уже четыре дня? Все игры внутри работают стабильно, так, будто этот человек хорошо управляет своим даром. — И как ты дожил до своего возраста с таким маленьким мозгом, Чиби? — вставляет Дазай, подкидывая в воздух очередной самолетик. — Очевидно, что соврал либо Мисима, либо его сестра. — Точно, Хираока-сан! — перебивает громко Ацуши, отчего Дазай морщится — он хотел услышать реакцию немного другого человека в этой комнате. — Как она связана со всем этим? — Эй, Дазай, — он не ослышался? К нему обратился Чуя? — Если ты знаешь про сыворотку, значит был в сознании и всё слышал. Сколько там было людей? — Что я слышу? Маленькая фея снизошла до разговора? Неужели ты вспомнил, как пользоваться языком? Чуя устало подпирает голову рукой и внимательно смотрит на него — явно сдерживается от язвительного ответа. Или не сдерживается. Кто ему запретит. — Жаль, что ты не умеешь пользоваться своим. Только на всякий пиздёж горазд. — О, нет-нет, тут ты ошибаешься, мини-мафия, я отлично владею своим языком, в отличие от некоторых. Хочешь, докажу? Он закатывает глаза и переводит взгляд обратно на доску с уликами, и Ацуши зовет Дазая, побуждая продолжить говорить, а ещё очень не хочет, чтобы они снова тут ссорились. — Насколько я понял, — сдаётся Дазай, — один использовал на мне свою способность, второй был, скорее всего, лаборантом и владельцем этого подавителя — он обращался к первому с уважением, значит тот был его подчиненным. Ещё двое — шестерки, которые тащили меня, как мешок с картошкой, все почки отбили! Отвратительно. — Так тебе и надо, позорище. Ты видел их лица? — усмехается Чуя. — Конечно! Такие же страшные, как твоё. На этот подкол он не реагирует, совершенно спокойно обращаясь к Ацуши. — Добавь туда ещё лаборанта, который создал сыворотку. Нет, он всё ещё обижен. И всё ещё использует все средства, чтобы уколоть Дазая в ответ, пусть и не на каждую фразу реагируя, сдерживая свои порывы будто бы, но Дазай уверен точно, что Чуе на него не наплевать, и на его слова тоже; иначе не вёл бы он себя сейчас так, мечась между двумя крайностями. Он всегда остро реагировал на Дазая, а тут парирует будто бы лениво, играючи, словно желает посмотреть, как ещё изъебнется Дазай, чтобы вызвать праведный гнев. Не дождется. Чуя всё же умел быть терпеливым и контролировал себя неплохо. А Дазай и правда не видел лица того человека, который использовал способность, потому что тот был в маске. Скрывал личность даже от сообщников? Вряд ли, скорее, просто подстраховался на случай, если его увидит кто-то в городе. Это тоже было тревожным звоночком, и Дазай был уверен, что людей, управляющих всем этим делом, было не больше пяти — а не десять или сколько там насчитали Ацуши с Чуей. — Вам не кажется странным, что с появлением Дазай-сана Уроборос не показывался на последней игре? — вдруг выдает гениальнейшую мысль Наоми, и все оборачиваются к ней. — Бинго! — восхищенно хлопает в ладоши Дазай. — Очевидно, что я узнал бы этого человека в лицо, появись он здесь. Дазай считает этого Уробороса трусом — смысл создателю способности бояться показывать свое лицо на своей же территории, если по его плану все заключенные должны будут в конце концов погибнуть в играх? Его не было. — Татуировка. — А? Чего ты там бубнишь? — Дазай поворачивается к нему, но Чуя не смотрит в ответ — задумчиво хмурится только, и видно в профиль, как двигаются его желваки. — На шее Уробороса была татуировка в виде змеи. — Не припомню у Мисимы никаких татуировок, — постукивает пальцем по губе Дазай, рассматривая выключенные лампы на потолке. Ацуши добавляет эту информацию на доску и закрепляет новый стикер канцелярской кнопкой. — Значит, это не он? — Необязательно. Если мы этого не знаем, не значит, что этого нет. Они занимаются всем этим мозговым штурмом почти до заката. Уставший от поисков ответов Чуя решает съездить в мафию и проверить обстановку в городе заодно, и зовет с собой Ацуши. Дазай срывается с места и очень умело увязывается за ними, и Чуя не успевает сказать слова против, хотя и видно по нему, что очень хочет надавать Дазаю по шее, но Ацуши мягко соглашается на помощь наставника — чем больше умов, тем быстрее пойдет дело. Так втроем они и колесят на машине Чуи по городу, и Дазай, сидя на заднем сидении ровно посередине и высовываясь всю дорогу к ним вперед, чувствует себя проказником-ребенком, от которого устали родители, потому что на все его шутливые подколы ни Чуя, ни Ацуши особо не реагируют, разговаривая лишь по делу. Ацуши не нарушает личных границ Чуи, но всё равно вырывается из него один неосторожный вопрос, за который ему тут же становится стыдно. — А вы так же вместе работали в мафии? Ну, я имею в виду, когда решали какие-то дела?.. Дазай весь оживляется, хихикает, а потом тянет с улыбкой: — Чуя был очень милой и послушной собачкой, которая выполняла все приказы своего хозяина! Правда, над воспитанием стоило бы поработать ещё, а то он слишком агрессивный… — С-собачка? — хмурится озадаченно Ацуши, но Чуя тут же пихает голову Дазая назад, чтобы не высовывался тут на передние сидения. — Ага, в твоих фантазиях, больной ублюдок. Не слушай его, пацан. — Эй! Это мой подопечный, а не твой, не указывай ему, непослушная псина! Чуя ухмыляется. — Да? О, какая жалость. Тогда расскажи своему подопечному, как Мори-сан тебя за уши таскал, чтобы ты не срывал собрания Исполнительного комитета своими дебильными пранками. Или как ты просрал весь свой план, мистер «я самый умный», и потерял мошенника-эспера в Токио, а потом гонялся целую неделю за этим придурком. Глаза Дазая расширяются, пока Чуя говорит, и он не в силах остановить его даже, а Ацуши сидит, развесив уши, и почти смеется уже, потому что такие подробности, между прочим, не каждый день услышишь — а тут сам Дазай-сан, оказывается, вел себя совсем как ребенок, коим тогда и являлся вообще-то. — Или как ты подложил на кресло босса кнопки, а потом забыл об этом и сам туда сел — никогда не забуду твое идиотское выражение лица. Или как ты потратил дохренища денег Мори-сана, просто чтобы доказать, что у тебя якобы была вся коллекция фигурок с Наруто, потому что ты не умеешь принимать проигрыши. Ацуши смеется, впервые наблюдая такие яростные эмоции на лице Дазая — он готов прямо сейчас зарыть Чую в землю. — Всё, замолчи, это невозможно! Изверг!

