Я умираю от скуки.

      - Почему мы? - Норико смотрит на отца недовольно, а после переводит взгляд на процессию впереди.       - Потому что нас попросили, Норико-чан, - сдержанно ответил мужчина, натягивая на свою голову капюшон дождевика. Холодные капли сталкивались с прозрачной поверхностью одежды, стекая вниз на размытую землю проселочной дороги. - Нужно помогать людям, так?       Девчонка лишь поджала губы. Она могла бы сейчас сидеть дома в тепле и сухости, готовиться к школьному дню, но вместо этого шагала и искала щенка Минги, которого тот потерял, и за поисками которого обратились родители мальчика. Они знали, что семейство Оойси живет неподалеку, и знали то, что их сын как-никак, но контактировал с девочкой, будучи одноклассниками.       На просьбу отец сразу ответил с пылким энтузиазмом, что было неудивительно в силу его доброжелательного характера и добросовестного статуса следователя. Он быстро собрался, натягивая на себя теплую одежду и подхватывая телефон с ключами, параллельно вытаскивая из подростковой обители свою дочь. Школьница до последнего упиралась, смотрела долгим неприязненным взглядом на эту неинтересную авантюру, однако, когда Оойси-старший применил свой уничижительный строгий взор, не терпящий пререканий, ей не оставалось ничего, кроме как нехотя пойти навстречу.       Встретились с семьей Минги они на перекрестке, находившемся в одинаковой отдаленности от их домов. Старшие представители Сон широко улыбнулись при виде спешивших к ним помощников и поздоровались за руку с взрослым японцем, обмениваясь любезностями. Норико же стояла позади них, разглядывая этот момент с ноткой презрения и непонимания, как можно так открыто и легко болтать с людьми, которых ты узнал пару мгновений назад. Впрочем, скоро её пустые глаза уставились на сникшего Минги: тот стоял весь истрепанный переживаниями о судьбе своего несчастного щенка, промокший насквозь и смотрящий себе под ноги, обутые в резиновые ботинки. На его худом непривлекательном лице сидели очки в прямоугольной черной оправе, заляпанные присутствием дождя и его отпечатками пальцев, которые тот оставлял каждый раз, когда поправлял окуляры. Черная челка выбивалась из-под капюшона, прилипнув склизкими щупальцами к его высокому лбу. Щуплое тело парнишки было прикрыто теплыми трикотажными штанами на завязках и свитером, что виднелся благодаря тому, что школьник не защелкнул все заклепки на своем сером дождевике.       - Минги-чан, как же ты умудрился щенка потерять? - спросил Оойси-страший, сочувствующе сжав плечо подростка в попытке приободрить и передать свои силы взрослого, способные справляться с любой невзгодой с твердым мужеством.       Норико смотрела на этот жест с оттенком ревности и ярким неодобрением. Её эмоции заметил лишь Минги, столкнувшись своими глупыми жиденькими глазенками с черным стальным омутом глаз ровесницы.       - Шлейка ослабла, - поведал мальчик. - Он сразу кинулся и исчез в траве.       - В следующий раз обязательно проверь крепление, - продолжал говорить с ним отец школьницы, мягко хлопнув мальца по острому плечику, озарив чёрный день Сона своей улыбкой. - А сейчас пойдем, поищем твоего непутевого щенка.       Поисковая команда двинулась вперед, выходя к широкому лугу, куда мальчик выводил последний раз щенка на прогулку, надеясь повеселиться с ним и показать этот новый для животного мир. Кличка собаки и пронзительный свист разносились вместе с суровым моросящим ветром, который неумолимо бежал по головам высокой желтой травы, пригибая её, образовывая каскад волн и вызывая отстраненный жуткий шелест. Над головой людей свисали свинцовые низкие тучи, затмив собой доселе приветливое высокое голубое небо с плывущими на нём кремовыми облаками, чьи края разорвала бездушная рука творца.       Норико плелась в самом конце, даже не пытаясь участвовать в этой экспедиции по поиску шавки. Она изредка поглядывала по сторонам, отвлекаясь на перешептывания погоды и пиная камни, что попадались под её железную ногу. Без устали та бухтела себе под нос проклятия и критиковала нецелесообразность разворачивающегося действия, находя его бесполезным и до ломки в костях скучным. Её выбешивало то, как хлюпала подошва по размытой дороге, как оседала одежда под давлением очередного бешенного потока ветра, воющего прямо в ушную раковину, как лениво передвигались её конечности, как скрежетал ломающийся голос Минги, стоило тому в очередной раз выкрикнуть имя своей собачонки. Если бы этот идиот сделал всё правильно, то не создавал себе проблем и не перекладывал обязанности на чужие плечи.       Злость разрасталась в груди диким зверем. Ладони превращались в кулаки, и короткие лунки ногтей впивались в мягкую кожу, оставляя после себя краснеющие следы полумесяца.       Хотелось вдарить Сона по пустой голове, отпинать как следует черепушку, накричать до хрипа в глотке и макнуть лицом в ближайшую лужу, на болотной поверхности которой распадались рябью упавшие с небосвода морозные капли.       Она сдерживала себя только из-за наличия взрослых поблизости... Даже не так — фактором, который ограничивает её резкий всплеск агрессии, был отец, что точно не оценит такую выходку дочери и сам наподдает таких звонких оплеух, что голова превратится в колокол, раскачивающийся в башенке православного храма. Оойси боится внутри себя потерять доверие и благосклонность этого мужчины, что был единственным родственником в их скромной родословной, относившейся к ней как к ребенку, а не как к ублюдку, что появился по случайности. Последнее, конечно, было правдой, только оное не стало препятствием для чистой отцовской любви и заботы. Он тратил на неё остаток своего времени, когда не сидел в душном кабинете за бумагами и не ездил на следственные мероприятия; оставался с ней и растил, хотя давно мог найти себе другую порядочную жену и получить от брака с ней сына, что ценился в стране Восходящего солнца куда выше, чем жалкая девчонка. И, честно, Норико была рада тому, что он оставался холостяком. Школьница бы просто уничтожила чужую для неё женщину и отпрыска.       