ghost tower

      Чем дальше он шел, тем реже становился лес. Долина, которая казалась живой и цветущей, хотя и мрачной, обретала все больше и больше признаков запустения, загнивания. Деревья теряли свою листву. Ржавая трава приклонила к земле свои тонкие ростки. Все чаще встречались болота, и воздух был влажным и пахучим, мшистые кочки то и дело проваливались под ногами, и ему долго приходилось искать верный путь, рискуя по неосторожности провалиться в густую воду по пояс.       Он спал на мху в тишине, без голосов птиц и стрекота насекомых. Только спустя неделю своего путешествия по Дуге он заметил, насколько плотной была тишина, как будто, если бы он крикнул, его голос тут же поглотила бы неведомая сила. В долгие дни одиночества он воспитал в себе привычку напевать под нос и бормотать вслух, чтобы проверять, был ли он еще жив или, возможно, видел сон. Ему не было ни одиноко, ни скучно, ни тоскливо, и поэтому он думал, что в любой момент мог умереть и сам того не заметить. Однажды, настолько давно, что он и не вспомнил бы, когда именно, он шел, глядя себе под ноги, и уснул, и ему снилось, что он шел. Смерть, он полагал, могла бы прийти к нему так же; очень похожая на жизнь.       Его голос не разрывал и не портил тишину, а сливался с ней самым красивым образом. Он наслаждался бы этим дольше, если бы не берег силы для путешествия. Иногда, особенно в моменты сильного голода и истощения, такие простые вещи, как ходьба и поиск пути, могли убить его тело. Все, что ему оставалось, это сохранять силы, когда он мог.       На десятый день после того, как он покинул деревню, среди холмов появился ручей. Соуп позволил себе отдохнуть возле него дольше, чем обычно, умыл грязь с лица, почистил одежду и напился. Последние три дня он обходился без воды, и его тело приветствовало влагу с большим наслаждением. Клятва не дала бы ему так быстро умереть от чего-то настолько незначительного, как голод и жажда, но это не мешало его животу болеть от голода, а горлу и языку пересыхать от жажды. Тело оставалось телом вне зависимости от того, какая сила удерживала в нем жизнь.       Через пять дней пути вдоль ручья он заметил маленькое озеро, а вокруг озера — поселение. С одной стороны оно было окружено высокими горами, а с другой, за небольшим бурым лесом, виднелась пустошь. Озеро сияло белизной подобно кристаллу, но по пути к поселению, попробовав воду, Соуп почувствовал в ней странный привкус, отдаленно знакомый, но все же не до конца узнаваемый. Он решил, что пить оттуда не следовало, если он не хотел провести часы в мучениях от того, что его организм пытался переварить какую-то грязь, обитающую в озере.       До поселения он добрался ранним серым утром. На окраине стояли полуразрушенные заброшенные домики, пустые загоны и голые огороженные пастбища, но само поселение оказалось гораздо более оживленным, чем показалось сперва. Первое, что он услышал — это песня, исполняемая в несколько голосов. Высокие ноты почти сотрясали воздух и вились над крышами и между домов. А дома были причудливые, все стоящие в такой тесноте, что могли бы быть одним огромным домом, а не несколькими отдельными, но при этом каждый своей высоты и своего окраса, так что отличить один от другого было очень легко. Во всей здешней архитектуре с первого взгляда угадывалась какая-то небрежность и в то же время вычурность, совершенно не похожая ни на что другое, неповторимая и потому в какой-то степени кажущаяся привлекательной. Сначала Соуп хотел посмеяться над нелепыми, такими яркими и глуповатыми домиками, но затем, незаметно, они очаровали его.       Под одной из крыш сидели на скамье две женщины и двое мужчин. Они громко пели, не замечая ничего вокруг, раскачиваясь от веселья, не стесняясь своих голосов. Резкими звуками играла гармонь, стучали пятки по земле, одна из женщин хлопала в ладоши.       Соуп давно не видел чего-то столь оживленного и невольно улыбнулся, наблюдая за людьми, самозабвенно отдающимися развлечению. В последний раз он слышал музыку далеко за пределами Дуги. Возможно, в тех больших городах, которые лежали на другом конце света. Хотя то, как исполняли песню здешние, значительно отличалось от любого другого исполнения. Это было почти дико.       — Посмотрите, кто это здесь! — вдруг взвизгнул женский голос, и музыка затихла. Одна из женщин указала на Соупа пальцем, широко раскрыв глаза. — Это незнакомец!       