ghost tower

      Первая деревня Дуги простерлась перед ним в долине двух гор на триста сорок третий день его путешествия.       Она казалась небольшим дымчатым пятном, похороненным на дне бурых холмов, и только приблизившись Соуп сумел распознать узенькие витиеватые улочки, расчленяющие ее на небольшие части. И деревня оказалась куда больше, чем он думал, глядя на нее с вершины утеса. Когда он спустился вниз, она возвысилась над ним, и только темное небо и холмы, простирающиеся далеко за ней, были выше.       Ему пришлось пройти через негустой лес и ухоженные сады орешника, прежде чем показались первые дома. Он увидел женщину с ребенком на крыльце; она проводила его растерянным взглядом и лицом, давно забывшим, каковы изгибы черт удивления. Он коротко кивнул, как кивал всем, кто смотрел на него дольше нескольких мгновений. Таких почти не было раньше, но становилось все больше, чем ближе он подходил к Дуге.       Неподалеку от крыльца он заметил маленькую девочку. Она сидела на земле и тонкой веткой копала ямку. Когда женщина, наконец, оторвала взгляд от Соупа и заметила это, она побледнела, вскочила на ноги и быстро затоптала яму, и ни звука не вырвалось из ее рта, ни имени, ни крика, ни запрета или приказа.       Здесь и там встречались деревья, тонкие и невысокие, которым словно не хватало сил, чтобы как следует вырасти и насытиться. Они причудливо изгибались в разные стороны, как если бы не могли решить, куда следовало тянуться, а их маленькие чахлые кроны были покрыты острыми листьями. В остальном вокруг было на удивление мало растительности, не считая кустиков с блекло-красными ягодами. Земля была в основном утоптана и покрыта пылью, вздымающейся от каждого шага.       Сама деревня, когда он ступил в нее, была тихой. Он видел людей, но они ходили тихо, он видел рабочих, но они работали тихо, он видел открытые двери пекарен и кузниц, но запахи и звуки были тихими. И дым из труб шел тихо, и повозки ехали тихо, и лошади фыркали тихо, и куры да индюки расхаживали в тишине, и свиньи тихо лежали в грязи, и ветер не издавал ни шепотка, и воздух как бы растворял все звуки, тоже тихий.       Неподалеку от главной улицы Соуп увидел двух мужчин, которые чинили забор. Увидев его и поняв, что он шел к ним, они прекратили работу и уставились в ответ, утирая пот. Вид их говорил о подозрительности и недружелюбии.       Соуп поздоровался; спросил, дорогу к ближайшей таверне. Он не ел десять дней и знал, что будет есть еще меньше, когда уйдет.       Взгляд одного из мужчин скользнул по его фигуре и задержался на мече, который он носил на поясе. Затем вернулся вверх, чтобы рассмотреть лицо Соупа с большим вниманием.       — Дальше по этой дороге и налево стоит дом портнихи, — сказал мужчина. — Оттуда идти недалеко.       — Спасибо, — искренне ответил Соуп. Он мог бы и не спрашивать, но был полон любопытства и не мог не заговорить.       Мужчина кивнул ему и снова взялся за топор. Второй мужчина, одарив его то ли неприязненным, то ли презрительным взглядом, тоже вернулся к работе. Соуп оставил их и направился к дому портнихи. Это было заметное здание из двух этажей, гораздо больше, чем маленькие дома вокруг, и металлическую вывеску над дверями чистила, встав на табурет, женщина в скромном сером платье. Ее волосы были такими же серыми, и лицо тоже, и выражение на ее лице тоже могло бы быть серым. Увидев Соупа, она опустила тряпку и несколько мгновений озадаченно смотрела на него, пока он не улыбнулся.       — Вы чужой? — спросила она тусклым голосом. Люди в других городах никогда не задавали подобных вопросов. Они могли бы заметить, что он из других земель, но только для того, чтобы подчеркнуть одно из множества различий между собой и им, а также другими путешественниками, приходящими из города в город. Земля, по которой они ходили, была общей, и на ней не существовало своих и чужих.       Здесь, однако, было не так.       — Да, — просто сказал Соуп. — Я ищу таверну.       Должно быть, он выглядел неряшливо в ее глазах. Грязные волосы, одежда, почерневшая от земли, истрепанная сумка и пара ботинок, шнурки на которой пришлось связывать из-за того, что они истерлись и разорвались в нескольких местах.       — Это там, — женщина указала дальше по дороге, не отрывая взгляда от меча Соупа, слишком увлеченная своими мыслями, чтобы дать более подробный ответ.       Соуп поблагодарил и немного подождал, не задаст ли она другого вопроса. Но с той же серостью она продолжала смотреть на него без единого любопытства, лишь с задумчивостью и налетом опасения, поэтому Соуп кивнул и отправился дальше. Часть деревни уходила вверх по холму, и над крышами домов он мог видеть небольшой каменный собор, стоящий на вершине, и множество окон, невыразительно глядящих на него сверху вниз.       Вскоре он отыскал главную площадь, просторную, но такую же запыленную, как и другие дороги. Там был рынок, скромный и какой-то бедный, с молчаливыми людьми за прилавками, и несколько примечательных зданий с вывесками, на одной из которых была изображена кружка пива. Это заставило Соупа слегка ухмыльнуться, и он направился в ту сторону, не обращая внимания на всех, кто смотрел на него, на женщин с корзинами в руках, на курящих мужчин, на торговцев и молодых подмастерьев с метлами и тряпками, на собак, поднимающих головы из теней, где они прятались.       Людей в таверне почти не было, не считая двоих мужчин, играющих в карты за одним из столов, и высокой женщины, которая мыла пол. Все они обернулись, когда Соуп вошел.       — Добрый день, — сказал он.       Мужчина, сидевший лицом к нему, внушительный, как медведь, и такой же лохматый, откинулся на спинку скрипящего стула. Другой мужчина угрюмо молчал, и все в нем было как-то мрачно и неприветливо, брови низко опустились над впалыми глазами, губы тяжело обвисли. Только женщина выглядела невозмутимо.       — Приветствуем, — светлым, но пустым голосом сказала она, хотя в ее глазах был живой ум. — Чем можем помочь?       — Зверски голоден, — пожал плечами Соуп. — Здесь подают мясо?       Она фыркнула, глядя на него так, словно он вылез из ямы. Это был самый близкий к смеху звук, который он слышал от кого-либо здесь, даже если никакого веселья в нем не звучало.       — Еще бы, — женщина отложила метлу и махнула ему, указывая сесть на любое место.       Он попросил самое большое и сытное блюдо и, когда ему принесли тарелку, полную свежего жареного мяса и овощей, он съел все, что было на ней, не глядя, и получил наслаждение, обсасывая каждую косточку. Его пальцы были покрыты жиром, и он облизал их, чувствуя, кроме специй, вкус земли и пыли, которыми наслаждался даже больше, чем мясом. Все это время женщина наблюдала за ним, и карты перестали переходить от одного мужчины к другому, они оставили игру, чтобы, казалось, просто пялиться ему в спину.       Ему было все равно; он был сыт. Он также выпил целую кружку пива несколькими глотками, и оно мягко осело на его языке и горле.       — Долгое путешествие? — спросила женщина, когда его стакан стукнул о деревянную стойку. В ее голосе не было интереса, но был оттенок понимания, как будто она произнесла это лишь для того, чтобы утешить его, как будто он нуждался в утешении.       — В целом? Да, — с весельем отозвался Соуп. — От последней деревни — не такое уж долгое.       — Что чужак забыл здесь? — послышался голос позади, и Соуп обернулся, чтобы увидеть, как мужчина-медведь постукивал уголком своей карты по столу. Другой мужчина, мрачный, продолжал молчаливо смотреть.       — Зашел поесть, — ответил Соуп, указав на тарелку с костями.       — Он знает, зачем ты тут, — сухо сказала женщина. — Он спрашивает, почему.       — Неужели? — Соуп оглядел их пустые лица. В других местах его спрашивали, куда он направлялся. Но, может быть, здесь в этом не было смысла. Человек внутри Дуги либо стремился покинуть ее, либо отправлялся вглубь ее. И если он отправлялся вглубь, то была лишь одна причина. — А почему другие сюда приходят?       — Потому что любопытные дураки, — произнес мужчина-медведь. А затем добавил: — Были такими.       Соуп улыбнулся.       — Да, в каком-то смысле это про меня.       Мужчина-медведь не выглядел ни в коей мере развеселенным или удовлетворенным ответом. Он продолжал смотреть на Соупа в серьезном, но в то же время равнодушном ожидании, как если бы все, что Соуп мог сказать, он уже слышал раньше.       — Вы знаете, зачем я здесь, — Соуп пожал плечами, не снимая со своего лица дружелюбия. — И почему, наверное, тоже, если я не первый. Может быть, лучше расскажете мне истории? Я слышал некоторые, но ни одной от кого-то, кто бывал здесь сам.       — История только в обмен на историю, — возразила женщина, но не слишком настойчиво. Казалось, она на самом деле не хотела ничего о нем слышать.       Неожиданно мрачный мужчина, до этого молчавший, что-то пробурчал.       — Что? — нахмурившись, спросил его мужчина-медведь.       Мрачный мужчина поднял глаза и встретился взглядом с Соупом. У него явно была какая-то болезнь: белки глаз заметно посерели, облепленные красной сетью капилляров. Это объясняло его бледность и худость — в своем пальто он выглядел так, словно завернулся в саван.       — Оставьте мертвеца в покое, — ровно повторил мужчина голосом, в котором едва ли был звук, скорее хрип. — Пусть его истории сгинут вместе с ним.       На этом повисла тишина. Мужчину-медведя и женщину его слова заставили задуматься. Они закрыли рты и замкнулись где-то внутри себя, не глядя на Соупа. Он не расстроился. В конце концов, к этим историям его интерес был не так велик. Ему предстояло увидеть истину своими глазами.       Вместо того, чтобы возражать, он достал из мешка две монеты и оставил их на стойке. Женщина, увидев блеск золота, удивленно раскрыла глаза.       — Спасибо за еду, — сказал он. — У вас здесь есть комнаты?       — Да, конечно, — ответила женщина, смахивая деньги в руку. — Но придется немного подождать. Я приберусь наверху. У нас не так часто бывают гости.       Комнат было всего три, и все они были пустыми, пахнущими пылью и очень скромными. Но он был более чем доволен. Его родной дом превратился в руины, и в своем путешествии он редко мог позволить себе постоялый двор. В городах он спал на старых тряпках вместе с прокаженными возле городских стен или рядом с соборами, которые привлекали к себе нищих, как сладкие фрукты привлекали ос. Тогда он засыпал под кашель, стоны или напевные молитвы и спал так же крепко, как прежде. Иногда он встречал хороших людей, которые угощали его или делили с ним комнату. Но те дни давно остались позади, и он о них не жалел, и не жалел ни о доме, ни о прежней жизни, обратившейся в прах еще до того, как он покинул родные края.       Что оказалось для него удивительным, так это наличие растянутого в углу комнаты гамака вместо кровати. Однако на гамаке лежала, как и на кровати, тонкая комковатая перина из жесткой ткани, гораздо более соблазнительная для его спины, чем холодная земля или кучка гниющих листьев и хвои. Он уснул, держа руку на ноже под подушкой, и его меч стоял в самом углу, хотя он был уверен, что никто не осмелится даже протянуть к нему руку. В конце концов, кроме того, что это было незаконно, никто его не хотел. А если бы хотел, то мог бы пойти попросить.       Соуп был сыт и впервые за много дней дал своему телу отдохнуть. Он спал без сновидений, как будто бы совсем и не спал, а открыл глаза на закате, когда яростная краснота солнца оставляла огненный отпечаток на всей комнате. Окно было открыто, и он мог видеть крыши домов, черные полосы дыма и прорехи в облаках, застилающих небо. Внизу было на удивление шумно, множество голосов звучали в едином звуке жизни — это было самое громкое, что он слышал с тех пор, как оказался в этой деревне.       Конечно, его любопытство было задето, и он спустился вниз. В зале пили и ели как минимум три дюжины людей, и все они замолкли, когда увидели Соупа на лестнице. Соуп увидел среди них женщину, что протирала вывеску в доме портнихи, и двух мужчин, у которых спросил дорогу к таверне. Он знал, что все эти люди здесь из-за него, и не должен был этому удивляться, и все же он так давно путешествовал в одиночестве, что такое внимание не могло не ошеломлять. Следовало насладиться общением, даже если он уже давно не чувствовал в этом нужды.       Но внимание этих людей отличалось от внимания тех, кого он встречал за пределами Дуги. Здесь на него смотрели большими, какими-то пустыми от ожидания глазами, как будто он должен был вот-вот обратиться в пепел или разрезать кого-нибудь пополам. Почти смешно, как пристально за ним наблюдали теперь, хотя многие месяцы до этого момента он ловил на себе лишь мимолетные взгляды тех, кто замечал меч у него на поясе.       