Девочка в очередной раз пнула выпуклый серый камень, наблюдая, как тот отлетает в сторону плетущегося Минги, попадая в тонкую икру, скрытую за слоями одежды. Мальчик сдавленно ойкнул и оглянулся, приподнимая брови в вопросительном жесте. Глаза его раскрылись в удивлении и толике страха, поселившегося в нём после ряда случаев уж слишком глупых и резких шуток со стороны сверстников.       Оойси на его взгляд ответила пожатием плеч и безмолвно произнесла губами: «Я случайно», — даже не думая извиниться.       Сон на это отмахнулся и попытался улыбнуться своей кривой детской улыбкой, чтобы сбить градус напряжения между ними. Однако, отметив то, что хмурость не спала с девичьего лица, расстроился и неловко отвернулся, в очередной раз выкрикнул кличку своей шавки и зычно свистнул.       - Норико-чан, может, ты приложишь усилия? - спросил Оойси-старший, заметив, что его ребенок плетется позади бесполезным грузом.       - Нас и так слышно за несколько ри отсюда, - скупо ответила она, поджав сухие уста. - Какой смысл мне орать? Может быть, эта собачонка вообще издохла.       - Норико! - прикрикнул на нее отец, когда смысл сказанного дошел до семьи Сон.       Родители мальчика тревожно переглянулись, пораженные такой грубой прямолинейностью одноклассницы их сына. Их глаза мигом опустились на остановившегося и сникшего Минги. Тот трусливо повернулся к ровеснице, передавая через потемневшие раскосые глаза обиду и непонимание такой открытости в своих мыслях, что резали нежную душу острее, чем самое тонкое лезвие искусно выточенного ножа. Тоска ужалила его в ранимое уязвленное сердце, вызывая очередной приступ слез, которые он проливал по дороге домой, спеша за помощью и коря себя за свою оплошность. Изнанка рвалась от переживаний за судьбу щенка, к которому тот прикипел без остатка. Джагия была подарена его родителями за хорошую успеваемость при условии, что он ответственно подойдет к заботе о живом существе и будет следить за ним не хуже, чем за самим собой.       - Норико, живо извинись перед Минги и его родителями, - неукоснительно приказал Оойси-старший, глядя в сверкнувшие негодованием и несправедливостью глаза дочери, проникая под них в попытке достучаться до разума своего отпрыска.       - Почему я должна извиняться? - спросила она, не повинуясь его власти над ней и задеревенев, щурясь от того, как дождь стал оставлять холодные укусы на её моложавом лице. На ресницах повисли капли. - Я же сказала то, как есть!       - Так нельзя говорить, когда людям нужна поддержка, - взмахнул руками мужчина, искренне не понимая, почему она такая упертая. - Минги тяжело, а он твой одноклассник и приятель. Ему нужно, чтобы ты ему помогла.       - Почему я должна ему помогать? - не унималась Оойси, глянув исподлобья на паренька, что прижался к боку матери. Женщина с порицанием поглядывала на развернувшуюся сцену и безучастность девочки. А ведь Норико изначально показалась ей примерной девчонкой, да и Минги с теплотой рассказывал о ней. - Он же виноват, что щенок убежал!       - Норико-чан, ты почему такая бездушная и ленивая? - снова повысил голос отец. Его физиономия исказилась в гримасе суровости и тихого презрения. - Я тебя не такой растил.       Оойси остолбенела, вонзившись в пронзительные очи взрослого долгим нечитаемым взглядом, после чего брезгливо фыркнула, развернулась и пошла в обратную сторону. Её самолюбие было ранено тем, что он назвал её ленивой, хотя она всегда была чем-то занята и помогала ему, когда он говорил об этом. Досада вгрызлась в лёгкие, когда она невольно вспомнила события минувших лет, совпадавших с тем, что происходило в настоящем.              - Дома поговорим! - долетело ей в сутуленную спину, на что она ускорила шаг, жмурясь от того, как чавкает размытая дорога под подошвой.       Дождь усилился, совпадая с её настроением и распыляя её ещё сильнее. Замерзшие пальцы стиснули мокрую ткань дождевика, на что она жалобно заскрипела, испытывая на себе весь спектр искаженного характера девчонки. Она продолжала удаляться, краем глаза замечая то, как трава становится всё реже и ниже, как изморось сильнее клокочет внутри неё. От резкого хлопка птицы Норико поворачивает голову, чтобы увидать, как черное пятно с крыльями поднимается из своего укрытия и взмывает в полотно пепельного купола, накрывшего их небольшой город. В этот же момент нога её скользит, и девочка с громким шлепком падает на грязь, ругаясь от этой издевки со стороны судьбы и жмурясь от саднящей боли в бедре.       Наступила короткая тишина, которая перебивалась плачем неба. И именно в этой тишине до ушей Оойси долетел совсем-совсем слабый скулеж, что едва можно было различить в оглушительном шепоте луга, по которому вновь пронесся буйный поток северо-западного ветра.       Норико замерла, думая, что ей почудилось, после чего опять уловила этот звук, едва различив его в своем сбитом от падения дыхании.       Неуклюже поднявшись, чуть не свалившись снова, школьница придирчиво оглядела огромное коричневое пятно на её дождевике с прилипшим пожухлым листком, чьи края изломались от соприкосновения с телом подростка. Она вытянула шею, вскинула подбородок и постаралась понять, где скрывается источник скулежа. Потоптавшись пару мгновений на месте, та с тяжким вздохом двинулась в высокую траву, руками разводя волны протестующих стеблей, что царапали ее ладони, мяла под ногами слабые, не разросшиеся побеги, дергала ступней, когда что-то цеплялось к ней, пытаясь остановить непрерывное движение вперед. Чем дальше она пробиралась, тем отчетливее становился тонкий плач. Где-то приходилось поворачивать назад, где-то сворачивать, чтобы наконец-то достигнуть скрытого в лугу неглубокого, иссохшего колодца.       Заглянув в его червоточину, она увидела на дне грязный маленький комок со свалявшейся шерстью. Жалостливые круглые глаза с белками поднялись на неё, передавая весь спектр испуга и одиночества, которое испытало живое существо, просидев здесь неизвестное количество времени. Тот слабо тявкнул, пытаясь отпугнуть от себя человека, чей запах вызывал лишь беспокойство. Он втирается в шершавую кладку стены, прижимает уши и скалит свои мелкие клыки, думая своей безмозглой головкой, что это поможет ему отпугнуть неизвестную опасность.       