Соуп поздоровался, и оба мужчины тут же приветственно протянули ему руки. Лица у них были почти одинаковыми — блестящие весельем глаза, бледные, почти бескровные даже после напряженного пения лица и губы, некоторая костлявость.       — Нечасто у нас здесь бывают незнакомцы, — сказал один из них. — Прямо замечательный день.       — Садитесь, садитесь, — торопливо позвала женщина, что указывала на него пальцем, подталкивая при этом мужчину справа от нее. — Расскажите, кто вы и как вас зовут.       Мужчина охотно подвинулся, и несколько рук втянули Соупа на скамейку.       — Меня зовут Соуп, — сказал он, позабавленный. — Я иду к Башне.       — Ну конечно, конечно, — сказал подвинувшийся мужчина. У него были густые усы и неровно выбритый подбородок. — У вас есть меч, это значит, что вы направляетесь к Башне. Как мы могли бы не заметить меч?       И он небрежно похлопал по ножнам. Улыбаясь, Соуп снял с пояса меч и поставил его между ног, вне досягаемости чужих рук. Это, впрочем, никого не обидело.       — Надо рассказать Мессии! — заметила вторая женщина и сказала Соупу: — Он будет рад узнать, что в наших местах оказался кто-то новый.       — Кто такой Мессия? — спросил Соуп.       — Наш главный, — сказал мужчина-гармонист. Он смотрел на Соупа, но как будто бы не мог толком разглядеть. Его взгляд то и дело скользил, а затем возвращался, и казалось, что это требовало от него больших усилий. — Всем здесь заправляет, все решает. Мы ему доверяем все. Даже наши кости!       Все рассмеялись.       — Точно, точно! Даже наши кости!       — Хорошо как сказал!       И Соуп неожиданно понял — они были пьяны. В каждом движении, гораздо более размашистом и широком, чем было необходимо, в каждой истерично высокой ноте голосов, в каждом торопливо повторенном слове, в каждой запинке, в каждом блестящем глазу — был хмель.       Однако он не успел обдумать это. Несколько рук снова подняли его на ноги, и он, окруженный этими людьми с обеих сторон, направился вниз по узкой улице.       — Куда мы идем? — спросил он.       — К Мессии, вы что, не слышали, Соуп? — первая женщина обхватила его руку.       — Вы, наверное, давно не пили, — сказал мужчина с усами. — У нас тут все открыто день и ночь. Хотите выпить — пожалуйста. Срочно нужно починить сапоги или зашить одежду? На здоровье! Вздумали судиться с соседом? Наше собрание всегда готово откликнуться на любую жалобу! У нас тут есть замечательный чистильщик башмаков, всегда натирает обувь до блеска и бесплатно, в любое время суток можно отыскать его на обычном месте, если только он не пошел выпить.       — Очень удобно, — согласился Соуп. — Есть ли у вас здесь место, где можно переночевать?       Они все шли к нему близко, почти тесно; так что он хорошо почувствовал, как резко они от него отстранились при этих словах. Словно он вдруг сказал, что был смертельно болен заразной болезнью.       — Можно что?! — растерянно, как-то даже испуганно воскликнул усатый мужчина.       — Он имел в виду, — поспешно сказал мужчина-гармонист, — места, места, где можно посидеть выпить ночью. Не так ли? — спросил он у Соупа и, не дожидаясь ответа, продолжил, кивая головой: — У нас, конечно, есть такие места. Почти каждое место — такое место!       — Уф, — вздохнула вторая женщина.       — Но пока что пойдемте к Мессии, — сказал усатый мужчина. — Он уж придумает, куда вам пойти и что делать. Найдет для вас место. Он очень занятой человек, постоянно что-то организовывает. Без него бы мы ходили из стороны в сторону, не зная, чем себя занять.       — И он холост! — заметила первая женщина.       Казалось, они были довольны тем, что говорили между собой, подхватывая друг за другом слова. Соуп не мог решить, повезло ли ему встретить прежде всех вдрызг пьяных людей, или это была неудача. Так или иначе они, похоже, вели его к местному старосте, и его это вполне устраивало.       Вскоре линия домов оборвалась и впереди показался берег озера, заросший высокой травой. Вдоль берега друг за другом шли люди, неся в руках деревянные ведра. Все эти люди были странно бледные и исхудалые, но выполняли работу без особой усталости или тоски. Длинной линией они шагали до самых деревянных ступеней, поднимались вверх и шли дальше по дороге, что вела в другую часть поселения. Соуп ожидал, что в ведрах они несли добычу — рыбу, может быть, раков или мидий, но когда он, проходя мимо, заглянул в одно из ведер, то увидел там лишь воду. В свою очередь все мужчины и женщины, одинаково участвующие в этой странной работе, одаривали его заинтересованными взглядами и охотно здоровались. Это всеобщее дружелюбие было так необычно, что ему не оставалось ничего, кроме как приветствовать всех в ответ.       — Ах, вот и он, — сказала первая женщина, указывая на единственного человека, неподвижно стоящего посреди берега и наблюдающего за процессией. — Мессия!       Ее певучий крик взмыл в воздух, как птица, кренящаяся от сокрушительного потока ветра. Что-то изначально нездоровое, какое-то увечие, несовершенство было в этом звуке. Соуп подумал о том, как красиво мог бы звучать ее голос, если бы она была менее одурманена.       Мужчина на берегу обернулся. Он был высоким, жилистым и широкоплечим; молодым, не старше самого Соупа. Его светлые волосы вились за ушами, а красивое лицо с твердыми, уверенными чертами выражало веселье. Завидев их, он широко улыбнулся и помахал рукой.       — Мессия, ты не поверишь, кого мы встретили! — воскликнула вторая женщина. — Это незнакомец!       — Путешественник, — приветственно произнес Мессия, глядя на Соупа глазами, морщинистыми от улыбки. — Как это необычно здесь, в нашем заброшенном уголке мира, который находят только самые редкие и отчаянные храбрецы.       Широким жестом он описал поселение, и озеро, и горы, и пустоши. Его голос тянулся, поднимался и опускался подобно неровным холмам и беспокойным волнам. Он тоже был пьян.       — Как мне следует тебя называть, путешественник? — спросил Мессия.       Тут же мужчины и женщины, что окружали их, заговорили:       — Соуп! Его зовут Соуп! Он идет к Башне!       — Тихо! — приказал Мессия, вскинув руку. — Я спросил гостя. Дайте ему представиться.       Соуп встречал множество странных людей, чье поведение никак поддавалось здравому смыслу. Среди них были и пьяницы, гораздо более несносные и опасные, чем любой из местных. И все же те, кого он встретил здесь, были самыми странными и самыми пьяными. Просто потому, что все они казались удивительно одинаковыми: одинаково пьяными и одинаково странными.       Соуп, как всегда лишь любопытный, просто улыбнулся и сказал:       — Как вам и сказали, мое имя Соуп. Я иду к Башне.       — Башня, Башня, — Мессия покачал головой. — Невероятно, как она притягивает людей. Впрочем, мой друг, вам будет интересно — у нас здесь живет несколько человек, как вы, которые когда-то хотели добраться до Башни, но решили остаться. Я обязательно, непременно познакомлю вас с ними. Нет, я познакомлю вас со всеми. У нас здесь почти не бывает новых лиц, все невероятно обрадуются. Пойдемте, пойдемте. Вы наверняка умираете от жажды. Мы вас угостим лучшим, что у нас есть.       Он направился вверх по берегу, туда, где скрылась вереница людей с ведрами, и махнул рукой, прося следовать за ним. Соуп так и поступил, сопровождаемый любопытными мужчинами и женщинами, которые, казалось, были искренне довольны тем, что шли за ним повсюду.       — Эти люди, о которых вы говорили, — произнес Соуп, поднимаясь по деревянным ступеням. — Путешественники. Почему они отказались от пути?       — Понимаете, Соуп, когда вы живете далеко-далеко отсюда и даже не знаете о том, что существуют такие места, как это, вы не можете по-настоящему понять, что такое Башня. Но потом вы приходите сюда, и романтическая история, которую вы придумали, тлеет и становится пеплом. Люди на самом деле не хотят идти к Башне, но понимают это только здесь. Поэтому остаются — у нас тут хорошее место.       — А те, кто ушел?       — Нашли свой конец. Никто не видел их — наверное, даже боги, которым они принесли свои клятвы. Ну и чем же хороша такая судьба? Нет, гораздо больше мне по душе тот человек, который умеет вовремя оставить неверную дорогу.       Улицы расширились и разрослись. Соуп увидел возвышающуюся над крышами деревянную башню, украшенную прекрасной резьбой. На этой башне висел колокол — возможно, это место заменяло для жителей собор. Хотя он не слышал ни единого звона, несмотря на то, что солнце наверняка уже высоко поднялось над горизонтом, даже если из-за мрачных туч его не было видно.       — Как вам наша прекрасная деревушка? — поинтересовался Мессия, приветственно взмахивая рукой, когда кто-то из жителей окликал его. Соуп заметил, что ни в одном из домов не было дверей. Их внутренности зияли; не то в приглашении, не то в демонстрации.       — Все очень приветливы, — ответил Соуп и услышал, как позади мягко вздохнули женщины. — Приятно получить такой теплый прием.       — А как возможно иначе? — удивился Мессия. — Кем надо быть, чтобы встретить гостя враждебно? Мы, скромные жители дальних земель, не можем позволить себе такой грубости.       Они вышли к перекрестку, посреди которого стояла башня с колоколом. Возле башни тянулся деревянный забор, и вдоль этого забора сидели десять мужчин. Девять были мертвы и находились в разной степени разложения — самые крайние более напоминали скелеты, обтянутые серой кожей и покрытые червями. Живой был старик; он сидел, обхватив руками худые колени, и над ним уже жужжали мухи, словно не желая дожидаться его смерти.       Он поднял глаза, и Соуп понял: каким бы мертвым его ни считали мухи, этот мужчина не собирался умирать в ближайшее время. Его взгляд был мрачным, враждебным, и эта враждебность наполняла его какой-то жизненной силой.       — А, не обращайте внимания, — сказал Мессия, отвлекая Соупа от наблюдения за стариком.       — Кто это такие? — спросил Соуп.       — Изгои. Нет, нет, мой друг, не думайте, что это мы их изгнали. Зачем бы нам? Эти люди сами назвались изгоями. И мы держим их вовсе не показательности ради. Они сами выбрали это место и пришли туда умирать. Когда умрет последний, мы просто выроем для них общую могилу.       — Зачем кому-то называться изгоем в таком приятном месте? — изобразив улыбку, поинтересовался Соуп.       — Вы путешествовали по миру, Соуп, верно я говорю?       — Верно.       — Вы многое повидали. И наверняка убедились, что в мире не обнаружится такого, чтобы все люди были счастливы уживаться друг с другом по общим правилам. Большинство найдет способ существовать сообща, потому что такова естественная природа человека, который никогда не был один, а всегда, с самого своего начала пребывал среди других таких же, как он. Но будут и такие, которые откажутся от установленных порядков и традиций. Они слабы, потому что одиноки, и ничего не смогут противопоставить общине. Каков у них выбор и что может сделать для них община? Мы позволили им изгнать себя, лечь здесь, у всех на виду, и умереть. Они могли бы считать это вызовом нам, счастливым людям, но мы снисходительны к ним, как родители к упрямым детям.       Сначала он говорил текуче и неровно, но чем больше слов появлялось у него на языке, тем сложнее ему становилось произносить их, и в конце концов свои мысли он начал выражать с большим старанием. Соуп наблюдал за этим терпеливо, с отстраненным любопытством. В доводах Мессии прослеживалась логика, и все же они были не совсем здравыми. Возможно, это было еще одно искажение, которое накладывала на людей Башня.       — Какие же традиции заставили этих людей предпочесть смерть? — спросил Соуп.       — Может быть, — неожиданно громким голосом сказал Мессия, как бы продолжая разговор с самим собой, — дело не в традициях, а в смерти. Может быть, смерть привлекает больше, чем любые традиции, хорошие или плохие.       — Может быть, — ответил Соуп, хотя не был уверен, что Мессия слышал его. Однако тот повернулся к нему с прежней широкой улыбкой, как будто приколотой к его лицу.       — Идемте, я обещал вам выпить.       Он проводил Соупа к одному из домов на перекрестке и предложил войти. Внутри было просторно, как в зале таверны, но в то же время это была не таверна и не жилой дом. Вокруг стояло множество стульев, но не было ни одного стола. Самый дальний угол прикрывала плотная ткань, натянутая на веревку. За ней Соуп разглядел кухню: печь и сложенную посуду.       Оттуда же появилась незнакомая женщина с такими большими глазами, что они, казалось, могли выпасть из глазниц. Ее рот приоткрылся, и она чуть пошатнулась, сделав к ним шаг.       — Мессия, — пьяно пробормотала она. — Какая замечательная встреча. Мне только что принесли нектар. Заходи, присаживайся.       — Ты будешь приятно удивлена, когда увидишь, кого я привел. Это Соуп. Он путешественник.       Женщина попыталась посмотреть на него, но ее взгляд ускользал куда-то мимо Соупа.       — Действительно приятный сюрприз! — воскликнула она как-то пусто, как если бы ей сказали, что где-то на другом конце мира пошел дождь из золота. — Я принесу выпить.       Двое мужчин и две женщины, что все это время следовали за Соупом и Мессией, удобно расположились на стульях. Соуп последовал их примеру. Мессия сел последним.       