***

Когда Чуя подъезжает к пяти мрачным небоскребам мафии, угрожающе высящимся в сумраке, то едва не врезается во внезапно возникшую на дороге темную фигуру. Он резко жмет по тормозам, останавливая машину, и пугается, как пугаются от неожиданности Ацуши и Дазай, чуть не влепившиеся прямо в лобовое стекло. Первое, о чём думает Чуя — что это снова галлюцинация, которые с невероятной переодичностью посещают его только на территории мафии. Он не сводит взгляда с поджавшейся фигуры на дороге, освещенной только фарами, и узнает в ней младшую сестру Акутагавы — Гин. — Вы… это видите? — сипло выдыхает Чуя, не уверенный, кажется ему это или нет. — То, что ты чуть не сбил бедную Гинни? — усмехается Дазай, потирая лоб. — Жаль, у меня с собой нет камеры, ты бы видел свое лицо. Чуя переглядывается с Ацуши, которому ремень больно впился в грудь и шею, а потом вылетает из машины, не удосужившись закрыть за собой дверь даже. — Гин? Она, это точно она. Стоит ровно, но видно по ней, что она сконфужена окружающей обстановкой, и в правой руке у неё блестит лезвие ножа, которым она вооружена и готова защищаться. Но, узнав старшего исполнителя, она моментально расслабляется, и её плечи опускаются на выдохе. — Чуя-сан, это правда вы! Она не сдерживает свой порыв, и Чуя сам летит вперед, не понимая, почему так соскучился по младшей Акутагаве — а она ему и сама была как младшая сестренка, пусть и сильная и волевая сама по себе, и в мафии вообще не было места для нежности, но они, бывало, с ней и с Рюноске выбирались куда-нибудь в кафе поужинать после рабочих будней. Это сблизило их как коллег, пусть и нечасто они встречались на миссиях, но Гин Чуя правда очень ценил. Он стискивает хрупкую девушку в объятиях, и Гин жмется к нему доверчиво, позволяя и себе, и ему эту минутную слабость. — С тобой все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Чуя, отстраняясь и оглядывая её беглым взглядом. — Извини за это, я не заметил, не ожидал тебя здесь увидеть. — Все в порядке, Чуя-сан, — она кротко улыбается под маской, отчего её выразительные серые глаза слегка жмурятся. Чуя кивает. — Идем, по дороге расскажешь, что случилось. Пока они мило о чём-то говорят эти пару минут на улице, Дазай, наблюдающий за этой сценой из машины, негромко бубнит, и не думает, что Ацуши это услышит, но у него очень хороший слух даже без способности. — Как мило, — в его голосе слышен едкий сарказм, и Ацуши поворачивается к нему назад. — Это же сестра Акутагавы? — получив утвердительное мычание вместе ответа, он расцветает в нежной улыбке. — Она кажется хорошей. — О, поверь, Ацуши, она та ещё милашка, но спокойно может перерезать тебе глотку и не моргнуть глазом. — Я думаю, Акутагаве очень повезло с ней. Иметь родственника в мафии, так близко — она ведь его единственная семья, не так ли? Для Акутагавы — вся мафия являлась семьей, потому что он, верный цепной пес, был привязан самим Дазаем к этой организации, чтил и уважал Мори и его законы, пусть и считал до сих пор именно Дазая своим учителем и наставником, чье мнение было для него даже важнее мнения босса Портовой мафии. О нем, Рюноске, Дазаю сказать было нечего — он и не хотел, поэтому промолчал, вглядываясь в резковатые движения Чуи. Пока они шли до машины эти три метра, он обернулся дважды, пропустил Гин вперед себя и обернулся ещё раз, задержав взгляд на мрачных столбиках небоскребов, и только когда Гин залезла к Дазаю на заднее сидение, не ожидая его тут увидеть, Чуя и сам вернулся за руль. — Давно не виделись, крошка Гин! — улыбается Дазай, по-идиотски маша ей рукой, как будто они не находились рядом в одной машине. — Дазай-сан, — сухо, с каплей смущения, скользнувшего пудрово-розовым на её щеки, Гин кивает в знак приветствия. Чуя оборачивается на неё, вскинув бровь и побуждая её рассказать, а потом давит на газ и трогается, теперь — обратно, в сторону агентства. Дазай наблюдает за ним, и хочется ещё что-нибудь глупое сказать, заставить Чую обратить хоть каплю такого внимания, которое он уделял Гин, на себя, и от понимания этого желания он сам себя едва не ударяет в лоб. Понятия не имеет, какие у этого возникшего чувства могут быть причины — решает не разбираться с этим сейчас, чтобы не добавить себе ещё больше проблем. А у Чуи в этот момент такое и обеспокоенное лицо, и радостное от облегчения одновременно — его тонкие красивые брови изгибаются вверх, а не хмурятся, как когда он смотрит на Дазая. Его точно что-то ещё тревожит, но он понять пока не может, что именно, и спросить сейчас нет шанса. У Чуи ясные глаза, а зрачок расширяется и почти полностью закрывает синюю радужку в темноте, и Дазай даже задается вопросом — неужели он так рад появлению Гин? Разве это не плохо, ведь ещё один человек пойман, и, что самое интересное, это член мафии. Сама мысль о том, чтобы поймать даже Чую была дикой, но вот он здесь, и если причины появления здесь Исполнителя были примерно понятны Дазаю, то с Гин явно было сложнее. Или наоборот проще — тут как посмотреть. — Мы должны были встретиться с Рю после работы в парке и вместе пойти домой, потому что он был на миссии и должен был отчитаться боссу, а я закончила раньше. Но как только я вышла из здания, услышала, как кто-то подкрадывается ко мне со спины. Я успела отразить атаку и ранить этого человека, но потом он использовал на мне способность. Через мгновение я открыла глаза и оказалась в том же месте, но нигде не было людей, и свет не горел. А потом — приехали вы, Чуя-сан. Способность? Неужели самолично решил напасть на Гин и сунуться на территорию мафии? Это был очень рискованный ход, и вопросы вызывало даже не то, как ему удалось остаться живым, а то, как он проник незамеченным почти в самое сердце порта. Ответ крылся в способности — скорее всего, с её помощью этот человек мог оказываться в любом месте и так же незамеченным уходить. — Вот как, — кивает Чуя. — Этот ублюдок явно возомнил из себя Бога. — Плоховато у вас с защитой, друзья! Ладно Чуя, он всегда был идиотом без мозгов. Но ты-то, Гин, девочка моя! Какой ужас! Она смущенно отводит взгляд, а Чуя косится на Дазая в зеркало. — Нормально у нас всё с защитой, тупой Дазай, — как будто он не знал — сам же всю систему разрабатывал, пока был исполнителем. — Помолчи хотя бы пять минут, может, за умного сойдешь. Гин? Какая у Акутагавы была миссия? — Босс отправил его разбираться с информатором, который последним видел вас. — Он устранен, надеюсь? — Гин кивает, но большего она не знает, потому что с Рюноске так и не успела пересечься. — Поделом ублюдку, сам бы ему шею свернул. В агентстве никто сильно не удивляется новому игроку, но в их расследование добавляется новая информация и новые предположения — потому что Чуя больше не единственный мафиози, запертый в виртуальном мире. Что ставит под сомнение теорию Дазая о Порче и сыворотке, но он всё же от своих слов не отказывается, потому что Гин является коллегой и приближенным к Чуе человеком. Если она погибнет, вина Чуи возрастет в сотни раз. Управлять, манипулировать человеком, потерявшим всё и ощущающим глубочайшее сожаление, проще всего. Дазай и сам этим пользовался не раз. Впрочем, долго на своей «базе» они не засиживаются — и вновь яркие экраны, вновь объявление о новой игре, и колесо порочных мук даёт оборот. «Заброшенный портовый склад, остров Сурибачи» Их ждёт очередное испытание.