Норико смотрит на него долгим взглядом, закрывая своим телом в испорченной одежде чугунные массы туч. Оойси подняла голову и набирала воздуха в легкие, после чего громко крикнула:       - Я нашла!       Она скользит глазами по вершинам покачивающейся высокой травы, ожидая увидать фигуры своего отца, родителей Минги и самого мальчика. Но проходит целая долгая тягучая минута, наполненная ожиданием, а они все не появляются. Норико хмурится и поджимает губы, после чего возвращает свое внимание на щенка. Тот продолжает тявкать и рычать: звук этот больше походил на какое-то журчание ручейка. Тяжело вздохнув и выругавшись под нос, школьница принимает самостоятельное решение, от которого в глотке встает ком тошноты и отвращения.       Присев на корточки, девчонка попробовала дотянуться до завизжавшей шавки с этой позиции, но пальцы едва достигали кончиков небрежной шёрстки вставших ушек.       Шикнув, Оойси легла грудью на землю, чувствуя, как её тело продавливает размягчённую почву, и снова потянулась к щенку, вглядываясь вглубь черноты колодца. Она пыталась ухватить того за шкирку, но животное стало сопротивляться, со всей имеющейся силой кусая девичьи пальцы и ладонь, на что Норико ругалась и морщилась от неприятной боли, уже предвидя, как ей придётся ходить со следами чужих зубов и царапин.       В конце концов она дергается, едва не валится вверх тормашками сама и грубо прихватывает шкирку щенка, вытягивая наверх под пронзительный визг и плач шавки, что мотала своим маленьким неуклюжим телом, дергая слабыми лапами и поджимая хвост, тут же выпуская мочу от страха. От последнего Норико едва сдерживает злость, когда горячая струя частично падает на рукав дождевика, оставляя едкий плотный запашок, от которого хотелось швырнуть щенка куда подальше. Темные холодные глаза смотрят на этого чудака, измазанного в земле, с круглыми от страха зенками. Тот трясется не то от дождя, усиливающего аромат псины, не то от того, что он не знал, что с ним будет делать этот случайный прохожий.       А Оойси морщится и поднимается на ноги, направляясь обратно по вытоптанной тропинке, продолжая держать щенка за шкирку. Трава опять путалась в ее ногах, мешала идти и намеривалась повалить в свои дебри школьницу, оставив навсегда в заложниках луга.       Животное что-то еще тявкало, а после застыло, повиснув в её хватке.       Когда Норико вышла на основную дорогу, то сразу увидала, как к ней спешит процессия. Видимо, они смогли услышать крики щенка и сразу побежали в обратную сторону, чтобы застать не менее грязную и недовольную Оойси, державшую находку и тут же передавая его в руки Минги. Мальчик бежал впереди, узнавая в щенке своего друга и озаряясь счастливой улыбкой, не веря уже в то, что они смогли отыскать его. Глаза Сона светятся изнутри солнечным светом, когда он прижимает к себе Джагия, едва не плача от облегчения и благодарности к Норико, что продолжала смотреть на всё это со снисхождением и ярким желанием наконец-то направиться домой, чтобы вымыться и отдохнуть.       - Молодец, Норико-чан, - хлопнул её по плечу Оойси-старший, что пятнадцать минут назад ругался с ней. В отцовском взгляде проскочила гордость и тепло, с которой он прижал к себе дочь, пачкая свой дождевик о ее.       - Спасибо, Норико-тян! - с придыханием заговорил Минги, не отрывая своего взгляда от серого лица девушки, широко улыбаясь своей лошадиной улыбкой, показывая неровный ряд зубов: школьница опять отметила, что один его передний зуб длиннее другого. - Спасибо большое!       Сон продолжал глазеть на свою ровесницу через стекло запотевших от прерывистого дыхания очков. Он отмечал то, как она сгорбилась, как нахмурились тонкие черные брови, как карие глаза смотрят на него в ответ с тихой неприязнью, как в черных ресницах затаились капли неуютной погоды, как искусанные губы стягиваются в нитку, сдерживая поток очередных ругательств. Внутри он сразу тушуется, отчетливо слыша её враждебность. Огонь внутри него сразу сбавляется, а уголки рта опускаются. Тот просто еще раз кивает и пытается быть дружелюбным, уже прикидывая в уме, как стоит отблагодарить одноклассницу за это. И вместе с тем Сон чувствует щемящее нежное чувство, направленное не то на Джагия, что жмется к нему в ответ, наконец-то воссоединившись с хозяином, не то к Норико. Сон не может точно сказать самому себе, как стоит описывать это состояние: он лишь может представить его в виде бутона, что стал плавно распускаться, показывая беззащитную сердцевину и гладкие яркие лепестки, что щекочут его внутренности и посылают толчки странной радости и влечения.       Минги снова смотрит на неё украдкой, невольно любуясь строгим для молодой девчонки лицом, пока с ней беседуют его родители, благодаря за то, что она все-таки помогла им, несмотря на случившийся конфликт. Сон отмечает очаровательную горбинку на её носу, когда она поворачивается к нему профилем, игнорируя его пристальное внимание к своей персоне.       - Может сходите к нам в гости? - предлагает мать Минги. - Выпьем что-нибудь теплое и смоем грязь.       Оойси незаметно дергает отца за рукав, на что тот осекается, когда хотел пылко ответить согласием на такое предложение. Мужчина тушуется и переводит взгляд на дочь, замечая то, что она отрицательно мотает головой в немой просьбе отказать и направиться в их тихую квартиру, где школьница могла бы согреться. Ей не хотелось идти к ним в гости. И потому, что просто не хотела, и потому, что ей неинтересно было бы там. Скучно.       - Давайте мы зайдем как-нибудь в другой раз, - лаконично отзывается отец, идя на уступки желаниям дочери. - А то мы все грязные. Хотя бы помыться и переодеться было бы очень даже хорошо.       - Тогда будем ждать вас, когда настанет время, - закачала головой мать Минги и, немного смутившись, наклонилась, чтобы заглянуть в глаза Норико. Оойси сразу стушевалась от такого контакта с женщиной и поёжилась, нахмурив брови ещё сильнее. Её цепкий отстранённый взгляд пересекся с ласковым и приветливым взглядом матери Минги. Внутри всё замерло от того, насколько это было неестественно для школьницы: и такой контакт с чужими родителями, и скользящая материнская любовь. - Спасибо большое, Норико-чан. Ты очень нас выручила.       Мягкие полные губы матери Минги растянулись в трепетной улыбке, и сама она не побрезговала похлопать девчонку по плечу с нежностью. От этого касания Оойси пробрала дрожь от незнания того, как реагировать на подобный выпад. Она просто кивнула головой и перевела взгляд на отца.       - Ладно, мы пойдем, - Оойси-старший внимательно следил за взаимодействием с его дочерью, ощущая укол вины и доброй грусти.       Мужчина пожал руку отцу Минги, поклонился матери мальчика, а после сам взъерошил сырые волосы школьника, на пару секунд сняв с него капюшон. Этот жест был ободряющим, дающим надежду на лучшее и передающим чужую опеку.       Норико искоса наблюдает за тем, как Сон щурится и тихо смеется.       Когда они ушли вперед, оставаясь наедине, Оойси-старший снова заговорил:       - Ты уж прости, что я так сорвался на тебя, - голос мужчины был наполнен искренним раскаянием и тревогой. - Я знаю, что у тебя характер не совсем... гибкий, что ты привыкла у меня все говорить прямо, несмотря на чувства и желания других людей услышать то, что им хочется. Я принимаю это, потому что сам виноват в том, что не смог уделить достаточно времени твоему воспитанию. Но... Норико-чан, иногда контролируй себя. Не позволяй грубости ожесточить свое сердце, - тот смахнул с виска дочери сырую прядь волос, чтобы глянуть на неё. - Ты у меня хорошая девочка: умная, дисциплинированная, целеустремленная. Так что поработай еще над этим. Минги тоже хороший мальчик, хоть и неуклюжий... - тот слегка посмеялся, но Оойси не нашла ничего смешного в этом замечании. - Попробуй с ним стать добрыми товарищами. Он очень трепетно отзывался о тебе. Видно, что ты ему симпатизируешь...       - Почему, когда Аса пропала, - школьница вообще, кажется, не внимала тому, что говорил её отец, - мне никто не помог её искать?       - Ох, Норико-чан, - отец тяжело вздохнул, поджав тонкие губы и устремив взгляд в сторону частных секторов, проходя вглубь района, который после выведет их на их улицу. - Я не знаю, почему наши соседи остались так бездушны к твоей беде.       - Тогда это несправедливо, что Минги нашел свою шавку, а моя кошка валялась в канаве, растерзанная собакой, - пробубнила Оойси, чувствуя, как обида за прошлое подрывает всё её самообладание. В глазах, не так часто для неё, стал появляться намёк на слезы. - Почему мы помогли Минги найти щенка, а я сама искала Асу? Почему я ходила к этим идиотам, - девочка только так теперь называла их самовлюбленных соседей, - расспрашивала их, тратила своё время и слышала лишь отрицательные ответы с примесью отвращения? Почему мне никто не верил, что этот... Эндо-сан спустил свою тварь на кошку? Я же видела, как он давно пытался натравить свою безмозглую лайку на Асу.       - Норико-чан... - мужчина тяжело вздохнул, думая, как стоит ответить на этот вопрос: он может сказать ей прямо или попытаться найти обходный путь, чтобы хоть немного ослабить удар по детскому сердцу. Выбрал он всё же первый путь. - Потому что жизнь сложная. Она такой будет всегда. И несправедливость будет тоже. У нас не было доказательств, что это собака Эндо-сана загрызла Асу, - он смежил веки, под которыми забегали глаза. - Но это не значит, что нужно быть эгоистом и отбирать счастье у других людей.       - Но так всё равно нечестно, - Оойси подняла взор на мужчину. - Я не хочу, чтобы был кто-то счастлив, если я несчастна.       - Ты сейчас говоришь на эмоциях, - крепкая ладонь легла на плечо подростка, сжав, показывая, что отец рядом и знает, о чем говорит. - Я знаю, что ты обижена на это. Однако, ты выше такой низменной эмоции, как зависть и бездушность. Знаешь, какое хорошее дело ты сделала, когда помогла Минги? Он будет помнить это и отплатит тебе той же добротой. И обязательно заставит тебя радоваться.       - Да я уже ничему не радуюсь, - тихо прошептала она, но Оойси-старший всё слышал. Усталый вздох вылетел из его легких, и он повел их в сторону квартиры, где до сих пор в углу валялась разодранная игрушечная мышь - единственное, что Норико сохранила у себя в память о кошке, которая хоть как-то разбавляла её тоску.

      ***

      Норико еще раз бьет по груше, слыша, как отражается от пустого зала глухой удар по набитой опилом коже и звон цепей, на которые были подвешены ряды искусственных противников. Тело устало и покрылось потом. Соленые бисеринки скатывались по её красному лицу, очерчивая линии скулы и щеки, на которой уже рассосалась рана от чужих ногтей. Глаза рассеянно смотрят за тем, как качается инвентарь для бокса, а после переходят на лавку, где стояла бутылка с водой. Сделав к ней шаг, девушка подхватила сосуд и присосалась к трубочке, делая жадные глотки, жмуря глаза до ярких пурпурных клякс.       Она пыталась вытравить физической усталостью назойливые воспоминания, что оккупировали её разум и не выходили оттуда ни под каким-либо предлогом. Из-за этого она весь день ходила по институту, как ошалевшая, всё время молчала и даже не реагировала никак на косые взгляды Акио, что припоминал ей стычку на старой парковке. Вместо конспектов и лиц своих приятелей она видела кадры из прошлого. Вместо высокого голоска Шизуко — какофонию разговоров минувших лет, разносившихся эхом по черепной коробке.       Вдарив ногой еще раз по груше, отчего та закачалась маятником туда-сюда, Норико выругалась сквозь зубы.       Девушка села на скамью, сгорбилась и уткнула локти в колени, давая рукам отдохнуть после тренировки, что не принесла ей ничего, кроме раздражения и едкого запаха пота. Никакого отдыха, никакого высвобождения энергии — только бездонная пропасть скуки, что поглощает её всё сильнее и сильнее. Она ощущала почти физически то, как в сердцевине ее тела раскрывается черная дыра, всасывая абсолютно всё без остатка, пробирающая до дрожи своим холодом и пустотой. Сознание будто бы что-то понимало, но со стороны: причем так лениво, что кадры собственной жизни тормозили, плохо прогружали картинку реальности и добивали и без того истерзанные нервы.       