Женщина вновь исчезла на кухне, а затем вернулась с ведром в руках и опустила его на пол. Это было одно из тех ведер, которые несли люди на берегу. Женщина принесла деревянные стаканы, черпаком налила в них воды из ведра и с почтением протянула каждому. Соуп испытал небольшое облегчение — он ожидал, учитывая обещания и общее впечатление, что ему дадут крепкое вино, которое он не любил. Но потом он сделал глоток и понял, что это была вода из озера. А вкус в ней, ранее показавшийся ему знакомым, был алкоголем.       Все вокруг него залпом выпили из своих стаканов. Тогда женщина с большими глазами принялась наливать еще. Она недоуменно взглянула на полный стакан Соупа.       — Что же вы не пьете? — спросил Мессия.       — Это вода из озера, но у нее странный вкус, — сказал Соуп.       Мужчина-гармонист несдержанно фыркнул, и одна из женщин прикрыла рот от смеха.       — Это нектар, — глядя на него с хитрой насмешкой, как на ребенка, ответил Мессия. — И он не из озера, а из источника. Откуда вы родом, Соуп? Неужели целый мир, из которого вы пришли к нам, таков? Ну же, пейте.       Соуп, морщась, выпил. Вкус был неприятным, но быстро растворялся на языке, не давая ни утоления жажды, ни насыщения, ни удовлетворения. Зрение на мгновение исказилось, но он моргнул, и все вновь стало ясным и четким. Он остался прежнего мнения — не следовало пить эту воду… этот нектар.       — Значит, все здесь ходят к источнику, чтобы набрать нектар? — спросил он, пока женщина наполняла стаканы.       — Это наша основная работа, — ответил усатый мужчина, с удовольствием смакуя нектар. Его губы шлепали, а усы изгибались. — Господин Мессия распределил нас на группы, и каждая группа работает в свою смену.       — Нет ничего тяжелее, чем носить нектар, — заявила женщина, одна из двух. Соуп перестал различать их.       — Почему?       — Потому что люди, наклоняющиеся над нектаром, — с улыбкой ответил Мессия, — сталкиваются с самым страшным испытанием. Чтобы наполнить ведро, им приходится смотреть на свое отражение.       — Что такого ужасного в отражении? — поинтересовался Соуп.       Все взглянули на него с таким выразительным недоумением, какое Соуп видел только у актеров, что играли среди торговых площадей.       — Что значит — что такого? — заикнулся усатый мужчина.       — Вы когда-нибудь видели свое отражение? — спросил Мессия.       — Конечно.       Кто-то ахнул. Женщина с большими глазами прикрыла рот рукой, хотя была настолько пьяна, что вряд ли по-настоящему видела и слышала кого-либо из присутствующих.       — Разве это не ужасно? — спросила какая-то из двух одинаковых женщин.       — Не для меня, — ответил Соуп.       — Значит, вы не видели настоящего отражения, — сказал Мессия. — Иначе никогда бы больше не захотели смотреть на себя. Пьем!       И все выпили. Соуп не стал, но затем Мессия, проглотив нектар и утерев рот рукой, посмотрел на него и приказал:       — Пейте.       Соуп сделал несколько глотков. Прежде чем он оторвал стакан ото рта, Мессия продолжил:       — Вы хотите оскорбить наше гостеприимство?       И Соуп допил до дна. Голова закружилась, и ему пришлось ненадолго закрыть глаза. Когда он открыл их, то людей вокруг стало гораздо больше, и все они что-то говорили. Он едва ли сумел сосчитать их из-за того, как помутилось сознание, а их голоса сливались в единый ничего не значащий шум. Все они сидели на стульях и заинтригованно рассматривали его между беседами, а женщина с большими глазами наполняла их стаканы.       — У вас здесь есть еда? — спросил Соуп у мужчины, что сидел рядом с ним.       — Что-что? — переспросил тот, едва не крича. — Что такое еда?       — Нам не нужна еда! Мы можем пить, и пить, и пить, и будем жить сколько угодно!       — Давайте, выпейте еще, Соуп!       Кто-то направил его стакан к губам, и ему пришлось пить, пока тот не опустеет.       — Но как можно… выжить без еды? — еле ворочая языком, спросил Соуп.       — Очень легко, — ответил голос Мессии. — Зачем еда, когда есть нектар? Он нас полностью насыщает. Страшно подумать, что люди в этом мире действительно могут выкапывать из земли какие-то плоды и класть их в рот!       — И спать! — добавил кто-то в ужасе.       — Нам не нужен сон, — сказал Мессия Соупу. Соуп мог разглядеть лишь его искривленные, плывущие в пространстве очертания. — Сны — это темнота. А темнота — это смерть. Мы выпиваем и можем никогда не закрывать глаз. Выпьем!       