***

Место, в котором должна проходить эта игра, мало похоже на все предыдущие. Больше всего Чую напрягает то, что склад этот находится в районе Сурибачи, с которым у него связан огромный кусок жизни, не самый лучший и не самый приятный, хотя и хорошие вещи тоже были, и всё же — Чуя готов был не возвращаться туда ещё столько же, сколько там не был. Фонарей на дорогах нет, ничего не освещает дорогу, кроме фар машины, которую ведет Чуя и в которую вшестером они едва вместились, но никто и слова против не говорит. После расслабленного дня нервы возвращаются в норму, но Чуе кажется, что переживает только он один — и то лишь потому, что сам когда-то послужил причиной разрушения в этом районе, сам когда-то был здесь лишь подопытным ребенком, которого за человека и не считали вовсе. Вновь из головы не выходят слова, которые сказал Дазай, и они всё ещё полосят острием лезвия его душу, пусть Чуя и сделал вид, что ничего не было, но прощать это просто так не собирался. Машина останавливается напротив склада, и все пассажиры выходят на улицу, опасливо оглядываясь; они всё ещё ожидают подвоха в виде появления Уробороса или кого-то ещё из этой шайки, но пока всё тихо, и никого рядом не видно. Чуя храбрится, конечно, но узел тревоги завязывается сильнее, когда он делает шаг внутрь склада. Не понимает, что именно заставляет его так себя чувствовать — то ли обстановка вся эта нагнетает в этом Сурибачи, хотя Чуя пытается успокоить себя разумными мыслями о том, что ничего здесь страшного и нет; то ли предчувствие чего-то плохого снова бьет набатом, пытаясь предупредить Чую. Он знает — точно знает, уверен, что всё не так, но у него нет выбора отступить. Не может сдаться, когда за спиной идут пять человек, чьи жизни тоже под угрозой. В помещении склада их встречают горящие зеленым неоном указатели, ведущие игроков к лестнице вниз — значит, сама площадка для игры будет под землей. Он слегка отстает, пропуская вперед всех остальных, обосновывая это тем, что хочет осмотреться, и лучше, если он будет сзади, чтобы в случае чего знать, куда отступать, а ещё — защитить их со спины. Глупая отмазка, и на самом деле Чуе уже не тревожно даже, а страшно, потому что с каждым шагом вниз он подмечает всё больше деталей, которые возвращают его на многие годы назад, и пусть он не помнит совсем своих детских годов до восьмилетнего возраста, нутром чувствует, что это место небезопасно. Словно всё его тело сопротивляется тому, чтобы идти туда добровольно. Это место выглядит удивительно знакомым и незнакомым одновременно, и Чуя уверен, что никогда здесь не был, но в одно мгновение понимает, на что это похоже. Лаборатория. Подпольная лаборатория с кучей длинных коридоров, с белоснежными стенами и одинаковыми кабинетами, но они озарены вовсе не старыми моргающими лампами, а тем же зеленым светом, отчего нереальность всего происходящего ощущается только сильнее. Лаборатория — а Чуя ненавидит лаборатории. Он не слышит шепчущихся о чем-то детективов впереди, которые следуют вперед за указателями, зато отчетливо ощущает, как с ним равняется Дазай, замечая, что Чуя идет позади всех и хмурится тревожно. — Эй, Чиби, — зовет он и получает в ответ напряженный взгляд исподлобья. — Не бойся. Эта фраза злит его ещё больше, чем вся эта идиотская неоновая лаборатория под складом. — Я не боюсь, придурок, — фыркает Чуя. — Сам-то понял, что сказал? Дазай только пожимает плечами. — Повторю для тупых: не наложи в штанишки, гномья морда! — отмахивается он и догоняет идущую впереди Гин, затевая с ней разговор. Идиот. Указатели приводят детективов и мафиози в самое дальнее помещение — темное и неосвещенное, и все они замирают, едва переступив порог, потому что понятия не имеют, что делать дальше. Где-то здесь теперь должен появиться создатель игры и объяснить правила, или загореться подсветка с какой-нибудь табличкой или экраном, но ничего не происходит. — Э-э, — Ацуши взволнованно осматривается. — И что нам нужно делать?.. — Если бы я знала, — отвечает Люси, складывая руки на груди. — Эй! Уроборос, или как там тебя? Не потрудишься поделиться правилами? — кричит в пустоту Дазай своим шутливым голоском, и уже собирается поддеть как-нибудь эту мифическую фигуру, которую он ещё в глаза не видел, как дверь позади них с громким хлопком закрывается. В ту же секунду в пустом темном зале включается свет, вполне себе обычный, зато теперь все они видят перед собой огромное помещение высотой около четырех метров с лестницами куда-то наверх, с несколькими белыми одинаковыми дверьми по периметру; здесь много пустого светлого пространства, но оно отчасти занято белоснежными кушетками с капельницами и какими-то аппаратами — благо, все пусты и никаких жертв экспериментов здесь нет. И почти в самом конце зала гордо и устрашающе высится цистерна. К ней ведёт одна из железных лестниц с мостиком, но эта самая цистерна закрыта полностью черной тканью, и никто не понимает, не видит, что за ней сокрыто. Гудят негромко горящие лампы, но больше никаких звуков здесь нет. — Выглядит многообещающе, — усмехается Дазай и оборачивается, чтобы пошутить над Чуей — но никого позади себя не видит. А вот это уже подозрительно. — И где этот коротышка? Все начинают оглядываться, не понимая, как они упустили его из виду и даже не заметили, что один из них испарился буквально на глазах. — Он же шел за нами?.. — Ацуши виновато закусывает губу, будто это он лично недоглядел, и подходит к двери, через которую они вошли, дергая за ручку. Она не поддается — обратного пути нет. — Смотрите, — тихо выдыхает Гин, указывая пальцем в конец зала, и когда Дазай оборачивается, в его жилах стынет кровь. Внизу, возле этой странной огромной бочки стоит человек в белом костюме, в руках он держит черную ткань, которую сдернуть успел уже, но на врача-лаборанта он не похож, да и не он привлекает столько внимания, как-то, что находится позади него. Цистерна эта оказывается высоким прозрачным цилиндром, до краев наполненным мутной черной водой. И ничего в нём нет необычного, странно только то, что этот цилиндр