Прежде чем Соуп смог поздороваться и прервать эту не то почетную, не то враждебную тишину, из толпы к нему вышел высокий мужчина, чуть полноватый, лысый, но не проявляющий и намека на неприязнь.       — Многие из нас услышали о путешественнике, который сегодня ступил в нашу деревню, и пришли взглянуть на вас своими глазами, — сказал мужчина и протянул большую руку. Соуп, почти не думая, протянул в ответ свою. — Я староста этой деревни. Мое имя Номад.       — Меня зовут Соуп, — с улыбкой сказал Соуп и поднял глаза, чтобы оглядеть собравшихся людей. Когда Номад закончил говорить, все они сделали вид, что вернулись к своим беседам, хотя их косые, полные подозрения взгляды продолжали возвращаться. — Это очень почетно — получить такое приветствие.       — Чужаки здесь редки, — Номад наклонил голову. Он был статным мужчиной, внушающим уважение. Мертвость, что крылась в каждом человеке, которого Соуп успел встретить до сих пор, в нем была заметна меньше всего. Ее прикрывала холодная серьезность.       — Каждый получает такое внимание? — поинтересовался Соуп.       — Я приветствую каждого, — ответил Номад. — Назовете ли вы все остальное приветствием или нет, зависит вас.       Он, казалось, был прекрасно осведомлен о реакции людей на чужака. Соуп рассмеялся. Староста угостил его пивом и пригласил присоединиться к столу, где сидели еще трое мужчин и одна женщина с ребенком, мальчиком не старше семи лет, спокойным и равнодушным настолько, что он казался спящим наяву. Один из мужчин был стариком, одетым в темную робу, и Соуп понял, что он спустился сюда из собора на холме. Другим оказался мужчина-медведь, которого Соуп встретил в этом зале ранее. Третий представился помощником старосты.       — Итак, вы идете к Башне, — сказал староста, не предваряя это высказывание вопросами. — И судя по вашему мечу, вы дали клятву.       — Все это верно, — легко подтвердил Соуп.       — Это благородно, — заметил старик в робе. — Немногие из тех, кто ступал по этим землям, держали путь из-за долга клятвы.       — Почему тогда?       — Любопытные дураки, — многозначительно повторил мужчина-медведь, и Соуп слегка ухмыльнулся.       — Тайны привлекают людей, — сказал старик в робе. — И особенно тех, кто мнит себя героем. Многие, кого я встречал, стоит сказать, оказались разумны и свернули на полпути. Когда человека не держит клятва, он не идет этой дорогой до конца.       — Это разумно, — согласился Соуп, но лишь из вежливости. Если это было разумным, то он был далек от любого, даже самого малейшего проявления разумности.       — Вопрос в том, Соуп, — произнес Номад, — считаете ли вы себя героем?       — Это вряд ли. — Соуп, забавляясь, взглянул на мужчину-медведя. — Я действительно всего лишь любопытный дурак.       — Стоит ли любопытство жизни? — спросил мужчина-медведь.       — Жизнь не стоит любопытства, — ответил Соуп.       Мужчина в робе удивленно приподнял брови. Староста задумчиво покрутил свой стакан с пивом, не то обдумывая эти слова, не то совершенно к ним равнодушный. Женщина продолжала безучастно смотреть в стол, как будто бы совсем не слышала разговора, а ребенок у нее на коленях таращил глаза, ничего не видя.       — Почему люди сворачивали на полпути? — спросил Соуп, не давая молчанию длиться слишком долго. Он подозревал, что иначе бы все замолкли насовсем, сами того не заметив. Местные отчего-то очень чтили тишину, даже неосознанно. — Что заставляло их останавливаться?       — Чем глубже по Дуге, тем сильнее влияние Башни, — ответил старик в робе. — Или того, что в ней обитает. Никто не знает, является ли Башня причиной или следствием.       — И что это за влияние?       — Темное. В основном страх. Он затуманивает разум и навсегда ранит душу. Те, кто возвращается, никогда не те же, кто уходил.       Соуп слышал истории о страхе и о людях, сошедших с ума после одного взгляда на Башню.       — А здесь? — спросил он с осторожностью, ожидая, что услышит в ответ какую-нибудь шутку: «А вы разве не заметили, что здесь?» Но вместо этого глаза этих людей были пусты и смотрели озадаченно, с непониманием. Словно они не задавались и не могли задаться таким вопросом.       — Башня не влияет на эти места, — сказал Номад. — Мы на самом краю Дуги.       Они снова замолчали, как будто не собираясь продолжать разговор, пока тема не сменится. Соуп чуть нахмурился. Но прежде чем он успел заговорить, голос подал помощник старосты.       — Мы не приближаемся к земле.       Старик, мужчина-медведь и Номад одновременно посмотрели на него. Старик моргнул, как бы что-то вспомнив.       — О, да. Мы стараемся держаться как можно дальше от земли. Иначе, скорее всего, умрем. Но разве это не обычно для всех? В земле — смерть.       Он спрашивал, казалось, из вежливости, нисколько не интересуясь ответом, уверенный, что множество людей во множестве городов думали то же, что и он. Староста молчал, как если бы разговор не продолжался. Мужчина-медведь ничего не добавлял, просто смотрел на Соупа с тем же ожиданием, с которым смотрели на него все люди в этой деревне.       Соуп наклонил голову.       — Поэтому вы спите в гамаках, а не на кроватях?       Помощник старосты вздрогнул.       — Вы знаете, как легко кровати становятся гробами? — вкрадчиво поинтересовался старик, словно любое объяснение было излишним. — Мы хороним мертвецов в земле. Следует держаться как можно дальше от всего, что сближает нас с мертвыми.       — Значит, если я лягу на кровать, — произнес Соуп, — я умру?       — Вполне вероятно, — подтвердил старик.       — Уж точно с большей вероятностью, чем на гамаке, — угрюмо добавил мужчина-медведь.       — А как насчет урожая? — спросил Соуп. — Овощи зреют в земле.       — Мы употребляем их только спустя значительное время после того, как вскопаем землю, — объяснил старик. — Это часть ритуала очищения.       — Что за ритуал очищения?       — Омовение, осушение, выдержка — три этапа, позволяющие избавиться от смертного духа в урожае.       — По пути сюда я видел сады орешника. Если дерево растет из земли, как вы тогда едите его плоды?       Старик, да и прочие присутствующие, взглянули на него, как на малыша, спрашивающего о незначительной ерунде. Они не смеялись над ним, но явно не понимали его глупости в таких, казалось бы, очевидных вопросах.       — Всякое дерево растет вверх, потому что в воздухе — жизнь, а в земле — смерть. Стремясь к небесам, дерево избавляется от скверны смерти и обрастает листьями и плодами. Это плоды жизни, а не смерти. Поэтому и пригодны в пищу.       — Звучит здраво, — Соуп улыбнулся, желая успокоить их подозрения. Ему все-таки не было никакого дела до того, как зрели плоды и росли деревья.       Когда этот разговор остался позади, староста принес еще пива и принялся знакомить Соупа с самыми разными людьми, которые собрались в таверне. Он узнал кузнеца, архивариуса, швею, двух самых сильных охотников и дубильщика кожи, и все они пожимали ему руку с одинаково невыразительными лицами. Можно было подумать, им не было никакого дела до случайного человека, который забрел в их город, и все же они продолжали смотреть на него, как на достопримечательность, внезапно возникшую посреди площади. Но Соуп был доволен и такой компанией. Он рассказал несколько историй из первых дней своего путешествия: о мужчине, который попросил его зарыть в лесу загадочный мешок, утверждая, что плату он сможет достать только с достаточной храбростью — и он достал, потому что пять монет лежали во рту отрубленной головы, которую в этот мешок засунули; или о молодой свечнице, которую он встретил среди паломников, — она была так привлечена одним монахом, что подарила ему свечу, сделанную из воска и собранных ею по дороге полевых трав. От запаха этой свечи весь он покрылся нарывами и вскоре умер, а саму свечку вдруг захотели приобрести некоторые другие паломники и те встреченные по пути люди, кто об этой истории слышал. Свечница в конце концов обогатилась, хотя и не без того, чтобы за ней охотились, как за ведьмой.       Соуп любил рассказывать истории. Когда-то он придумывал их для своих сестер. Они бы сидели все вместе на старых бревнах, застеленных тряпками, смотрели бы на бабочек и шмелей в траве, и очередная глупая фантастическая история текла бы между ними. Со временем, когда тянулись и тянулись одинокие дни путешествия, когда группы паломников и ночлежки под городскими воротами остались в прошлом, он перестал нуждаться в слушателях.       