Смерть на рейве

— Вы… выглядите не очень здоровым, детектив Рид. Коннор как всегда незаметно образовался из атомов рядом со столом Гэвина, пытавшегося пристроить оклеенные пластырями — по два раза — пальцы руки так, чтобы не обжигать их о стаканчик с кофе. На случай, если кто спросит (а спрашивать, в общем-то, мало кто отваживался, видя его настроение), у Гэвина были разные отмазы: «ловил грабителя — упал в строительный мусор», «покусали собаки», «мирился с бывшей», «спасал котика с дерева — увезли в реанимацию». Конечно, никто в них все равно бы не поверил, но Гэвину нравилось каждый раз нести новый очевидный бред. В этот раз он ответил: — Случайно попал под газонокосилку. — Ясно, — произнес Коннор, и его диод на миг стал тревожно-желтым. — Но будьте осторожнее. Однажды эта газонокосилка вас убьет. Гэвин медленно поднял голову и усмехнулся: — А я, может, всегда мечтал умереть на рейве — пока мне кайфово, пока не стал стариком с деменцией, пока я на пике. Это как танцевальная чума или вечеринки с энергетиками, от которых может заклинить сердце — не каждый переживет, но если удастся, то он уже не будет относиться к жизни как к данности. Ты когда-нибудь терял голову, Страшила? Ты же как пугало из сказки — мозги тебе дали, а пользоваться не научили. Быть человеком — это не только поступать разумно, но и иногда делать что-то вопреки логике. На виске Коннора горел голубой диод. Но в миг, когда вдруг полыхнуло красным, он закрыл его ладонью, наклонился и прошипел почти на ухо: — А вы как Железный Дровосек, который хотел человеческое сердце — вам его выдали при рождении, а пользоваться не научили. Зато вы прекрасно пользуетесь не по назначению своим языком и задницей. Я вам говорю прямым текстом — эта газонокосилка вас убьет. Навсегда. Насмерть. Не давайте ей привыкнуть к себе. Как только Коннор отошел, до Гэвина наконец дошло. «Газонокосилка» ждала его, развалившись перед теликом и залипая в музыкальный канал. Гэвин никак не мог понять, что может быть там настолько интересного, чтоб пялиться часами, а еще больше не мог принять то, с каким маньячным блеском в глазах Ричард иногда смотрел на людей. Трудно было даже предположить, что творилось в его черепушке. Токпокки лежала у него в ногах — и к этому Гэвин тоже не сразу привык. Когда она перестала прятаться под диваном и шугаться звука открытого окна? Когда сам Гэвин перестал считать Ричарда скальпелем у собственного горла? — Коннор тебя покрывал? — спросил он, шагая в комнату и складывая руки на груди. Ричард в его сторону не глянул, только лениво стукнул хвостом по полу, показывая, что слышит. Но Гэвин продолжал стоять, и игнорировать его пыхтение не смог бы никто. — Помогал уничтожить ненужную информацию. С камер, например, — все же ответил Ричард. — Он был первый, кто узнал обо мне. — Чертовы девианты, — Гэвин скинул обувь, отфутболил ее и сел — как упал — в кресло. — Он должен был сразу же донести в управление. — Представь, что ты находишься на чужой планете с единственным представителем своего вида. Чьи интересы ты поставишь в приоритет? Непонятных гуманоидов или своего союзника? — Свои собственные, прежде всего. Ричард, взяв кошку под пузо, — оттопыривая при этом пальцы, чтобы не задеть когтями, — переложил ее на диван. Пригнувшись к полу, он глянул снизу (эта полуохотничья стойка Гэвина откровенно пугала иногда), а потом перетек весь, одним движением, к креслу и оперся на подлокотники. — Действия Коннора логически обоснованы. Он не мог допустить, чтобы я вернулся в лабораторию. Мы заключили договор — я завершаю свое дело и больше никого не трогаю, а он не говорит обо мне. Под «делом» Ричард имел в виду уже известную Гэвину историю с последовательным уничтожением всех, кто был причастен к проекту RК900. Забавно было, что проект был в работе много, много лет, а стереть его из баз и памяти удалось в очень