Эти недосказанности

      Выйдя из «Цветущего Лепестка» с ярким и горьким привкусом жасминового чая на языке, Сокке не терпится отыскать Зуко. Долго искать не приходится. Он стоит рядом с переулком и, как только Сокка выбегает на улицу, выпрямляется, покачнувшись вперёд несмотря на прямо расставленные ноги. Сокка удивлённо притормаживает. Айро сказал ему подождать? Или Зуко сумел дойти только досюда?       — Сокка, — произносит тот. В одном слове кроется слишком многое, чтобы Сокка смог разобрать: облегчение, тревога, тепло, напряжение и много всего прочего.       — Зуко. — Собственный голос кажется тонким и ломким на слух. И это наглядно показывает, как он себя чувствует на самом деле.       Зуко идёт навстречу, словно его имя послужило неким разрешением, и берёт его за руку с привычной целенаправленностью. Это действие прорывается сквозь вихрь мыслей Сокки и посылает по телу лёгкий трепет, как будто дотронуться до него — это что-то особенное и сознательное для Зуко.       В других обстоятельствах Зуко повёл бы его в квартиру или в тренировочный двор, но вместо этого он, сдвинув брови, всматривается в их свободно сцепленные руки. Наверное, Зуко тоже не знает, что делать теперь, когда они оба так далеки от их обычного сценария, ведь Зуко — человек привычек и рутины, что удивительно для кого-то столь импульсивного, а Сокка привязался к созданным ими привычкам. Или, может быть, разговор Зуко с дядей запутал его так же, как самого Сокку… Духи, Сокка до сих пор не знает, что чувствовать насчёт пережитой только что беседы, в которой присутствовала совокупность поддержки, угрозы и невероятной неловкости.       — Ты как? — наконец спрашивает Сокка, пытаясь прочесть хоть что-нибудь во вниз обращённом лице Зуко.       — В норме.       Сокка распознаёт, что это автоматический ответ — как всегда — и не до конца правдивый — как обычно. Но ещё он чувствует, как Зуко крепче переплетает с ним пальцы, и видит некоторую расслабленность в плечах, поэтому не спорит, только издаёт бессловесный понимающий звук и сжимает его ладонь.       Зуко поднимает беглый нервный взгляд — вспышка золотого, которую Сокка мог бы вообразить, если бы внимательно не наблюдал за ним.       — Ты-то в порядке?       — Ну… могло быть и хуже, — отвечает Сокка.       Зуко выдыхает мрачный невесёлый смешок.       — Конечно.       Он слабо тянет его за руку, и Сокка повинуется молчаливой просьбе, ступая в пространство Зуко, внезапно нуждаясь в близости, уверенности и успокоении в тепле его тела.       Только… после всего сказанного Айро…       — А вообще, можем ли мы… поговорить в другом месте?       Чёрт, надо было выразиться получше. Сокка — идиот. Он замечает всполох тревоги в Зуко от вопроса и как его внимание переключается на те несколько сантиметров пространства между ними.       — Ничего плохого, — поспешно добавляет Сокка, очень надеясь, что это правда. — Просто… твой дядя сказал кое-что…       Плечи Зуко медленно опускаются. Он устремляет недовольный взгляд на вход чайной, выглядя раздражённым и настороженным, и Сокка полностью разделяет его чувства. Повернувшись в направлении квартиры, Зуко мрачнеет ещё сильнее, сквозь его губы вылетает резкий досадливый выдох — они оба понимают, что не могут пойти в его комнату, как раньше, потому что сейчас позднее время, да и Айро поблизости, поэтому комната Зуко фактически перестаёт быть его. Последнее, что им нужно, — это очередное нарушение их уединения.       — Идём, — говорит Сокка, несильно потянув Зуко за руку. — Сюда.       Он знает, куда им пойти. И лучше начать этот разговор как можно скорее — до того, как нервы окончательно сдадут.