И они выпили.       Соуп не успевал задуматься ни над чем из того, что ему говорили. Люди здоровались с ним, тянулись, чтобы прикоснуться к нему, улыбались ему, были громкими и неуклюжими, что вызывало еще больше смеха, и вокруг прозвучало так много имен, что Соуп ни одно не сумел запомнить. Лица у всех были одинаковыми, отличались только бороды, усы или цвет глаз, но и его Соуп не смог распознать после нескольких стаканов. Цвета сливались в единый цвет, голоса — в единый голос, и это единство, собирающее что-то столь непохожее, как мужское и женское, громкое и тихое, смех и плач, казалось слишком тяжелым для осознания, поэтому Соуп просто пропускал всю эту сложность мимо глаз и ушей, позволяя ей существовать, нисколько ее не обдумывая.       Его просили рассказать истории — о том, откуда он родом, о том, как он встал на путь и как путешествовал, и он рассказал. О великой войне, пожаре, уничтожающем все и вся, о предательстве и любви, о трагической смерти, достойной самых искусных баллад и самого высокого слога. Рассказал и о Гринче, что обыграл лорда в карты и был повешен, и о Сэндмене, что принял пять стрел за пятерых воров, которых называл своей семьей, и о Фросте, что вытащил Соупа из ямы мертвецов, а потом исчез, словно его никогда и не было. Он говорил, и говорил, и говорил, даже когда его рот не мог произносить правильных слов и речь обратилась в поток неуклюже сложенных звуков. Но все вокруг понимали его, гоготали и плакали над каждой шуткой, восклицали от волнения в особенно напряженные моменты. Соуп совершенно забыл о пространстве и времени. Он только говорил, и пил, и наслаждался тем, что говорил и пил. Весь он обратился в разговор и наслаждение, от макушки до кончиков пальцев. Как иначе он мог объяснить, что уже не чувствовал ни текстуры деревянного пола, ни острой грани стакана, ни вязкости нектара на языке, ни тепла, ни холода — только одно наслаждение, заменившее все остальное.       Потом Мессия, обнимая его за плечи, произнес:       — Мой друг, я обещал познакомить тебя с одним из нас, путешественником, окончившим здесь свой путь. Вот и он.       Соуп поднял глаза, но мир был так искажен, что он не видел ни лица, ни одежды, ни даже фигуры человека, которого ему представили. Только голос:       — Как радостно увидеть здесь такого же, как я! Давайте выпьем за это!       Стакан Соупа никогда не пустел, даже спустя множество глотков, и он уже не задумывался о необходимости наполнить его. Но прежде чем он выпил, ему на ум пришел вопрос, который он хотел задать не так давно. Может быть, несколько часов назад. Или дней. Он совершенно не знал, сколько времени прошло. Ни усталости, ни голода, ни жажды теперь с ним не было.       — Скажите мне, — попросил он, как всегда любопытный, — почему вы захотели увидеть Башню?       Во время своего путешествия он не встречал никого, кто выбрал бы для своего пути то же, что и он. Были те, кто хотел достать огонь со дна Великого Разлома, добыть драконью чешую в Пустыне тысяч дюн, где трупы драконов охранялись невыносимым солнечным пеклом, сухостью и одиночеством. Он видел паломников и убийц, известных рыцарей, воров, еретиков, даже простых крестьян, как он сам, несущих мечи, взятые с алтарей богов. И все же никто из них не шел к Башне. Когда они узнавали о его пути, они называли его безумцем, либо мрачнели, либо смеялись и, конечно, никогда не верили, что он дойдет, хотя и уважали его путь, потому что любой путь был достоин уважения. Люди никогда не отправлялись в путь легкомысленно или без причины.       Он хотел знать, почему кто-то другой выбрал тот же путь, что и он. Какова была их причина. Как боги позволили им. Но незнакомец просто ответил:       — Клянусь, я не помню!       Разочарование отрезвило Соупа. Он моргнул и на мгновение сумел различить черты лица мужчины, что сидел перед ним. Это был исхудавший до костей человек с острыми скулами, обвисшим ртом и глазами, покрытыми бельмами.       — Но я точно помню, — продолжил он, — почему отказался от этого желания. Я долго шел, и природа вокруг умирала. Леса стали бурыми, как старая кровь, ни еды, ни воды не было. Башня обладает силой, угнетающей все живое, не только землю и воздух, но и человеческий разум. Я понял, что не доживу до момента, когда смогу ее увидеть, потому что она убьет меня гораздо раньше. А здесь… здесь жизнь. Все цветет, и люди по-настоящему счастливы, как не счастливы нигде больше.       