такой высокий и вытянутый до уровня второго этажа этого же зала. Но Дазай узнаёт это сооружение, и ему не нравится то, что он видит. Очень не нравится. Мужчина в белом откидывает ткань и складывает руки в карманы пиджака. Его лицо скрыто белой маской, видно лишь блондинистые волосы, и прическа у него почти как у Дазая, только пряди у лица с одной стороны аккуратно заправлены за ухо. — Добро пожаловать в Лабораторию, игроки, — говорит этот человек, и его голос льется медом, звучит уверенно и ровно, будто он работает всю жизнь диктором на телевидении. — Меня зовут Фудзин, и я рад приветствовать вас на моей маленькой игре. Из этой комнаты есть ещё один выход — ваша задача заключается в том, чтобы найти его. У вас есть пять минут, прежде чем вся лаборатория начнет заполняться отравленным газом. Вы довольно умны и сообразительны, я ценю это в людях, и именно поэтому не могу не усложнить вам задачу. Эхом по лаборатории раздается короткий переливистый смех, прежде чем Фудзин, как он себя назвал, указывает за спину, на этот самый цилиндр с водой. — Позвольте представить вам моё лучшее творение! Что-то не так. В этот самый миг из темноты выплывает фигура и ударяется ладонями о толстые стекла — сквозь мутную воду, подсвеченную снизу дополнительными лампами, становится видно, наконец, пропавшего Чую. Он бьет стекло изнутри и дергается в попытках выплыть наружу, выбраться из заточения, но только тратит силы зря. Бьется в панике и не может ничего сделать — не может даже вдохнуть. Тонет, запертый в огромном цилиндре с водой. Дазай ужасается. — Вот черт, — он поджимает губы. — Это плохо. — У вас есть выбор: пожертвовать своим другом и получить втрое больше времени на поиски выхода, или попытаться спасти его. О, и ещё кое-что — вода внутри не обычная, она тяжелее и гуще, выплыть самому из неё невозможно. Время пошло. Желаю удачи! Фудзин растворяется в воздухе, и в тот же момент Дазай срывается с места, не сводя взгляда с Чуи внутри цилиндра, пытающегося выплыть, но все его попытки тщетны, и он тонет снова и снова. Цилиндр этот вдвое выше его роста, поэтому даже при большом желании из тяжелой воды Чуе не выбраться. — Ищите выход, я разберусь! — кричит Дазай остальным, пока бежит к лестнице, не оборачиваясь. Никто из них ничего против не имеет. Никто из них не хочет, чтобы Чуя, да кто бы там ни был на его месте — задохнулся и потонул на их глазах, корчась в агонии и боли. Дазай уже не слышит, что происходит позади него, не слышит, как Ацуши раздает указания и как все разбегаются, пытаясь проверить и вскрыть двери. Он не слышит ничего — кроме бешено стучащего в груди сердца. Вот же блять. — Не смей тонуть, глупый Чуя, — бормочет он себе под нос, пока пролетает ступеньки через одну и в считанные секунды взбирается на самый верх. Прямо над цилиндром на стене висит широкий экран, на котором зеленые цифры в обратном порядке отсчитывают пять минут. Воспоминания, давно отложенные на полку и забытые, запыленные временем, вновь возникают перед глазами: и это снова Чуя, измученный электродами, пускающими ток по всему его раненому телу. И это Чуя, борющийся за свою человечность с тем, кто уверял его в искусственном происхождении. И это Чуя, который не раздумывая отдал свой последний шанс на правду, выбрав спасти Йокогаму от взбесновавшейся сингулярности Верлена. И это Чуя, потерявший всех своих друзей, но не потерявший веру в себя. Он не должен переживать это снова — в третий раз. Цилиндр сверху запаян со всех сторон, и просто так всю эту конструкцию не вскрыть за оставшиеся четыре с копейками минуты. Никаких инструментов рядом и в помине нет. Но Дазай видит прямо посередине небольшой люк, в который пролезет спокойно человек, и кидается к нему прямо на крышу широкого цилиндра. Он похож больше на какой-то аквариум, немного больше тех емкостей в человеческий рост, которые Дазай видел в лаборатории профессора Н. Люк заперт сложным механизмом, и чтобы повернуть ручку и открутить его, нужно разблокировать сначала предохранитель — поставить два рычага по разные стороны в правильное положение. Дазай разглядывает эти рычаги, заставляя себя думать быстрее, и мигающие прямо над головой цифры только подгоняют его. Смерть дышит ему в спину, но на этот раз Дазай не готов соглашаться на свидание с ней. Он не готов отдавать Чую в её руки. Дазай слышал однажды фразу, запавшую почему-то в его голову: «Есть лишь один бог — Смерть» А смерти Дазай готов прямо сейчас в лицо прокричать: не сегодня. Пожалуйста, не сегодня и не его. Без дыхания Чуя продержится максимум три минуты, поэтому времени у него очень и очень мало, и секунды ускользают, как песок сквозь пальцы, пока Дазай вглядывается в рычаги и пытается их подвинуть по очереди. Нет. Не может быть так просто — нужен ещё один человек, который держал бы второй рычаг в том же положении, что и первый; так же активируются двумя ключами бомбы, к примеру, и оба действия должны совершаться одновременно. Дазай даже со своим ростом не сможет дотянуться до второго рычага, и в панике размышляет, что делать. Крышка, как и основание, была сильно шире самого резервуара с водой, а рычаги, управляющие люком, находились прямо у стены рядом с лестницами. На большом расстоянии друг от друга. О, черт. Черт-черт-черт, это всё бесполезно. Он не может сдаться. Прошло полторы минуты. Это очень много, и у обычного человека кислород уже должен был закончиться. Особенно, если человек при этом активно двигается и шевелится. Чуя точно не был обычным, и в мафии их тренировали даже навыкам задерживать дыхание как можно дольше, но стоит учитывать, что он сейчас находится в состоянии паники, не может добраться до поверхности и не надеется, наверняка, на спасение. Блять. Думай, Дазай, ты же из любой ситуации можешь найти выход! Думай. — Потерпи, Чуя, пожалуйста. Бегло оглядывается в поисках чего-нибудь, чего угодно. Звать на помощь нет смысла, все разбрелись по углам и ищут выход, но Дазай замечает, наконец, за одной лестницей красный баллон огнетушителя. Отлично — подойдет. Дазай настукивает на Морзе прямо по