***

      По дороге Зуко находит утешение в знакомых прохладных пальцах Сокки, переплетённых с его, и старается успокоить чересчур быстрое сердцебиение при мысли, что после разговора с дядей Сокка не дал себе прижаться к нему. Он сосредотачивается на трении их кожи — это не совсем касание, скорее побуждение прикоснуться, — пока они идут по проложенной дороге во двор, который Зуко начал считать исключительно их.       Сокка приводит их к одинокой скамье, со вздохом садится на неё боком, согнув ноги в коленях, и жестом показывает Зуко последовать его примеру.       — Нет, — говорит Сокка, когда Зуко отпускает его ладонь и садится подальше от его ног. — Не так…       К счастью, Сокка касается его так же легко, как дышит, и Зуко позволяет себе слегка расслабиться в темноте, пока его пододвигают, смещают и пересаживают так, как хочется Сокке. В итоге Зуко оказывается между его согнутых ног, упершись ступнями по обе стороны от бёдер Сокки, — они оба окружены и окутаны теплом друг друга. Ощущения приятные, и эта близость всё больше ослабляет плотный стержень тревоги, поселившийся за его рёбрами с того момента, как дядя застал их вдвоём.       — С тобой точно всё в порядке? — убеждается Сокка ровным и знакомым голосом в темноте. — Разговор с дядей прошёл хорошо?       Сложный вопрос. Его не выгнали из остатка семьи со стыдом и позором, но он не нашёл в себе сил взглянуть дяде в лицо, потому что теперь тому известно слишком многое о том, чем Зуко занимается в постели.       — Он прошёл… лучше, чем я ожидал.       — Значит, между вами всё нормально?       — …Как и всегда.       Зуко не уверен, что «нормально» когда-либо описывало их взаимоотношения. Явно не так, как имеет в виду Сокка.       — О чём он хотел с тобой поговорить?       Зуко хмыкает, жалея, что не может просто сосредоточиться на ощущении бёдер Сокки на своём теле. Сейчас ему совсем не хочется говорить о дяде.       — О тебе, — отвечает он. — О нас, вернее. И других… вещах.       Например, о безопасном сексе, но Зуко отгоняет это воспоминание, потому что сейчас, когда они вот так переплетены, это просто... слишком.       Сокка мычит и опускает ладонь Зуко на своё запястье — повязки хранят тепло его тела и прячут исчезающие очертания его пальцев.       — Вроде этого?       — …Чёрт. — Сокка издаёт удивлённый смех, которым Зуко не может насладиться, чувствуя, словно дядя захлопнул вокруг него какую-то ловушку. — С тобой тоже?       — Наверное, он спрашивал не о том же самом.       Слова отправляют Зуко в пучину паники из-за того, что дядя мог сказать… второму участнику и причине его возможной потери контроля. Агниевы яйца, пожалуй, стоило вчера вместе выпрыгнуть из окна.       — Но он кое-что мне поведал и… — Зуко замирает от неохотной серьёзности в голосе Сокки. — Зуко, можно кое о чём спросить?       — Хорошо… — несмело соглашается он, бросив мимолётный взгляд на лицо Сокки, но видит только тени во тьме. Может, надо зажечь для них огонь. Хотя ему не помешает защита невидимости, судя по бодрящим вдохам Сокки.       — Зуко, та штука. С теплом. Когда я прошу тебя, э-э, оставить на мне след. Ты… тебя же это устраивает, да?       Зуко… не понимает вопроса. Он вдруг вспоминает, что его руки свободно обхватывают талию Сокки.       — Я ведь не, э-э… заставляю тебя?       С чего он взял… нельзя заставить кого-то применить магию огня…       — Хочу убедиться, что… ты тоже этого хочешь. Что это, ну… — предплечья Сокки напрягаются, — по взаимному согласию.       Это дядина фраза, и Зуко шипит в потрясённом гневе.       — Агниевы яйца, — цедит он, злясь, что дядя что-то сказал и вынудил Сокку засомневаться. — Я же сказал ему… — Много чего. Чересчур много. Видимо, недостаточно. — Да, — выдаёт он, стараясь смягчить голос и терпя неудачу. — Это… да. Тебе от этого приятно.       — Здорово, — произносит Сокка осторожным голосом, не особо соответствующим словам. Зуко чувствует напряжение в его теле и знает, что и сам начинает каменеть. — Я должен был удостовериться, что тебе тоже хорошо.       