Хоть об стенку бейся.       Тряхнув головой и попытавшись вернуть себя в нормальное состояние, Норико лишь заскрипела зубами, когда пара светлых прядей вырвалась из её хвоста и упала вперед, частично загораживая вид на покрытие пола спортивного зала и край стоящего в центре ринга.       Она делает глубокий вдох и закрывает глаза, считает до трех и выдыхает.       Поджилки отчего-то трясутся, на что она дергает обеими ногами, встряхивает забитые ступни и невзначай переводит внимание на дверь, ведущую в коридор. Карие глаза её темнеют, становясь почти черными. В них плескается искренняя злоба, готовая взорваться в мгновение огромным ядерным облаком, как резко всё тускнеет, и она глядит на замершего в проходе Уёна безынтересно. Взор проходится по его одежде, замирает на бандаже, который он прижимает к своей груди, после скользит к непроницаемую лицу, обрамленному короткими ониксовыми непослушными прядями. Чон просто смотрит на неё в ответ, прислонившись здоровым плечом к раме двери. Он пытается выглядеть расслабленным, но Оойси замечает то, как дергается кадык на смуглой шее, прослеживая путь вверх и вниз.       - Так и будешь стоять там, как истукан? — с хрипотцой спрашивает она и снова тянется губами к трубочке бутылки, делая глотки воды, чтобы смочить горло.       - А мне нельзя?       - Нельзя, - отрезает она, фокусируясь на корейце. - Ты что тут вообще забыл?       - О, Норико-чан, - тренер Мори в то же мгновение показался, выглянув из-за тушки хилого парня и устремив свой легкий добрый взгляд на свою подопечную, подмечая то, как покраснело её лицо от упражнений, как блестит от пола лоб и нос и как резко вздымается грудная клетка, прикрытая футболкой. - Без дела не сиди. Тут воды привезли. Иди помоги разгрузить - дополнительная тебе тренировка на руки, корпус и ноги. Давай-давай, хватит лениться.       Оойси едва заметно сморщилась, но послушно встала, отдернула футболку, что облепила ее подтянутое тело, и исподлобья глянула на Уёна, сдвинув темные брови на переносице. Она отложила в сторону перчатки, что всё это время свисали через её локоть, и направилась в коридор, едва не толкнув Чона плечом: тот успел отойти и проводил долгим задумчивым взглядом девичью фигуру, подмечая широкую спину и крепкие плечи, овалы мышц. Она двигалась грузно, вразвалку, уморенная тренировкой, которую, может быть, ещё продолжит, пока не придется её выгонять из здания спортзала.       Выйдя на холодную улицу, Норико поёжилась. Острые клыки осени впились в её нагретое сырое тело, терзая кожу и доводя до мурашек, от которых хотелось избавиться как можно скорее. Японка прошла к машине, из которой Ёсан разгружал канистры с водой. Заметив приближение девушки, тот напрягся, сгорбился и глядел на неё с опаской, ожидая очередной грубой выходки. Но она просто наклонилась, согнула колени, чтобы не надорвать себе ничего, и подняла первые тяжёлые сосуды с водой, выдохнув и поразившись тому, как дрогнули её предплечья.       Она направилась обратно в помещение, но шла уже семеня ногами, чувствуя, как её тянет вниз.       И так ещё пару раз, пока заказанная вода не стояла в подсобке, расставленная в ряд.       Закрыв за собой дверь, Норико направилась в сторону спортзала, желая забрать оттуда вещи и наконец-то поехать в сторону съемной квартиры. Спокойствие и заевшее состояние отчужденности ко всему накрыло её с головой, погружая в свои удушливые скверные объятия и ограждая от всего, к чему тянулось нутро. Тренировку она решила не продолжать, когда заметила, что время уже перевалило за восемь часов вечера: нужно было подготовиться к семинарским занятиям и дописать конспект по латинскому языку.       Но стоило только Оойси войти внутрь помещения, пропитавшегося запахом железа, пота и мускуса, как негодование вернулось в двойном размере. Уён стоял у груши и от балды стучал по ней костяшками пальцев, чувствуя насколько неохотно бездушная вещь поддавалась его манипуляциям. Заметив возвращение ровесницы, тот прекратил и уставился в ответ, оглядывая с головы до ног и подмечая предупреждающий намёк в раскосых лисьих глазах. Норико фыркнула и направилась в сторону скамьи быстрым резким шагом, преодолевая расстояние в пару секунд и дёргаясь от необъяснимого давления, окружившего её со всех сторон.              - Слушай... - заговорил нерешительно Уён, обдумывая суть того, что он собирался сказать, и готовясь встретиться с холодной стеной равнодушия своей собеседницы. - Спасибо, что ты мне помогла тогда... с этим придурком.       Норико замерла и несколько удивленно глянула на Чона, не ожидая от него такой резкой искренности и тихого дружелюбия.       - Я тоже был удивлен, что ты мне помогла, - заметив её смятение, Уён усмехнулся.       - Я не помогала тебе, - отмахнулась от него японка. - Я просто терпеть не могу Миуру. Был бы на его месте был кто-то другой, то я бы и пальцем не пошевелила.       - Тем не менее, - Чон запнулся, не удивленный поведением девушки, но всё-таки ожидая хоть какое-то нормальное отношение, вопреки уродливой натуре этой студентки. - Спасибо, что помогла.       - Только твой придурок-друг явно не оценил мою помощь, - выплюнула Оойси, прижимая к себе вещи и направляясь в сторону женской раздевалки, игнорируя то, как собеседник на секунду растерялся и пошел за ней, желая продолжить диалог.       - Сан правильно всё сделал, - возразил Уён, хотя голос его не был уж таким уверенным, как до этого. - Ты должна понимать, что поступила неправильно с Сюин, и должна отвечать за свои поступки. Хотя бы словесно...       Норико останавливается напротив двери в раздевалку, прикрывает глаза и чувствует, как стучит жилка на её шее, перегоняя всё её последнее терпение в тухнущий мозг. Сегодня всё на свете ополчилось на неё, подстегивало к необдуманным действиям, тормошило, подводило к краю пропасти, чтобы она дала волю изуродованной части человеческой натуры взять над собой вверх. Указательный и большой палец сжимают переносицу, отрезвляя рассудок и прогоняя тупую головную боль в правом полушарии растрёпанной и вспотевшей головы.       - Слушай, если это всё, что ты хотел сказать, тогда завались и иди отсюда, - японка открыла дверь раздевалки, собираясь остаться наедине в мрачном пустом помещении, как очередная фраза Уёна заставила её остановиться:       - Ты же понимаешь, что ты была не права. Тебе не стоило тогда в действительности опрокидывать Сюин... Да и вообще, вести себя, как...       Норико хватает Уёна за воротник его кофты и резким движением толкает внутрь женской раздевалки, хлопая за собой массивной дверью и припечатывая юношу к стене. Свои вещи она небрежно кинула на скамью, не обращая внимание на то, как стукнулась банка, слетев на пол, и как затрещало стекло телефона, когда он рухнул экраном на деревянную поверхность сидушки. Оойси смотрела темными пустыми глазами прямо в глаза корейца, вжимая его и первобытным образом, через силу, определяя их положение в невидимой иерархии. Она игнорировала то, как он шикает, как пытается оттолкнуть её единственной здоровой рукой, пока вторую прижимал к себе, надеясь на то, что доведенная до состояния белого каления Норико не вздумает переломать ему конечность снова: ему ведь через день уже снимать гипс. Малиновые губы парня раскрылись, ноздри раздувались не то от испуга, не то от унижения за то, что он полностью беспомощный перед какой-то девчонкой. Сердце бухнуло в груди от того, как её давление усилилось: кажется, дай ей больше возможностей, и она проломит кафельную кладку под ним, чтобы оставить след его дрогнувшей тушки.       - Ещё раз, - теплое дыхание обдало лицо парня, на что он едва зажмурился, стараясь сохранить визуальный контакт с черной бездной девичьих очей, - ещё раз ты мне вздумаешь говорить о том, как мне следует вести себя, я тебе язык вырву и сделаю так, что ты вообще никогда говорить не сможешь: ни единого звука, даже мычания и кряхтения. Это понятно? - Чон нехотя кивнул, стараясь этим жестом утешить витавшее в воздухе напряжение, сжимавшее его виски до противной пульсации. - И если ещё раз твоя тупая китаяночка или кто-либо другой решит меня тронуть, то они от простого соприкосновения с землей не отделаются. Это тоже понятно? - Уён сжал зубы и кивнул.       Норико плавно стала ослаблять хватку на его воротнике и сделала шаг назад, не обращая внимания на то, что всё это время стояла к нему вплотную, обдавая нос парня ароматом пота, смешанного со сладким запахом дезодоранта и стального плотного душка спортзала, которым пропиталась насквозь. Пальцы ещё некоторое время задержались на смятой ткани, после чего окончательно отпустили. Она предупреждающе глянула на него, нахмурив брови, и отвернулась к своим вещам, наконец-то подбирая их с пола и перетаскивая поближе к своему шкафчику.       Чон прирос к стене, переваривая случившееся и настороженно взирая в зажатый силуэт Оойси, невольно оценивая её тело за долгие упорные годы занятия кикбоксингом. В его голове метались мысли, что если бы она была нормальной и адекватной, то могла бы использовать свои навыки во благо для людей. Тем не менее перед глазами рисовались кадры из предполагаемого прошлого, как мышцы ног и руки напрягались лишь для того, чтобы забить морально и физически очередную немощную жертву, довести щуплого Минги до слез и выбить стон боли и мольбы о прекращении этой пытки. Внутри Уёна всё стягивалось в ответной злобе, но он мог лишь наблюдать. Он прекрасно понимал, что не ровня ей.       - Можешь хотя бы сказать... - когда он заговорил, то только сейчас осознал, насколько оглушительной была тишина всё это время в небольшом помещении, выкрашенном в светлые тона, с рядом оранжевых пронумерованных шкафчиков, один из которых раскрыла Оойси. Она даже не повернулась к нему, продолжая молчать и явно не собираясь идти на очередной контакт. - За что ты ненавидела Минги? Я могу понять, почему Акио терзал его, будучи сраным нацистом. Могу предположить, почему твоя подружка-блондинка смотрела на это. Но тебе-то какая выгода? Чтобы что?..       - Я его не ненавидела, - спустя пару секунд ответила Оойси, - но и не видела в нём никого, кроме простого человека. Он не стоит того, чтобы тратить на него такие сильные эмоции. И уж тем более, мне всё равно на него и на кого-либо ещё. Все... скучные.       - Все скучные, но ты издевалась над ним, - горько усмехнулся Уён, сделав шаг вперед. Он желал взглянуть на неё, посмотреть на то, как ей всё равно на воспоминания о моментах, где она ломала другому человеку тело и душу. - Что, блять, с тобой не так? Зачем было свои психические проблемы вымещать на другом?       - У меня нет проблем с головой, - медленно, делая акцент на каждом слове, произнесла твердым голосом Оойси, снова смотря в сторону парня, освещенного белым надоедливым светом верхних светильников. - А вот у тебя будут, если ты не уйдешь отсюда.       - Нет, у тебя есть проблемы и... - Уён отшатнулся, когда Норико дернула плечом, сдерживая себя от того, чтобы прибить этого назойливого таракана на месте. Она не двигалась и не давала волю своему свернувшемуся внутри клубку злости и раздражения, зная, что в здании где-то ходит тренер. - Просто признай это. Ты... это ненормально, что ты унижала Минги и других ровесников, выполняла прихоти своих чокнутых дружков и вела себя, как шавка, кидаясь на всех по команде.       Оойси замерла и глубоко выдохнула сквозь сжатые зубы, прикрыв глаза. На худом лице заходили желваки, перекатываясь под смуглой кожей и выдавая всё её отношение к тому, что сейчас происходит между ней и этим чудиком. Норико хотелось подпортить рожу и вмять внутрь черепной коробки грубый нос. Ладони сжались в кулаки. На тыльной стороне ладони вздулись голубые прожилки. Уголок губы, на котором красовались последствия от встреч с Миурой, дёрнулся в оскале.       - Да хоть пусть сдохнет... Ваш Минги, ты и твоя свора идиотов, - процедила она, подняв на парня уничижительный взгляд, - пусть хоть все сдохнут.       - Минги не умрет, - Уён фыркнул, нахохлившись, - не умрёт пока вы не ответите за всё, что сделали с ним.       - А вы мстить собрались? - Норико вскинула бровь и криво усмехнулась, явно поражаясь храбрости и безрассудности этого калеки. - Вы не в кино. Вы в жизни, настоящей жизни, которая срать хотела на ваши хотелки. Минги был слабым, наивным мальчиком, так и остался таким.       - Но при этом Минги скинул с тебя этого... - Чон защелкал пальцами здоровой руки, перерывая библиотеку памяти, листая страницы имен, - Миуру. Ты даже его не поблагодарила за это. Хотя ты лежала там, побежденная, и задыхалась от того, что этот ублюдок сдавливал пальцами твой хрящ. А твой дружок стоял в стороне и боялся кинуть на помощь, замерев, как трус.       - Это ничего не меняет...       - Это всё меняет, - огрызнулся Уён, сделав шаг в сторону японки, вглядываясь в её уставшее после тренировки лицо и замечая, как светлая прядь волос обрамляет подбитую скулу, как её нос всё ещё держал отёк после того, как Кота ударил по нему лбом. - Минги тебе помог, несмотря на всё, что было до этого. Он сильнее вас всех хотя бы потому, что человек.       - Избавь меня от этого, - скривилась Оойси. - Оставь свои высокопарные слова для сопляков вроде тебя самого. Моё мнение не изменится, хоть черепушку проломи в попытке достучаться. Минги - это мальчик, который думал, что все будут с ним сюсюкаться. Он сам виноват, что доверился и дал пользоваться собой на потеху публики.       - Он был ребенком! - вскричал Чон. Вены на его шее выглянули сквозь тонкий слой кожи, вспухли, выдавая иссякнувшее терпение. - Он был ребенком, который хотел жить нормально, дружить со всеми и просто наслаждаться детством, которое вы у него отняли! Ты просто перекладываешь ответственность в самой жалкой форме.       - И? - Оойси захлопнула дверь своего шкафчика. Громкое эхо отскочило от пустых стен раздевалки, вливаясь дерзким, опасным звуком внутрь ушной раковины корейца, что невольно дрогнул, но не отступил. - Что с этого теперь? Это осталось в гробнице прошлого, похороненное под слоями настоящего и грядущего будущего.       - Извинись перед ним, - сказал Уён. - Я серьезно. Это малая часть того, что ты можешь сделать. Искупи свою вину.       - Я не извиняюсь. Мне не за что извиняться.       - Да что с тобой не так? - Уён взмахнул рукой, во все глаза смотря на отстраненную рожу японки, пытаясь пробиться через глухой слой её бездушия и глупости. - Что... Ты что за человек такой? Кто тебя вообще воспитывал, что ты такая сволочь?       - Ещё раз, - голос Оойси понизился до холодного шёпота, - скажешь своим грязным корейским ртом нечто подобное, и я убью тебя.       - Так я прав, - Уён покачал головой, рассуждая дальше, несмотря на угрозу, которая могла быть реализована без заминки. - Я прав, что с тобой всё ненормально. Твой папаша не воспитывал тебя и не любил, поэтому ты...       Договорить парень не успел, потому что в тот же момент в него полетела бутылка воды, которую швырнула в него Оойси. Юноша лишь успел выставить здоровую руку, прикрывая висок, а после сдавленно охнул, когда Норико схватила его за грудь и швырнула на пол, не заботясь ни о чем более. Она рвано дышала, подходя к своему ровеснику, что корчился на полу, сжимая бандаж и охая от резкой боли, что импульсом прошлась по его телу, впитываясь в каждый нерв, в каждую частицу его существа, заставляя скалить зубы. После он снова дернулся, когда Норико пнула его по рёбрам. Он застонал, желая перевернуться, но скованная рука не давала ему это. Оойси уже занесла ногу, чтобы пнуть студента по голове, как дверь раздевалки распахнулась и внутрь влетел тренер Мори. Тот сразу кинулся к подопечной, перехватил её за туловище и откинул прочь от Чона, что продолжал приглушенно стонать, жмурясь от покалываний в конечности, что почти-почти зажила.       Норико отшатнулась, едва не упав от того, с какой силой её отпихнули назад, а после неспешно оглянулась, встречаясь с разъяренным наставником. Тот грудью встал на защиту корейца, испепеляя своими мелкими зенками девичью фигуру.       - Совсем сдурела?! - крикнул он. - Ты себе что позволяешь?       - Уён, - шепнул Ёсан, что скользнул следом в замкнутую раздевалку, помогая подняться другу и аккуратно придерживая его за локоть. Именно Кан заметил, что его приятеля долго не было на месте, а следом услышал диалог на повышенных тонах и шум: он незамедлительно кинулся за помощью к старшему.       - Тебя чему учили, девчонка?! - продолжал тренер, наступая на замершую Норико, что через силу терпела такое пренебрежение к своей фигуре, впитывая этот момент досконально, запоминая каждый резкий взмах кистями, каждую мышцу на лице господина Мори, не сотрясаясь от того, как он продолжал орать на неё. На смену злости приходило опустошение, что высасывало всё желание огрызнуться, отстоять себя, кинуться самой в драку с опытным учителем, несмотря на то, что после этого её с позором вышвырнут на улицу. - Ты с чего решила, что можешь так человека пинать, хватать, унижать? Кем ты себя возомнила?! Это не поведение достойного человека!       - Следил бы он, - она кивнула в сторону Чона, что уже стоял на ногах, опираясь на Кана, - за своим языком, то ничего бы не было. Мне терпеть теперь всё подряд из-за того, что я могу кому-то отпор дать?       - У тебя свой язык есть, - тренер сделал ещё один шаг и ткнул пальцем в лоб японки, что продолжала мириться с этим, сопя, - у тебя есть голова на плечах, - он снова ткнул пальцем в её лоб, наблюдая, как она морщится и кривит рот, - есть достоинство, - казалось, если бы господин Мори не дорожил своим профессионализмом, то отвесил бы Норико звонкую пощечину. - А ты не пользуешься ничем из этого. Норико-чан, ты не тупое животное. И более того, ты должна отвечать за свои действия. Живо извинись перед Уёном!       