железной крышке цилиндра имя Чуи, надеясь, что это успокоит его ненадолго, потому что на большее времени нет. Прошло почти три минуты. Дазай срывает огнетушитель и распластывается на животе прямо по крышке во весь рост, на вытянутых руках перед собой он держит баллон и одновременно делает рывок руками и мыском ноги, сдвигая оба рычага в одно положение. Мышцы тянет от напряжения, но это вообще сейчас не важно, ему бы поторопиться и успеть. Всё, что волнует Дазая сейчас — успеть. Не дать умереть. Совсем, как во время активации Порчи, не так ли? — идиотская, дурацкая мысль приходит в голову, и это правда очень похожая параллель, но одновременно с этим ужасающе другая. Способность Чуи его не спасет. Слова активации Порчи не выпустят Арахабаки, а Дазай не сможет его остановить одним касанием пальцев. Вся эта ситуация до жути напоминает Дазаю ту миссию с Гивром, когда он был на грани смерти, когда никто не знал, жив ли Чуя, а Дазай, ничего ещё тогда не понимая, испугался так, что даже смирился уже со смертью этого несносного рыжего подростка. Когда увидел потом его живого и держал за руку. Когда смотрел, как он бесновался, впервые выпустив Арахабаки, и это было так же завораживающе красиво, как разрушительно и ужасно. Как Дазай после этого дня на все следующие семь лет запомнил одну самую важную вещь: он должен успеть всегда. Он должен успеть и не дать Чуе умереть, как Чуя не давал ему умереть, проклиная и ругаясь, что «ты, забинтованная шпала, умрешь только от моей руки!» Он должен успеть и в этот раз — потому что Чуя, этот глупый маленький мафиози в шляпке не должен умереть раньше него, не должен умереть по такой глупости. Не должен умереть там же, откуда всё началось. Крышка люка лениво шипит и приподнимается, впуская внутрь немного воздуха. Дазай хватается за ручки, откидывает крышку и не раздумывая спускается в воду, одной рукой держась за край. — Чуя! Дай руку! Он едва может видеть край рыжих волос Чуи в темной мутной воде, но всё же он ещё не на дне. Чуя пытается выплыть хоть немного наверх, и его холодные пальцы мажут по руке Дазая, не в силах ухватиться, и он пытается снова и снова дотянуться до него. Воздух заканчивается, легкие раздирает от невозможности дышать, и Чуя почти сдаётся. Почти выдыхает в последний раз, прежде чем мутная вода заполнит его легкие. Но цепкая рука хватает его и с силой тянет наверх. Чуя жадно вдыхает спасительный кислород полной грудью, закашливается, часто дышит и видит перед собой размытые очертания лица Дазая. Видит его распахнутые в страхе глаза. — Чуя, — вырывается облегченное. — Я держу тебя. Дазай здесь. Дазай держит его за руку, а второй цепляется за край люка, через который он сюда и попал. Чуя дрожит всем телом и не может даже слова сказать — хочется и треснуть Дазая за то, что он спустился сюда, в эту безвыходную пучину, и поблагодарить за это безрассудство, потому что Дазай вцепился крепко и не отпускает. Но Чуя может только жадно глотать воздух, часто и тяжело дыша. А черная вода всё равно тянет вниз. Он не хотел никогда больше возвращаться к этим воспоминаниям, но они топят его с головой так же, как эта вода. Он не боится, но иррациональная тревога всё равно заставляет его съеживаться и почти трястись. И Чуя понимает, что в здравом уме не стал бы так реагировать, наверное, и на него так влияет именно это место и все эти галлюцинации, которые возникать стали даже в воде — отчего он и дергался только сильнее, царапал ногтями стекло и стучал со всей силы. Ему казалось, что кровавые щупальца прошлого обвивают его талию, ноги, руки, тянут на себя, в глубину. Давят на грудь, лишая остатков кислорода. Чуя видит вновь эти образы прошлого, и ведь они его даже не мучают больше в обычной жизни, но здесь всё наваливается так, словно кто-то выкрутил на максимум все его пережитые и отпущенные уже давно чувства. Он не боится больше таких смертей — у него не осталось никого. Он не боится больше умереть сам — это очевидный исход для мафиози. Он не боится заснуть и не проснуться. Он не боится призраков прошлого — но они делают ему больно, разрывают ещё бьющееся горячее сердце. — Давай, поднимайся, я помогу, — говорит Дазай, не прекращая всматриваться жадно в лицо Чуи. — У нас мало времени. Они находятся так близко друг к другу, теснятся в этом узком проеме люка, и Дазай видит на лице Чуи каждую бледную веснушку, видит темные, слипшиеся от воды ресницы, его приоткрытые влажные губы, выдыхающие в лицо теплым воздухом. Часто вздымающуюся грудную клетку и дергающийся кадык, задевающий тонкую ленту чокера на шее. Его напряжение и надежду в глубине глаз, а ещё какое-то безразличие, словно он уже сдался и отпустил всё, словно плевать ему на исход, только бы Дазай сюда с ним не лез. Ему кажется это всё таким новым, потому что Дазай почти никогда не видел Чую таким отчаявшимся. В последний раз, наверное, очень много лет назад. Дазай определенно не хочет больше видеть это выражение на его лице. Чуя пытается подтянуться на руках, но силы быстро покидают его тело. Он знает, что Дазай не оставит его здесь, уверен в этом, но ещё он знает, что одному из них, оставшемуся в этой капсуле, не выжить точно. Как только Чуя отпустит руку Дазая, тот утонет вместо него — из этой воды не выбраться самому. А потом случается взрыв. Дазай уверен, что в запасе осталась ещё минута точно, а значит, это не ядовитый газ. Что-то случилось. И это что-то шатает мутную воду и гремит наверху; с потолка сыпется раскрошившийся бетон и шатает крышку люка, почти придавливая пальцы Дазая. Он откидывает её обратно, жмурясь от пыльной крошки, потому что если она захлопнется — они мертвецы. Они останутся заперты в этом стеклянном гробу. И Дазай упускает момент, когда Чуя выскальзывает из рук — и тонет снова. Темная глубина вод беспощадно тянет его назад, на дно, а Чуя, не отдышавшись ещё, жмурится снова от нехватки воздуха. — Чуя! Он не может дотянуться до него, Чуя слишком далеко и погружается всё глубже с каждой секундой. Черт. У Дазая не остаётся выбора — и он ныряет в воду, тянется руками и пытается