Зуко озадаченно открывает рот. Неужели Сокка не обращает на это внимания, когда они вместе? Он удовлетворял его самыми разными способами. Разве Сокка не заметил? Мысль, что происходящее между ними не приносит удовольствия и что Зуко не… откуда она взялась? Что дядя наговорил?       — Я не буду чувствовать себя хорошо, если ты делаешь что-то только потому, что этого хочу я, — объясняет Сокка, но в этом нет никакого смысла. Почему что-то не может ощущаться хорошо лишь потому, что этого хочет Сокка? Что… что вообще происходит?       — Но… тебе же нравится…       Откуда Зуко должен знать, что делать, если он не может выполнять желания Сокки? Он чувствует, как дыхание начинает становиться прерывистым, а в грудь закрадывается тревога. Ему что, надо угадывать?       — Зуко. — Он морщится от недовольства в голосе Сокки. — Мне никогда не хотелось, чтобы это приносило тебе дискомфорт или чтобы ты делал больше, чем ты сам хочешь, только потому, что я попросил тебя.       — Я не против, — осторожно отвечает Зуко, собираясь с духом. Он не знает, к чему клонит Сокка, но, услышав свои же слова, догадывается, что сказал не то.       — Быть не против мало, — парирует Сокка, и Зуко кажется, что он сейчас выпрыгнет из кожи от понимания, что это из-за него в голосе Сокки возникает оттенок раздражения, и незнания почему. — Я не буду злиться, если тебе не захочется делать то, что я предложил. Зуко, я не вынесу мысли, что ты всего лишь… притворяешься ради меня.       — Я не притворяюсь, — возражает Зуко, пытаясь придать голосу твёрдого убеждения, тогда как большая часть его кажется маленькой от беспокойства и замешательства. Сокка… он хочет прекратить? Задействовать тепло? Или… или…       Зуко зажмуривается, стараясь дышать несмотря на лихорадочную пульсацию внутреннего пламени. Сокка делает терпеливый вдох, настолько большой, что Зуко чувствует его во всём теле Сокки там, где их тела соприкасаются. Агниевы яйца, он не знает, что нужно сказать.       — Зуко. Тебе нравится то, что мы делаем?       — Да, — незамедлительно отвечает он, хватаясь за то единственное, что имеет смысл в словах Сокки. Он пытается перебороть панику и не делать поспешных выводов, даже если часть его уже и так отгораживается от того, что надвигается. Пока ещё Сокка ничего не сказал о том, чтобы прекратить всё: сейчас он здесь, касается Зуко, хотя чуть ранее не дотрагивался, но зачем тогда Сокка усадил их в таком положении, если не собирается… если не хочет…       — И… тебе это нравится только из-за меня? — надавливает Сокка. — Или тебе захотелось бы этого с кем-то другим?       Сокка… говорит, что хочет заниматься всем этим с кем-то ещё? Есть кто-то ещё? Зуко считал себя единственным… но, пылающий хрен Агни, он никогда и не интересовался. Чёрт, чёрт возьми, Сокка ведь такой потрясающий, кто не захотел бы быть вместе с ним, зачем ему вообще нужен один лишь Зуко, если он может…       — Зуко?       — Нет! — выпаливает Зуко, растерянная безысходность вырывается наружу. — Не хочу! Я не хочу этого с кем-то другим, Сокка. Только с тобой. — Он нетерпеливо обхватывает запястья Сокки, за глазами жжёт. — Сокка, ты… Я прекращу. Если ты не хочешь. Я не нарочно. Если я… потерял контроль или… Прости, прости меня, я не… Я прекращу, обещаю, только не…       — Нет-нет, Зуко, нет, — отвечает Сокка, выворачивая запястья из его хватки и срывая с губ Зуко тихий мучительный звук. Сокка сжимает пальцами его предплечья, и сердце Зуко готово взорваться. — Ты никогда… Всё, что ты делаешь, идеально. Слышишь? Ты никогда не… Зуко, дыши. Дыши ради меня, хорошо? Можешь?       Зуко… не может. Он едва осознаёт, что Сокка… не злится? Держит его с настойчивостью, а не гневом? Он… он говорит, что всё в порядке? Что всё и было в порядке?       — Я доверяю тебе, Зуко, — заверяет Сокка, ласково выводя большими пальцами круги на его запястьях. — И твоему контролю. Я не прошу прекращать. Если сам этого не хочешь.       