Счастливы, подумал Соуп. Счастье. Чем дольше он вдумывался в это слово, тем более неестественным и лживым оно ощущалось. Это ощущение неправдоподобности, сокрытое в одном только слове, прояснило его взгляд и ум, и он вдруг понял, что сидел посреди хохочущей толпы пьяниц, общающихся одними только неясными выкриками, далекими от человеческого языка. Уже наступила глубокая ночь, в тесной комнате горела лишь одна свеча, и тени с агонией изгибались на стенах.       Он медленно поднялся со своего стула и, пошатнувшись, ухватился за чье-то плечо. Ему сказали что-то похожее на «осторожнее!», а затем неизвестные руки подтолкнули его, вынудив идти вперед. Чужие ноги встречались под его ногами, заставляя его спотыкаться, но вскоре он наткнулся на дверной проем и прохладный ночной воздух ударил ему в лицо.       Он никогда не верил в счастье. Он знал, что люди любили давать имена вещам. Создали слова для каждого предмета и чувства. Но счастье было словом без содержания. Он не представлял себе, как кто-то мог придумать название для чего-то несуществующего, пока сам не постиг природу счастья. Это было то, что обретало форму и ощущение лишь после своего исчезновения.       Рассказывая свои истории здесь, в этом месте, полном людей, боящихся своего отражения, он соврал. И ему нравилось врать. Его отца убили. Мать и сестер изнасиловали и сожгли. Он говорил об этом, как о чем-то красивом, возвышенном, как о легенде или сказке. На мгновение, длящееся с утра до самой ночи, он забыл, что счастья не существовало ни в настоящем, ни в будущем. Оно рождалось, когда человек хоронил свое прошлое, и не было чувством или переживанием, которое струилось по венам с кровью и заставляло сердце биться громче. Оно было призраком.       Соуп шел не разбирая дороги, чтобы рассеять туман в своей голове, и оказался на знакомом перекрестке. Мертвецы продолжали лежать возле забора, навалившись друг на друга, и последний живой среди них все так же сидел, обхватив тонкие ноги тонкими руками. Соуп приблизился к нему, и старик поднял на него свои мрачные глаза.       — Ты трезв, — сказал Соуп. — Ты отказываешься пить… эту дрянь.       — Я отказываюсь жить, — ответил старик ровным, хрипящим голосом. — Пить или не пить, мне все равно.       — Почему?       — Эта жизнь ужасна. Не могу спать. Не могу видеть себя. Невыносимо знать, что я существую. Если пить, будет все то же самое, просто я об этом забуду. Проживу вечность еще более омерзительным, чем сейчас.       — Ты не омерзителен.       — Все омерзительны.       Повисла тишина. Старик оглядел Соупа с головы до ног.       — Уходи отсюда, — произнес он в конце концов. — Пока еще можешь.       — Зачем? — спросил Соуп, не контролируя свой рот. — Здесь все счастливы.       — Спустись к берегу, — сказал старик. — Пройди сто шагов направо, пока не увидишь заросли белены. Выкопай их и посмотри, что там похоронено.       Соуп так и сделал. Он направился вниз, в сторону берега, где озеро было непроницаемо-темным бассейном воды, казалось бы, поглощающим любой свет даже в безлунную ночь. Когда он спускался по лестнице, его накрыл сильнейший приступ головокружения, и мир резко перевернулся, словно сошедший с оси. На какое-то время все вокруг накрыла безмолвная тьма, и лишь спустя минуты, а может быть, и часы Соуп открыл глаза.       Он лежал в песке, на берегу, и воды озера тихо чавкали рядом с ним. Но вместо того, чтобы идти на зов, он поднялся на ноги, развернулся направо и сделал ровно сто шагов. Это небольшое путешествие привело его к темной траве, среди которой на него смотрели бледные цветы с черной сердцевиной. Соуп опустился на колени, вырвал цветы и траву, погрузил руки в почву. Его ум был ослаблен и легко отдавался бессмысленности, поэтому он копал, ничего не замечая, пока не увидел тусклый блеск металла.       То, что он вытащил из земли, было мечом без ножен. На лезвии были выгравированы слова: «Слава, гремящая в веках».       Соуп отбросил меч с большим содроганием, чем мог бы отбросить гниющий труп. Этот меч принадлежал тому, кто принес клятву богу. Трогать его было интимно и чувственно, как прикасаться к свежей глубокой ране. Никто не позволял ему брать эту вещь. Лежать здесь, мертвой и позорно захороненной, было ее недостойно, но в то же время ни один человек, кроме ее хозяина, не имел права распоряжаться ее судьбой.       