Так что в какой-то момент он даже забыл, что говорил перед целой толпой. Но люди необыкновенно оживились от его историй, и он даже слышал смех где-то в углу. Жители деревни вдруг перестали быть мертвыми и просили у него больше историй, задавали самые разные вопросы, интересовались, останется ли он и на следующий день, не зайдет ли он в их лавку или магазинчик. Соуп чувствовал себя непривычно польщенным вниманием, хотя оно и не касалось его так, как прежде. Он знал, что вскоре снова встанет на путь и останется один, и это одиночество не обижало и не беспокоило его. Оно сроднилось с ним, как человек, родившись, сроднился с воздухом. И, может быть, в этом родстве было что-то наследственное, доставшееся ему от матери, которая когда-то скиталась и нищенствовала, прежде чем нашла дом и дала своим детям появиться на свет.       Солнце давно село, сумерки сменились тьмой, а тьма — покровом лунного света. Затем, когда и луну затмили густые облака, веселье затихло и люди начали прощаться друг с другом. Соуп снова пожал множество рук, но, когда собирался подняться наверх, заметил уже знакомую женщину с ребенком, жену старосты. Она смотрела на него, пока все вокруг уходили, и ее изможденного лица не коснулось общее веселье.       — Что-то случилось? — спросил Соуп, задерживаясь перед лестницей.       Она пристально смотрела на него, и он не мог понять, выражал ли ее взгляд страдание или осуждение.       — Вы действительно необыкновенный человек, — произнесла она.       Соуп улыбнулся.       — Это не так. Но спасибо.       — Здесь никто никогда не смеется, — сказала женщина. — Люди почти не разговаривают друг с другом. — Она смотрела, и теперь он видел, что она ждала. Но не так, как другие. Она ждала, что он поймет. — Вы спрашивали о Башне. Это из-за нее.       Соуп наклонил голову.       — Я догадался.       Женщина опустила глаза.       — Вы хотели смеяться, когда вам рассказали о земле. Я видела. Может быть, это смешно для того, кто родился вне Дуги. Но здесь, если вы уснете на полу, к утру вы умрете.       — Я вовсе не хотел обидеть вас.       — Мне не обидно. Никому из нас. Вы чужак, и вы все равно скоро уйдете. Никому на самом деле нет дела до того, что вы скажете. Я просто хотела предупредить вас, потому что, кажется, вы хороший человек. — Она положила руку на плечо мальчика. — Это мой сын. Я родила его, лежа под деревом в садах.       Соуп снова посмотрел на мальчика. У него были прозрачные рыбьи глаза, редкие светлые волосы и лицо без изъянов. Он не был ни худ, ни низок и казался совершенно обыкновенным, но не проявлял никаких признаков любопытства к внешнему миру.       — Он здоров?       — Он не видит, не слышит и не чувствует вкуса. Мне повезло, что он умеет ходить и у него есть язык. Но он не говорит и не двигается. Он почти мертв. И все потому, что я родила его на земле.       Она говорила с удивительным равнодушием, без сожаления и не для того, чтобы вызвать сочувствие.       — Мне жаль, — тем не менее, сказал Соуп.       Женщина только пусто взглянула на него, как будто слова, которые он произнес, были на другом языке.       — Будьте осторожны в вашем путешествии, — сказала она на прощание и отвернулась, чтобы уйти. Ребенок плелся за ней, неуклюже перебирая ногами.       Люди здесь мыслили особенным образом, понял Соуп, поднимаясь наверх, к своей скромной комнате. Они на каком-то глубинном, бессознательном уровне отрицали все, что противоречило их представлениям о естественной жизни. Эта женщина совсем не считала своего ребенка жертвой и не жалела о том, каким он родился. Потому что смерть для нее жила в земле, и так было задумано природой, и ее сын родился именно таким, каким должен был родиться по законам природы.       Это должно было показаться ужасным. Но Соуп видел много ужасов. Все, что он испытывал, это немного любопытства к тому, какие еще ужасы он мог встретить на земле.       