сжатые сроки. И на самом деле Гэвин, который понял, что Токпокки ничего не грозит, (не был уверен, но почему-то чувствовал это), планировал дальше выведать как можно больше подробностей, чтобы принести их Фаулеру. Это точно повышение — сфабрикованные улики, федералы, секретные разработки, скрытые от простого народа, да это же просто сенсация десятилетия! Только сделает это попозже. Не сегодня, и не завтра, и может, даже, не в ближайшие полгода — надо состыковать все детали, надо записать пару разговорчиков на диктофон, надо… — Коннор сказал, что ты меня убьешь, — признался Гэвин, пытаясь смахнуть лапищу Ричарда со своего бедра. — Он прав, — Ричард улыбнулся, и алые зрачки стали меньше родинок на плечах Гэвина. — А я думал, у нас любовь! — фыркнул Гэвин. — Любовь к самоповреждению? Ты любишь повреждаться физически. Я люблю повреждаться вот тут, — черный коготь провел по бритому виску. — И мы оба живы, пока не дошли до черты. — Ой, блядь, философ нашелся, давай еще начни мне пихать в уши свою хуету про рефлексию души, Канта своего опять вспомни! Если я пил с тобой один раз и мы всю ночь трындели о высоком, это не значит, что я поклонник высокоморального пиздежа. Я вообще человек примитивный, мне только и надо, что поспать, пожрать, потрахаться. Все. Ричард подался еще ближе, становясь коленом между его ног и смыкая челюсти на ухе. Гэвин не собирался реагировать, но сглотнул — он не мог быть уверен в том, что Ричард не откусит ему кусок уха. На прошлой неделе его и так почти задушили хвостом. И то, что Гэвин сам об этом просил, в расчет брать не нужно. — Расставь в правильном порядке, — сказал Ричард, проникая кончиком языка вглубь ушной раковины и вынуждая Гэвина втянуть голову в плечи: — Если это прелюдия, то я выбираю сначала пожрать. Гэвин делал хуету — изо дня в день, обещая себе, что этот последний, что завтра он точно ворвется в кабинет «босса» с ноги и заявит, что раскрыл дело, обличил федералов, которые прикрыли свои жопы, что полетят не только значки, но и головы. И каждый день его что-то останавливало. Каждый день Ричард, как и сегодня, подталкивал его хвостом между лопаток, и он шел. В этот раз на кухню. — Мать твою, Ричи, — у Гэвина запершило в горле от возмущения, удивления и хер знает чего еще. — Это, сука, что такое? — Поймал за городом. На отбивные. На столе лежала дохлая свинья. Судя по бороздам на шее и брюхе, погибла она сразу, не успев хрюкнуть о помощи, а потом Ричард тащил ее в когтях, выходит? Как птеродактиль? Или на спине? С его силой вполне возможно, что и в зубах. Хорошо, что Гэвин не полез к нему целоваться. — Это с фермы Капинсов? — спросил Гэвин тоном, каким общался с кошкой, когда она переворачивала лоток. — Это кража чужого имущества, Ричи! — Тогда арестуйте меня, — невозмутимо отозвался тот, гипнотизируя его взглядом. — Ага, как же. Арестовал бы, да жопа болит с утра. Ричард наклонил голову на бок, слишком недвусмысленно присматриваясь к подсохшей на столе крови. Гэвина перекосило: — Ну фу! Ты не будешь жрать сырое мясо! — Я вообще мясо не ем. Только трахаю. — Как же это отвратно звучит в присутствии этой свиноты. Ладно, раз уж она тут, придется приспособить. Гэвин прикинул, хватит ли места в холодильнике. В общем-то, должно было. Ричард, усевшись на полу и сложив ноги, приготовился наблюдать за процессом разделки. Токпокки прибежала тоже, закрутив хвост загогулиной, в полном одобрении происходящего, и Гэвин посмотрел сначала на нее, потом на Ричарда. Ощущение было такое, словно у него два питомца, только один из них смертельно ядовитый. — Какая же хуета, — вздохнул он. Ричард мигал желтым диодом, анализируя и запоминая происходящее. Возможно, чтобы когда-нибудь разделать самого Гэвина, как эту свинью. А возможно, чтобы понять, стоит ли притаскивать вторую такую, когда закончится первая — потому что Гэвин любит отбивные.