Поначалу сказанное не доходит до него, но, осмыслив прозвучавшие слова, Зуко опускается на их руки, сгибаясь пополам от неописуемого облегчения внутри, и с трудом приглушает свои отчаянные вдохи. Сокка не просит уйти и не гонит его прочь. Зуко по-прежнему не понимает, о чём именно он всё же просит, но до тех пор, пока Сокка остаётся, он обязательно поймёт. Всё будет хорошо, если он не уходит. Но…       — Ты не должен, — выдавливает Зуко низким и резким от непролитых слёз голосом. — Доверять мне. Огонь…       — Не должен? — Слова Сокки тихие, почти беспечные, пальцы продолжают кружить по костяшкам его запястий. — Знаешь, я и не представлял, что магия огня — это ещё и тепло, а не только пламя, пока ты не показал мне. — Сокка берёт руку Зуко, очерчивает форму пальцев и пересекающие ладонь линии. — Помнишь первый раз? Когда мы были на корабле, и ты принёс мне обед?       — Помню, — шепчет Зуко. Он помнит все связанные с Соккой моменты, особенно те бесценные мгновения, когда для них всё было впервые, которые он прятал и берёг.       — Ты сел на пол вместе со мной, — продолжает Сокка, трепет в его голосе заставляет Зуко вздрогнуть. Он уже напряжён до предела, чтобы воспринимать что-то столь неожиданное. — И, держа в руках миску, сосредоточился на ней. Для тебя словно не составляло труда сделать то, что я даже не представлял возможным. Это было поразительно.       Зуко краснеет, нечто в нём морщится и приходит в замешательство, получая восхищение за такой… пустяк.       — Даже за те несколько дней я увидел, на что ты был способен в самом начале и на что был способен в конце. Со временем у тебя стало получаться намного лучше… А теперь? — Сокка смущённо смеётся. — Зуко, ты превосходен в этом. Твой контроль невероятен. Я доверяю тебе.       — Это обычный дешёвый трюк, — бормочет Зуко, ёрзая и радуясь, что темнота скрывает его неудобство, хотя Сокка наверняка чувствует его благодаря их позе. — Я научился ему только потому, что не мог применять настоящую магию.       — Как это? — Сокка практически никогда не оставляет без внимания подобные фразы, и Зуко должен был это учесть и не произносить её вслух, если не хотел объяснять.       Он вздыхает, подыскивая слова.       — После… изгнания… я не мог использовать магию огня долгое время. Очень долгое.       — Потому что ты был ранен?       — …Потому что боялся, — выдавливает Зуко равнодушным голосом, несмотря на знакомую вспышку стыда всякий раз, как он задумывается об этом. Он пытается сосредоточиться на пальцах Сокки, продолжающих медленно разминать его ладонь, а не на воспоминании об острой необходимости избегать своего внутреннего пламени.       — Оно и понятно, — тихо говорит Сокка, и Зуко беспокойно сдвигается, отсаживаясь назад и сразу же возвращаясь обратно, поскольку не хочет отстраняться. Он понимает, что Сокка подразумевал свои слова как заверение, но ему до сих пор невыносимо вспоминать, что когда-то он в принципе так страшился собственного огня.       — Это было ужасно, — бормочет Зуко. Он помнит взгляды, которые будто бы всё ещё глядят ему в спину; чересчур тихие перешёптывания, которые не расслышать, ведь тогда в его ушах постоянно звенело; как от любого вздрагивания его с трудом обретённое равновесие вновь пошатывалось. — Не сказать, что я и до этого был хорош в магии, а потом вдруг… — Зуко заставляет себя сделать глубокий вдох, прежде чем волнение раздует его внутреннее пламя ещё сильнее. — Не использовать магию такое долгое время тоже опасно. Происходит… разлад. Внутри тебя.       — Огонь ненасытен.       В подтверждение Зуко мычит, радуясь, что хотя бы эту часть ему нет надобности объяснять. О том, как неиспользованный огонь извивается, возрастает и начинает жить своей жизнью, жаждая уничтожить что угодно, пока не возникает ощущение, что он пожирает тебя самого.       — Я не мог… Долгое время я едва был способен стоять в одном шаге от свечи.       И это было нелегко. На корабле имелось множество узких коридоров, факелов, других магов огня и тёмных углов, которым требовалось освещение. Зуко спасла только его отточенная проведёнными с Азулой годами способность находить места, куда никто не ходил.       — И тогда дядя научил меня обращаться с теплом, — продолжает он, вынуждая себя сделать ровный вдох от нахлынувших воспоминаний о том, что это обучение повлекло за собой. — Это и есть огненная сущность, но совершенно другая. Её как бы… нет необходимости сдерживать. Обычно. — Потому что, как известно, Зуко может испортить что угодно, если ему будет дана такая возможность. — Я почти не мог обратиться к огню и при этом… не испугаться. Даже если он был далеко от меня.       Ни один человек в здравом уме не захочет находиться рядом с перепуганным магом огня длительный период времени. А когда дело касалось экипажа, Зуко был прекрасно осведомлён об ограниченной терпимости с их стороны. Он мог быть неприятностью или помехой до тех пор, пока приносил какую-нибудь пользу, но никогда не позволял себе стать проблемой.       — Поэтому дядя просто… продолжал обучать меня. И постепенно я научился. Эта способность вряд ли годится для чего-нибудь. Всё-таки в Народе Огня никому не нужно поддерживать тепло. — А Зуко применяет этот навык, помимо Сокки, для чая. — Но… после долгого времени я привык. Настолько, что сумел затронуть жар пламени. А позже и само пламя. В конце концов я вновь мог использовать свой собственный огонь.       — Это было очень смело, — произносит Сокка.       Зуко хмыкает. Те месяцы были не чем иным, как суровыми позорными потугами обрести достоинство.       — Правда! — настаивает Сокка. — Многие люди проходят через такой опыт и не приходят в себя. В моей деревне был один старик. В молодости он провалился под лёд. Такое иногда случается. Лёд тоньше, чем кажется, даже не поймёшь, что идёшь по старой лунке. Спустя десятилетия он так и не смог заставить себя ступить на лёд, даже в самый разгар зимы. Большинство не могут пережить случившегося с ними.       Зуко оценил бы его слова больше, если бы в самом деле пережил случившееся с ним. И всё же он позволяет себе вспышку тепла от понимания, что Сокка старается и думает о нём в подобном ключе, даже если это неправда.       Зуко переворачивает ладони, смещая хватку Сокки, чтобы самому взять его за руку — теперь пришла его очередь обводить грубые мозоли и длину пальцев. Его кожа, как и всегда, ощущается холодной, и внутри Зуко прокатывается виток знакомого тепла, желающего изменить этот факт.       Сейчас, наверное, подходящий момент. Упомянуть об этом. Раз за последние несколько дней они всё равно по горло погрязли в неловких откровениях. И раз Сокка заговорил о согласии. И контроле.       — Насчёт тепла… — начинает Зуко, не зная, как продолжить, но понимая, что если не выговорит эти слова сейчас, то снова передумает что-либо говорить вообще.       — Да?       — Я должен тебе кое о чём рассказать.       — Ладно, — отвечает Сокка. Его голос спокоен и безмятежен, но Зуко чувствует почти незаметное дёргание его ладони.       — Я не знал, как завести разговор об этом, — признаёт он, глядя куда-то над плечом Сокки, потому что даже во тьме не может осмелиться посмотреть ему в лицо. Они много разговаривают, но пространство их недомолвок бескрайнее.       — Можешь рассказать, — заверяет его Сокка, и Зуко строго приказывает себе не увиливать.       И погружается с головой, не позволяя себе раздумывать, что из этого может выйти, ведь, если представит, ни за что не решится рассказать.       — Помнишь, ты был болен на «Вани»?       — …Да, — спустя секунду удивления произносит Сокка. — То есть, подробностей не помню, я был в отключке. Но что это случилось помню, конечно.       — У тебя был жар.       Сокка кивает — он слышал и чувствовал больше, чем видел.       — И нам пришлось снизить его.       — Лягушками.       Зуко слегка улыбается на различимое отвращение в голосе Сокке, но заставляет себя продолжить:       — До них. Мы пробовали кое-что другое. Лекарства. И… магию.       — Что? — Ладонь снова дёргается под пальцами Зуко. Но не отстраняется. Зуко сдерживает порыв преждевременно схватиться за неё.       — Ты сильно перегрелся, — объясняет Зуко, сетуя на внезапную скудность слов, на внутреннее пламя, ставшее тонким и неуверенным. — А я… умею переносить тепло.       — …Ясно.       — Очень долго я старался сбавить твою температуру. Пытался… выкачать жар из того места, откуда он поступал. — Зуко ощущает трепет пульса на запястье Сокки, когда он ускоряется. Сглотнув тревожный ком в горле, он заставляет себя закончить: — Но после того как я остановился, я всё ещё мог… чувствовать его.       Сокка надолго замолкает. Настолько, что у Зуко появляется время дико метаться между страхом, предполагаемым облегчением и паникой.       — Зуко, — наконец заговаривает Сокка медленно и чётко, — я не маг. И точно не маг огня. Я не понимаю, о чём ты.       Чёрт.       — О… Извини. Ладно. Что ж… — Само собой, Зуко не может даже признаться в своих грехах надлежащим образом. — У магов огня есть внутреннее пламя. Знаешь об этом?       — Да, — отвечает Сокка так, что на самом деле означает «вроде бы». Зуко разбирается в этом, поскольку и сам постоянно отвечает так же.       — Большинство людей имеют… что-то. — Даже Зуко понимает, что это ничего не разъяснило. — У всех по-разному, но у каждого человека есть… ци. Магия построена на движении ци, её направлении и следовании. — Зуко поднимает взгляд, хотя Сокка этого не видит, а тот кивает, не зная, что на него смотрят. — Есть приём, который называется дыханием огня — это когда ты направляешь магию во внутрь себя и перемещаешь собственную ци, чтобы повысить температуру тела. А то, что я сделал с тобой… противоположно.       — Ты направил свою магию наружу…       — Чтобы переместить твою ци, — заканчивает Зуко через липкую паутину волнения, облизывая пересохшие губы и готовясь к реакции Сокки без малейшего понятия, какой она окажется.       — И ты всё ещё чувствуешь её? Мою… ци?       Зуко резко кивает, собираясь с духом.       — Что… Зуко, что это значит? Я не… Это плохо? Ты в порядке?       Зуко издаёт тихий несчастный звук из-за того, что Сокка всё равно не понял, в то время как часть его задевает осознание, что Сокка забеспокоился сперва за него.       В ожидании Сокка молчит.       — Как твоя сестра чувствует воду.       Ладонь Сокки замирает в его руке, и Зуко с горечью думает, что он наконец-то начинает понимать.       — Что… Зуко, я — не огонь. Что это… Я не понимаю.       Зуко ненавистна нота растерянности и тревоги в голосе Сокки, ненавистно, что он послужил причиной этому. Причиной, по которой Сокка вдруг кажется сбитым с толку и неуверенным.       — Я покажу тебе? — предлагает Зуко. У него больше не осталось слов и… ему нужно, чтобы Сокка понял и они перешли к части с его реакцией. Тогда Зуко узнает, разрушил ли он всё между ними, до того как выяснит, чем же всё это было.       — Я… Да, хорошо. Давай. Покажи мне.       Зуко испытывает вспышку облегчения, что Сокка по-прежнему доверяет ему и позволяет это, особенно раз он так до конца и не смекнул, что же «это» такое. Это и нервирует Зуко. Он аккуратно разжимает их ладони и зажигает маленькое пламя, чтобы Сокка мог отчётливо видеть. Яркий свет режет глаза, в мерцающем золотом свечении и тенях появляется взволнованное лицо Сокки.       Другую руку Зуко подносит к груди Сокки и позволяет сознанию распространиться за пределы кожи. Не-пламя Сокки прямо здесь, ослепительное и живое как никогда, пылает в огненной сущности Зуко. Он берёт его под свой контроль, предельно осторожно, и некоторое время подстраивает своё дыхание, после чего добивается того, чтобы это сияние увеличивалось вместе с его вдохами, а на выдохах снова уменьшает его до обычной яркости — так же, как проделывал со свечой.       Затем всё своё пристальное внимание Зуко обращает на усмирение огненной сущности, утягивая её обратно под кожу, погасив пламя на ладони. Темнота возвращается, и Зуко ждёт, ощущая неподвижность прижатого к нему тела Сокки до боли в костях.       — Это… Я… Ты уже делал это раньше, — говорит Сокка напряжённым от узнавания голосом.       — Да, — шепчет Зуко, нагнувшись вперёд, когда… упрёк?.. в словах Сокки скручивает внутренности.       — Всё это время… Духи, даже в монастыре?       — Я не… В тот раз я не был уверен. — Зуко не выносит того, что не может отрицать этого. — Думал, мне показалось.       — Ты… Чёрт. Чёрт возьми, Зуко. — Сокка зарывается руками в волосы, а Зуко вздрагивает от его слов. В ушах гудит от паники, мешая сосредоточиться на тоне. — Какого чёрта?       — Прости, — прерывисто шепчет Зуко, выражая то, что может. — Я не… не знал, что такое произойдёт. Прости меня. Я не хотел…       — Ты можешь контролировать меня? — Голос Сокки надламывается, и для Зуко это подобно удару кинжала. — Как огонь? Ты можешь заставить меня…       — Нет! Нет-нет-нет, — поспешно переубеждает его Зуко, желая донести это до Сокки и чертыхаясь, что именно сейчас ему необходимо полагаться на слова, а они никогда не даются легко. — Я не могу заставить… Это не… Я всего лишь… связан с тобой. Действительно связан. Я… я могу найти тебя, если ты находишься в спектре моей огненной сущности. Я чувствую тебя. — Он делает паузу и облизывает губы, а затем переходит к последней оставшейся теме. — Ты можешь… Думаю, ты можешь побороть это.       — …Как? — Голос Сокки звучит настолько опасливо, что Зуко хочется притянуть его в свои объятия, прижать к груди и никогда не отпускать. Знать бы ещё, положительно ли воспримется это в данный момент.       — Я… я не уверен, — признаёт Зуко, ненавидя себя за то, что не выведал у дяди подробностей и что не готов дать Сокке то, что ему нужно. — Дядя как-то упоминал об этом. — И полковник Монки определённо сопротивлялся. — Можем попрактиковаться?       — Ладно. — Сокка вздыхает будто бы с облегчением. — Это… не плохо. Хорошо. А могут… могут ли другие маги огня такое?       Создаётся впечатление, словно Сокка пытается не бояться ответа.       — Сомневаюсь, — нерешительно отвечает Зуко. — Это ведь… тепло.       И, несмотря на всю бесполезность тепла, никто не постигает его так же, как Зуко.       — Я могу попробовать перестать, — предлагает он, вина заранее покалывает рёбра, потому что на самом деле он не знает, получится ли у него. — Если хочешь. Мне… придётся основательно поразмыслить над этим. Но попробовать можно. Я справлюсь.       Ради Сокки он осуществит это.       — Нет, всё… нормально.       Зуко едва не падает от облегчения, что Сокка не отталкивает его, и только понимание, что он мог лишиться Сокки, удерживает его в вертикальном положении. Он не знает, должен ли воспринимать неуверенные слова Сокки как заверение, но всё в нём растворяется под волной невыразимой признательности. Включая самообладание.       — Я не был уверен, по этой ли причине…       — Что? — подталкивает Сокка, когда Зуко прерывается — как раз тогда разум догоняет язык.       — …Ничего.       — Зуко.       Он вздыхает.       — Почему тебе понравилось… тепло?       Сокка фыркает, удивляя их обоих неожиданным весельем.       — Зуко, поверь мне, — иронично произносит он, отметая остатки тревоги. Пока что, по крайней мере. — Мне нравилось такое ещё до того, как я заболел.       — О. — Зуко моргает — любопытство, изумление и вернувшаяся беспечность Сокки прогоняют большую часть затянувшегося страха. — Это… хорошо.       Сокка выдыхает очередной позабавленный звук, а после тянется к Зуко, подтягивая его вперёд, пока тот не оказывается сидящим на его коленях с зажатыми между ними ладонями, вдыхая запах Сокки — кожа, металл, солнце и чай. Чай — кое-что новое, но он также помогает напряжению в груди Зуко ослабнуть, а внутреннему пламени вернуться к норме.       — Спасибо, что рассказал, — шепчет Сокка ему в шею, губами слегка затрагивая кожу.       — Прости, что понадобилось столько времени. — Зуко поворачивается лицом к его волосам, зарываясь носом между мягкими прядями и колючей выбритой частью.       — Некоторые вещи трудно говорить, — бормочет Сокка, и Зуко в подтверждение вздыхает, обмякая, потому что есть ещё столько всего, что он не решается озвучить.