удержать. Спасать утопающего — подписать самому себе смертный договор, но Дазай не может оставить его здесь. Не может позволить ему захлебнуться в этой тяжелой жидкости. А Чуя, едва держа себя в сознании, одними губами говорит, выпуская изо рта маленькие пузыри воздуха: — Идиот, мы оба умрём! Он не должен быть здесь, под водой — теперь у них нет ни шанса выбраться на поверхность. Часы тикают, оставляя на поиски выхода всего одну минуту. Лишь одна минута, прежде чем они умрут. Прежде чем их легкие сгорят от недостатка кислорода, заполнятся водой, а тела пойдут ко дну — и выбраться они не смогут, даже на поверхности тут же задохнувшись от ядовитого газа. Одна минута, прежде чем всё, что длилось вечность, вмиг закончится. Это конец, и последнее, что увидит Чуя перед смертью — темные, неотрывно на него смотрящие глаза Дазая. Его веки прикрываются, потому что он больше не может дышать, и помутневшее сознание плывет, а Дазай смотрит на него серьёзно и решительно, качает головой и держит за запястья. Он пообещал не только Наоми, но и самому себе, всем, кто заключен был не по своей воле в этом мире, что вызволит их. Не даст умереть. Он не хочет терять ещё и Чую — не может себе позволить. Не он должен быть тем, кто просто захлебнется в воде в каком-то виртуальном мире способности. Он шепчет одними губами. — Прости. Дазай не сможет вытащить вырубившегося Чую, поэтому делает единственное, на что хватает его безумного разума — он должен передать ему воздух. Совсем немного, этого должно хватить для последнего рывка наверх, хотя он и готов отдать ему весь свой кислород из легких, лишь бы Чуя выбрался через этот чертов люк наружу. Он слышит даже отсюда, сквозь толщу воды, как по лестнице шумят и поднимаются детективы, зовут их — наверняка нашли выход. Дазай не сомневался в их способностях. Как и не сомневается в том, что делает сейчас — хватает одной рукой Чую за подбородок, пока тот цепляется за его плечи от неожиданности, и прижимается плотно к его губам. Оттягивает нижнюю большим пальцем, чтобы он приоткрыл рот, и выдыхает ему в губы почти весь кислород, который у него был. Выдыхает, чтобы Чуя продержался ещё немного, не сдавался в эту последнюю минуту, и держит его так крепко, чтобы он не тонул дальше. Чтобы не выдохнул случайно, выпустив весь воздух в воду. И это работает — Чуя удивляется, распахивает глаза, но послушно затыкает рот, когда Дазай отстраняется. Смотрит на него и не понимает, чего там Дазай задумал; а он кивает вверх и без слов просит держаться за него крепко, обнимая за талию. Чуя держится, и до него, наконец, доходит, что именно хочет сделать Дазай. Он видит размотанный конец бинтов на его правой руке, тянущийся сквозь толщу воды наверх — и когда только успел? Бинт этот, как веревка, оказывается привязанным куда-то к ручке люка, и держит их не очень глубоко под водой, не дает уйти на дно. Он продумал даже это — чокнутый, сумасшедший, и это то, что каждый раз поражает Чую в нём. Чуя ничего не соображает, но верит Дазаю, верит в его последний шанс на спасение, и хватается обеими руками за бинт, ногами обхватывая Дазая, и тянет их наверх. — Живы! — орет Ацуши, разглядывая их фигуры сквозь мутную воду, и тянется к их рукам, помогая, наконец, всплыть. Они жадно хватают губами воздух, кашляя, пока Ацуши и Гин помогают выбраться Дазаю и Чуе из этого проклятого резервуара. — Десять секунд, бежим! Дазай поднимается с колен сам, не ощущая даже капли головокружения от задержки дыхания, а Чую приходится тянуть за руки и бежать, бежать так быстро туда, где их ждут уже Люси и Наоми, держа дверь на свободу открытой. Дазай снимает бинт с руки до конца, потому что отвязывать обратно нет времени, и плюет на это вообще, бросаясь за остальными и хватая Чую за руку вместе с Гин. Всё вокруг кажется ненормальным, и Чуя впервые оглядывается в этом самом помещении, уже покоцанном взорвавшейся где-то здесь бомбой, но видит ясно всю лабораторию, кушетки, странные приборы и сам этот цилиндр с водой, в котором он оказался заперт — сам не помнит, как очутился там, все воспоминания с момента в коридоре стерты напрочь. Наверное, его просто вырубили, пока он шел позади всех, будучи почти незаметным, а потом перенесли сюда. Что-то взрывается и шипит в очередной раз, и он видит поваливший клубами зеленый дым, ядом забивающийся в легкие, и Чуе снова приходится задержать дыхание, чтобы не вдыхать его, но вот он, выход, совсем рядом, и они вместе с Дазаем — последние, кто успевают прошмыгнуть за дверь и захлопнуть её с силой, чтобы потом рухнуть на землю. Они оказываются на улице, с другой стороны склада, и вокруг нет ни одной лампы, только ночная темнота и свобода. Всё закончилось. Всё и правда закончилось. Чуя лежит прямо на земле, раскинув руки в стороны и полной грудью вдыхая, наконец, воздух без всяких преград. Он не может думать ни о чём — и сейчас, когда он, наконец, в безопасности, в его голове всплывает то самое, странное и неожиданное, случившееся в глубинах чернильных пожирающих вод. Дазай его поцеловал. Вот так просто, не раздумывая, выдохнул ему в рот, не дав умереть, спас его дважды, и это, наверное, даже поцелуем назвать нельзя, потому что это было лишь для того, чтобы сохранить ему жизнь. И ничего более. Чуя не может не думать о причинах этого поцелуя, но единственное логичное объяснение, которое приходит ему в голову — это было только лишь спасением. И оно сработало, очень хорошо сработало, потому что без этого лишнего глотка воздуха Чуя бы отключился в ту секунду. С его губ срывается лаконичное «пиздец», описывающее всю эту ситуацию, и тогда Чуя открывает глаза, чтобы посмотреть на остальных. — Впервые я согласен с этим слизняком, — вздыхает Дазай, разворачивая рукав на рубашке так, чтобы он снова закрывал голую кожу руки. Не бинты, но так ему всё же спокойнее. Они оба мокрые до нитки, и Дазай сам выглядит, как слизняк, а с его волос стекают крупные капли воды, и Чуя уже тоже лежит практически в луже. Он переводит взгляд на Ацуши, который сидит и зажимает обеими руками ногу, легонько покачиваясь, и