Соуп оставил меч там, где тот лежал, оголенный, на кучке земли и мертвых белых цветах. Он направился обратно вверх по берегу и снова вышел на чересчур яркие тесные улочки, лишь немного приглушенные ночной темнотой. Люди стояли в дверных проемах домов, наблюдая за ним, все опьяненные водой из озера. Они продолжали приветственно махать ему, как заведенные, и он заметил, что на самом деле в них не было ничего живого, а все любопытство, которое они испытывали, было лишь пьяным блеском в их глазах и скрученным в одинаковом дружелюбии выражением лица.       Не обращая на них внимания, он шел туда, где поселение кончалось и начиналась дорога к пустошам. Было известно, что люди, отказавшиеся от клятвы, умирали самой страшной смертью. Поэтому принести ее осмеливались немногие, и лишь клятвы единиц были приняты богами. Ни страх, ни бесконечные соблазны не смогли бы заставить человека нарушить клятву.       Но беспамятное счастье, вычерпанное со дна этого озера, могло бы. За время своего путешествия Соуп собрал множество историй. Если бы на пути ему еще встретились люди, готовые слушать, он рассказал бы им о безымянном человеке, которого напоили счастьем и заставили похоронить собственный меч.       Голова снова закружилась. Соуп остановился и прижал холодные пальцы ко лбу. Чья-то рука легла ему на плечо и утешительно сжала.       — Вы в порядке, Соуп? — спросил улыбающийся голос Мессии. — Хотите выпить?       Соуп улыбнулся в ответ.       — Уже поздно. Мне пора отправляться в путь.       — Ерунда, ерунда! Разве мы не замечательно проводим время? И есть еще столько историй, которые вы могли бы рассказать. Посмотрите на этих людей — они уже любят вас.       Кто-то прикоснулся к его руке, и, обернувшись, Соуп увидел молодую женщину, иссушенную от голода.       — Останьтесь, прошу вас.       — Не уходите, — взмолился мужчина, приблизившийся к нему с другой стороны.       — Нам хорошо вместе!       — Вы такой красивый!       — О, пожалуйста!       — Они хотят, чтобы вы остались, — серьезно сказал Мессия.       Потом костлявые пальцы вцепились в его руки мертвой хваткой, кто-то сзади схватил его за шею и волосы, поднимая голову вверх, и в его горло потекла вода. Она текла и текла, пока он не начал захлебываться, воздуха не хватало, темнота расползалась перед глазами, подкрадываясь, как смерть, и не было ни вкуса, ни боли, ни страха — совершенно ничего, только наслаждение, кружащее голову, крадущее разум.       Он закашлялся и перевернулся на бок, когда руки отпустили его. Он лежал на полу, а потолок подрагивал, объятый адским пламенем. Нет, это был свет единственной свечи. Он снова был в комнате, окруженный людьми и стульями, и все смотрели на него сверху вниз с безжизненным, пьяным любопытством в глазах.       Мессия присел, и его рука опустилась на меч. Соуп схватил его запястье, готовый всей своей силой сломать его хрупкие кости. Но кто-то пнул его в плечо, надавил ступней на сустав, и его хватка ослабла. Мессия забрал меч и встал, без всякого интереса рассматривая ножны.       — Зачем вам уходить, Соуп? — мягко спросил он. — Если вы так жаждете смерти, однажды мы позволим вам сесть посреди улицы и умереть. Не обязательно совершать это долгое, мучительное путешествие.       Соуп достал из-за пояса нож и воткнул его в голень ноги, стоящей на его плече. Послышался крик боли, затем визг ужаса, и люди отшатнулись, давая Соупу место, чтобы подняться на ноги. Прежде чем Мессия успел отступить, прежде чем он успел удивиться или даже как следует разглядеть Соупа за пеленой пьяного дурмана, меч был выдернут из ножен в его руках, и от одного сильного взмаха его голова скатилась с плеч и с глухим звуком упала на пол. За ней последовали голые ножны, а затем и тело, теперь по-настоящему мертвое.       Соуп вытер кровь с меча о лохмотья, в которые был одет Мессия. Когда он наклонился, чтобы подобрать ножны, кто-то слабо схватил его за ногу. Обернувшись, он увидел человека, которого ранил, и его лицо, смутно узнаваемое, — лицо того, кто потерял себя и нарушил клятву.       Ничего не говоря, Соуп поднял ножны, выпрямился и вонзил меч ему в глазницу. Затем снова вытер лезвие и аккуратно убрал в ножны.       Без Мессии люди расползлись по углам и легли на землю, воя от горя и страха. Литания их сумасшествия сопровождала Соупа до самой пустоши, где ослабевала, становясь почти неслышной, и в конце концов превращалась в ничто.