Его сон напоминал глубокую тьму. А потом взошло солнце, и он открыл глаза, как открывал их каждое утро, каким бы это утро ни было — торжество, или потеря, или спокойствие, или ничто. Когда он спустился в таверну, женщина, владелица, уже ожидала за стойкой и предложила ему завтрак.       — Я уже собрала для вас припасы, как вы просили, — сказала она, наблюдая, как он поглощал жареные яйца. В них не было никакого вкуса, и все же лучшей еды он не увидел бы в ближайшие дни. Жизнь, и особенно месяцы путешествия, научила его наслаждаться малым и не требовать большего. Он нашел бы спокойствие, даже если бы шел по человеческим костям и пил кровь вместо воды.       — Спасибо, — с набитым ртом сказал он, мельком замечая, что она рассматривала его меч. Если бы она спросила, он мог бы дать его ей. Но она не спрашивала, и это было к лучшему.       Неожиданно кто-то вошел — дверь отворили с такой силой, что она ударилась о стену. Соуп обернулся и увидел на пороге мужчину-медведя. Стоя он казался еще более внушительным и косматым, чем когда сидел за столом и поигрывал в карты. Его взгляд был все таким же тяжелым и пытливым, как грубый толчок в грудь, но теперь Соуп мог заметить окаменелость в его крупных чертах, холодность старых гранитных плит.       — Полегче с дверями, — сухо произнесла женщина.       — Тебя хочет видеть староста, — коротко сказал мужчина-медведь Соупу.       Снаружи раздался громкий женский плач, почти надрывный. Соуп отодвинул тарелку, поднялся со стула и вышел из таверны следом за мужчиной-медведем. На площади стоял староста, статный, как и прошлым вечером, и такой же серьезный, а возле него на коленях сидела женщина и безутешно рыдала. Иногда ее голос срывался, и звук ее отчаяния просто тянулся, как мычание нечисти из могилы. Вокруг уже собрались люди, но они застыли по краям улицы, как безмолвные фигуры, и просто смотрели большими равнодушными глазами, полными все того же неясного ожидания. Торговцы смотрели. Из-за дверей домов кто-то наблюдал. В окнах можно было различить очертания лиц.       Соуп огляделся и, наконец, спросил, в чем дело.       — Вы должны покинуть нашу деревню, — сказал Номад. Его голос звучал холодно и дипломатично, без лишней эмоции. Прошлым вечером Соуп принял это за признак жизни в нем. Но это была лишь разновидность той болезни, которую носил в себе каждый житель этого места.       — Хорошо, — ответил Соуп.       — Немедленно, — подчеркнул Номад. — У нас давно не было чужаков. Это наша вина, что мы забываем, каковы могут быть последствия.       Женщина, дрожа, подняла глаза, и Соуп узнал в ней ту, которую он видел вчера на окраине деревни. Ту, которая сидела на крыльце и присматривала за своими детьми, глядя на него, как будто он был огнем, научившимся ходить.       Ее лицо было искривлено в гримасе боли и горя, щеки и губы покраснели, а глаза водянисто сияли от слез. Это было такое чистое, искреннее, незамутненное чувство, казалось бы, не способное существовать в этом тихом месте, полном мертвецов, что Соуп невольно увидел в нем красоту.       — Ее дочь зарыла себя в землю, — сказал Номад. Женщина закрыла глаза и взвыла, пряча лицо в руках. — Сама, своими собственными руками.       У них не было объяснения, почему. И у Соупа тоже. Но и он, и они знали, что некоторые вещи не нуждались в объяснении.       — Я понимаю, — произнес Соуп, глядя на женщину.       Та взмолилась:       — Пожалуйста, уходите. Прошу вас, уходите отсюда. Прочь!       В тишине, которой была наполнена деревня, ее крики и плач казались пронзительными. Они нарушали какой-то естественный порядок, царящий в этих землях годами. Все, что люди могли сделать в ответ на это нарушение, так это еще более затихнуть и замереть, пережидая, надеясь, что мир вернется к своему привычному виду.       Соуп вернулся в таверну и поднялся по лестнице наверх. В единственной открытой комнате он взял свою старую сумку, а затем покинул это место. Вероятно, навсегда. На улице он прошел мимо мужчины-медведя, мимо старосты, мимо женщины, которая затихла и только пустыми глазами смотрела в землю. Прошел через площадь, прошел по пустым улицам, поднялся на холм и прошел мимо каменного собора, что все еще наблюдал за ним равнодушными серыми окнами.       Он ушел в лес и продолжил свой путь к Башне.