только тогда замечает, что его нехило ранило, наверняка каким-нибудь осколком после взрыва. Алая кровь стекает по его ноге, пачкая руки, штаны, кожу и асфальт. Дазай замечает это тоже и подползает к Ацуши, разматывая со второго запястья бинты, а потом протягивает руки к его страшной ране. — Мокрые, конечно, но хотя бы не истечешь кровью, — пожимает плечами Дазай, затягивая крепко бинты на его ноге. Ацуши тихо благодарит и упрямо держится, чтобы не заскулить от боли. Чуя усмехается, наблюдая за этим. — Хоть какая-то польза от твоих бинтов. И он правда так считает, потому что если бы не его километры белоснежных лент, обмотанные вокруг запястий, им бы не удалось выбраться живыми. — Какой ты вредный, Чу-уя! Вот видишь — не зря я их ношу. — Я никогда не видела Дазай-сана без бинтов, — пораженно выдыхает Наоми, но её тут же осекает Люси. — Тише ты, это неприлично! Дазай улыбается, стягивая и второй рукав рубашки, пока Наоми не рассмотрела все его белые старые шрамы — есть они там или нет, неважно, — а потом помогает подняться Ацуши. Не то, чтобы его это сильно волновало, но он и правда никогда не показывал никому, что скрыто за бинтами. Это был не акт доверия, а вынужденная помощь — как в случае с Чуей, так и сейчас, с Ацуши. — Вставай уже, бесполезный слизень, — Дазай не сдерживается от легкого пинка по бедру, и Чуя тут же пинается в ответ. — От бесполезного слышу. И всё же — во всех этих действиях Дазая замечает, что он и правда волнуется о своих коллегах, заботится о них и помогает, пусть и не показывает этого настолько явно. И это всё равно чувствуется, это все позволяет Чуе думать, что он был слеп, особенно тогда, на крыше мафии во время пира — потому что Дазай вовсе не пользуется ими всеми, детективами, а волнуется за них по-своему, как может. Помогает, как может, даже проявляет какие-то свои чувства и сам себя ощущает более открыто и доверительно с ними — не так, как с Чуей всё же, потому что с ним они за семь лет прошли и огонь, и воду, и медные трубы, изучив друг друга до мелочей в этом постоянном партнерстве, которое не исчезло даже после ухода Дазая из мафии. Но это уже ощущалось как нечто родное, сближающее Дазая с его детективами — и правда, как маленькая семья из самых разношерстных людей. Он рад, что все вновь остались живы. И если бы не Дазай, Чуя бы утонул там, в пучине страхов прошлого. И вновь перед глазами встает целующий его Осаму и ощущение его теплых губ на своих. Нет уж. Он уже убедил себя в том, что это ничего не значит, и хорошо бы ему об этом моменте забыть. — Ты поведешь, — бросает Чуя, когда они все подходят к машине. Не то у него настроение — за руль садиться не хочется, и он чувствует на душе дикую усталость, с которой может справиться разве что бутылочка хорошего вина. — Может, не надо? — опасливо осекается Ацуши, и у Чуи это вызывает только смех. — Спасибо за доверие, Ацуши-кун! Обидно, вообще-то. Он пытается как-то оправдаться, но Дазай заверяет, что просто шутит, и беспокоиться не о чём. Ворчит, что маленький Чуя слишком близко подвинул кресло, потому что для его гномьего роста машины не предназначены, а Чуя, усевшийся за пассажирское, парирует, что не все тут вымахали такими тощими каланчами, как он. Дазай ведет спокойно и благополучно довозит всех в целости и сохранности до агентства, хотя каждый на заднем сидении боится, что он выкрутит снова свои суицидальные финты, но ничего такого не происходит. На крыше агентства тихо, как и во всем городе, в общем-то, но именно сюда так хотелось подняться Чуе, посидеть в одиночестве и просто размышлять. Ему хотелось отдышаться, понять, что вообще произошло и изменит ли это что-то. Лепестками пережитое стелется по его плечам, гладит легко и предупреждает, вопит, что каждый его шаг имеет последствия. Рядом с ним стоит открытая уже и выпитая наполовину бутылка вина, которое Чуя захватил утром ещё из своей квартиры. Просто на всякий случай, и этот самый случай наступил. Наоми поймала его и отвела в сторонку, когда все в целости и сохранности поднялись в офис и разбрелись по углам. По ней видно было, что потеря очень сильно пошатнула её эмоциональное и психическое состояние, но она пыталась держаться, не теряла ещё веры, и Чуя восхищался даже силой её духа, пусть Наоми и казалась ранимой девчонкой, но на деле в душе её горел огонь справедливости. Она, смущаясь и заламывая пальцы, извинилась за свои беспочвенные обвинения. — Я была глупа и сказала это всё на эмоциях. Вы не такой, Чуя-сан, правда. Я вижу, вы очень хороший человек, и вы столько для нас сделали, хотя не должны были вовсе. Наоми увидела в нём что-то, что задело струны её сердца. Увидела в нём схожесть, наверное, какую-то, и она точно не желала Чуе смерти. Он не нуждался в объяснениях и извинениях, но после её слов ему стало немного легче. Путы и веревки вины ослабли без подпитки, дав, наконец, вдохнуть полной грудью без тянущего ощущения пиздеца за его трусливый поступок. — Вы очень смелый, — сказала Наоми. Она имела в виду его рвение защитить и остановить от непоправимых последствий их всех в том лабиринте вчера, и именно тогда она увидела что-то… такое. Родственное — потому что сама бы дралась и царапалась до последнего, чтобы остановить родного человека от ошибки. Смотрела бы в лицо страху, будучи безоружной, лишь бы не допустить невозвратного. В ночном небе есть что-то поэтичное, кажется Чуе. Он всматривается в звезды над собой и соединяет их глазами в свои собственные созвездия. Где-то в настоящей Йокогаме люди смотрят на точно такие же звезды. Сотни, тысячи лет назад люди смотрели на эти же звезды, и видели в них что-то своё. Придавали смысл скоплению галактик, пустых планет, горящих газовых шаров и моргающих пульсаров. Может, всех этих звезд давным давно и нет, а картинка, которую видно на черном полотне космоса с земли — лишь остаточный свет, который будет доходить до человечества с задержкой в миллиарды световых лет. Он чувствует чужое присутствие спиной, но не оборачивается — этот момент уже был, и он вызывает ощущение дежавю. Крыша, алкоголь, шелестящий на ветру плащ Дазая и его молчаливый взгляд в пустоту. Чуя ничего не говорит, позволяя Дазаю самому разбираться со своим желанием подняться на эту же крышу. Он не горит желанием разговаривать с ним, и вовсе не из-за их ссоры даже, а потому что не знает, что ему сказать. Поблагодарить? Стоило бы, наверное, но ведь в прошлой игре случилось наоборот — они квиты. Обсуждать с ним что-то сложнее, касающееся их двоих, а не планов и расследования, он не сможет, и не потому, что это что-то необъяснимое. Потому что Дазай не станет слушать, не ответит никогда всерьёз, уведет всё в шутку и это выльется во взаимный поток оскорблений. Потому что они не умеют по-другому. — Чуя, — проходит, наверное, не меньше двадцати молчаливых минут, в течение которых он допивает свою бутылку вина и закуривает уже вторую сигарету, прежде чем Дазай заговаривает. Он не шевелится и не оборачивается, стоит и смотрит вдаль, а Чуя отсюда не видит его выражения лица. — Ты, конечно, та ещё раздражающая псина, и каждая секунда в твоем обществе напоминает, что ты, оказывается, можешь быть ещё более невыносим, — Дазай выдыхает, не замечая, как кривится лицо Чуи. — То, что я сказал тогда… Щекочущее ощущение тошноты зарождается в глубине его внутренностей, и Чуя уже знает, к чему всё это может привести — он ничего не хочет. — Нет, — перебивает, поднимаясь на ноги. Призывает все свои навыки самообладания, чтобы не разразиться в яростной тираде и не скинуть Дазая с этой крыши по чистой случайности — спасибо, Коё-сан, в очередной раз за наставничество. Он потратил бы в два раза больше нервов, если бы не она. — Нет? Голос Дазая звучит удивленно, но Чую не волнует, что он там думает. Он правда не хочет ничего слышать. — Нет. Я не собираюсь обсуждать с тобой это — напомню, что мы не в тех отношениях, чтобы обсуждать такие вещи. Копайся в своей голове сколько угодно, но без меня. — Чуя. Остановить его он не пытается, но оборачивается всё же вслед. Смотрит в спину, и понять не может, что делает в этот раз не так. Эта реакция была в списке ожидаемых, но Дазай больше надеялся на бурные эмоции или на драку. Может, даже на то, что Чуя начнет осыпать его проклятиями или издеваться и шутить над его попыткой сказать что-то не содержащее в себе поток ненавистных слов. Или, ну… почти не содержащее. Но Чуя даже не собирается его слушать. — Мне всё равно, что ты там хочешь сказать. Он просто оберегает себя от лишних эмоций, потому что ему хочется прожить эту ночь спокойно, без дурацких слов, без того, что Чуя может сам сгоряча ляпнуть в ответ, и в целом ему хочется оставить последнее слово за собой и заткнуть Дазая. У него это получается — Чуя уходит с крыши, возвращаясь в просторный процедурный кабинет Йосано, но облегчения это не приносит никакого. Терпкий привкус вина на языке кажется горечью, потому что ему вспоминается вновь холодная черная вода и в контрасте с ней — теплые губы на своих собственных. Самое странное, что его даже не удивляет, и оттого кажется ещё более странным в контексте всей ситуации — ему даже не было противно. И он даже не разозлился. Одна секунда не могла ничего решить, но именно за эту секунду что-то в Чуе поменялось. Заложило сомнения и идиотские навязчивые мысли, но даже так он не хотел и не собирался выбивать из Дазая ответы. Зачем он это сделал — и так кристально ясно. Хотел ли он — вопрос стоял не в этом, а в спасении жизни. Это вынужденная мера, а может, даже попытка извиниться так за свои слова, сказанные этим ядовитым ртом, которым он потом касался губ Чуи. Они оба прокляты до глубины души, прогнили, словно трупы, разрослись сфагнумом в болоте жизни, и ни один из них не умел, не знал как, не мог разбираться с этими сложными эмоциями, как нормальные люди. Чуя хотел бы стереть весь этот яд со своих губ, но он впитался и не причинял ему ни капли вреда, словно у него был иммунитет на Дазая с самого момента их встречи — и это казалось таким обыденным, привычным, ощущать его совсем по-другому, не как все остальные вокруг этого мрачного демона из преисподней. Этот самый демон был глубоко несчастным и потерявшимся в линии жизни, но Чуя не чувствовал себя особенным, зная это и видя это почти с самого начала и на протяжении долгих лет в глубине пустых дазаевских глаз. Это всё — пустое, это всё неважно, если они не переходят дозволенных границ. Это всё — дорога в никуда, если они окажутся близки к тому, чтобы правда до конца понять, принять и простить друг друга. Доверять свою жизнь другому человеку уже было тем максимумом, на который Чуя был способен, как ему казалось. Всё, что сложнее, всё, что связано с его внутренним миром — Чуе хотелось оставить при себе. Обезопасить себя от очередной боли и предательства, и как бы он ни верил в Дазая, он не мог себе позволить большее. Он сказал правду: они далеко не в тех отношениях, чтобы обсуждать свои душевные раны. Они далеко не в тех отношениях, в которых людей называют лучшими друзьями — а может, Чуя только яростно старался убедить себя в этом. Это не тот человек. Дазай жмет руки в карманах, всматриваясь в те же звезды, на которых Чуя рисовал глазами. Он давно ушел, оставив после себя запах вина и рассеившийся сигаретный дым — но его присутствие в жизни Дазая ощущается особенно остро в последнее время. Он сделал что-то странное, что не может объяснить сам себе; как не может объяснить и то, почему вдруг так рвется стучаться в дверь, которую ему не откроют. Почему сгорает от любопытства, хотя, казалось, изучил всего Чую уже вдоль и поперек. Этот человек продолжает удивлять его из года в год, и Дазай знает, что не устанет поражаться этому никогда. Где бы они ни были. Где бы они ни были — всё равно притянутся друг к другу, как магниты с разными полюсами. Где бы они ни были — всё равно их жизни переплетутся виноградными лозами, разрастутся вновь, душа друг друга, вырывая листья-эмоции, цепляясь за раненые сердца. А потом успокоятся — и виноград превратится в дорогое терпкое вино, выжданное временем. Но ни один из них не понимал ещё в эту ночь молчаливую и звездную, что их ждёт.