Оойси не отвечала, смотря в глаза учителя и прекрасно видя, как её бездействие заставляет его всё сильнее распыляться, как рушится его самообладание и вырывается то, что он держал за толстыми стенами статуса «тренер». Поняв, что Норико не сдвинется с места и не откроет рот, чтобы выполнить его приказ, тот выругался, теряя последние капли самообладания. Без осторожности и нерешительности, тот схватил Оойси за шкирку и дернул, сдавливая крупными мозолистыми пальцами её затвердевшую шею, ведя к паре юношей и насильно сгибая ту в поклоне, чувствуя сопротивление, но преодолевая его. Он продолжал давить на затылок своей преемницы, почти складывая её надвое.       Норико тяжело задышала, ощущая то, как горит её лицо и дёргается веко от тошнотворного чувства унижения и несправедливости. Она стиснула пальцами ткань шорт, когда услышала очередной приказ, больше похожий на утробное рычание. Она снова промолчала, но после того, как её встряхнули до хруста в позвонках, она выговорила эти проклятые слова, содрогаясь изнутри от мерзости:       - Извините меня.       - Извиняю, - ответил ей Чон, наблюдая за сценой с противоречивыми чувствами: с одной стороны, он злорадствовал над тем, что эту бездушную идиотку наконец-то поставили на место и дрессировали, как бешеную собаку, а с другой стороны, он видел, как унижают достоинство Оойси, что не приносило ему удовольствия. Ему не нужны были пустые извинения. Тем более, отчасти, он и сам виноват в том, что пересёк черту, надавив на точку «X». - Мори-сан, больше не нужно...       Тренер дёрнул Оойси обратно, выпрямил и отпустил, отряхивая свою ладонь и искоса глядя на ученицу, что застыла с гипсовой маской вместо лица. Она смотрела в никуда, переваривая этот момент, стараясь выровнять дыхание. Язык на мгновение выскользнул из пересохшего рта и мазнул по губам, на которых остались следы от предыдущей стычки. Мори-сан заметил их сразу, когда увидал студентку на пороге своего зала, но на его замечание она ответила, что зацепилась ногой в квартире о беспорядок и влетела рожей в стену. Он знал, что она врала. Знал, потому что мог отличить последствия от ударов кулаками, но не стал травить её душу расспросами, приняв такую отмазку.       - Ребята, идите домой, - Мори-сан открыл дверь в коридор, мягко обращаясь к корейцам.       Ёсан сразу потянул Уёна на выход, приговаривая, что им пора возвращаться. Но Чон шел неохотно, зацепившись взглядом за фигуру девушки, всматриваясь в её пустую физиономию с интересом и неозвученным вопросом, который застрял где-то в глотке. В конце концов, он вышел из раздевалки. Следом за ним твердой поступью вышел господин Мори, снова извиняясь за свою подопечную, краснея и с опаской разглядывая бандаж на руке Чона.       Норико отмерла не сразу, прикасаясь перебинтованными пальцами к своей шее и потирая затылок, ощущая, как горят адским огнем следы от хватки её тренера. Она смотрела в никуда, ощущая, как тяжесть событий ложится на её плечи, придавливая к земле. Японка пошатнулась и села на ближайшую скамью, сгорбившись и сложив локти на разведенных коленях.       - На кой черт ты вообще с ней разговаривал? - бухтел Ёсан, помогая другу пристегнуться и заводя машину, ощущая, как старушка тарахтит под ними, принимаясь за работу. В салоне горел верхний желтый свет, падая низкими тенями на лица молодых людей, вычерчивая линии усталости и смятения, поселившиеся в них в этот час. - Она больная...       - Больная, - согласился Уён, всё еще ощущая, как стучит его сердце, испытавшее всплеск сразу нескольких сильных эмоций.       И самым значительным для него был страх. Он действительно испугался до дрожи в поджилках того, как она пихала и разговаривала с ним. Чон до сих пор не мог выкинуть из головы то, как близко находилось её искажённое гримасой лицо, как мглистые глаза пронзали его насквозь, как в нос бился запах железа, пота и чего-то странного, сладкого и приятного. Воротник его кофты, кажется, насквозь пропитался этим странным ароматом, который носила на себе Норико.       Сглотнув вязкую слюну и прикрыв веки на пару секунд, чтобы сосредоточиться и избавиться от миража, Уён снова заговорил:       - Я просто... Прозвучит, как будто я идиот...       - Ты идиот, - отрезал Кан, дергая коробку передач и надавливая на газ, выворачивая машину на основную дорогу.       - Мог и помолчать, - перебил Чон и продолжил, облизав губы. - Во-первых, я её поблагодарил за то, что она мне тогда помогла... С тем идиотом, - парень глубоко вздохнул и откинулся на спинку пассажирского кресла, наблюдая за пейзажем города. Небольшая щель в окне обувала его макушку и рассеивала зной. - Она даже это нормально не приняла. Сразу сказала, что если бы был другой идиот, то она пальцем не пошевелила бы. Нужно будет про этого Миуру поискать информацию... И, во-вторых, я хотел просто узнать, стоит ли она того, чтобы об неё руки пачкать...       - И какой вывод? - Ёсан слегка покосился на друга и продолжил вести машину, объезжая пробку по другой улице.       - Стоит... Наверное, - неуверенно поведал юноша, нахмурившись и снова облизнув губы. В голове его повторно всплыл образ Норико, которая то сидела и смотрела в пустоту в безлюдном спортивном зале, поедаемая мыслями, то прижала его к стенке, шипя в лицо угрозы и предупреждения. Два разительных контраста, не дающих представить её в третьем состоянии, как, к примеру, веселье. За их небольшой промежуток «знакомства» он не видел проблеска радости или глубокой печали. Будто она была запрограммирована лишь на два состояния, а всё остальное людское было ей чуждо. Это было одновременно и отталкивающим, и до ужаса интригующим. Уён сам не мог понять, почему хотел бы увидать, как Оойси хоть раз улыбается. Улыбалась ли она, когда мучила Минги и других людей? - Я не знаю, Ёсан. Она... У неё крыша поехала, мне кажется. Помнишь, господин Мори говорил, что у неё... - Чон защелкал пальцами, вспоминая слова тренера, - хроническая скука.       - То, что она не может себя делами занять, не оправдывает её скотское поведение.       - Это понятно, но... - Уён сморщился. Между бровями залегла отчетливая черная складка, свидетельствующая о его растерянности сложившихся дел и о баталии, которую он устроил в своём черепке, где призом была бы припрятанная за вуалью истина. - Что, если получится как-то иначе... Или нет, черт. Блять, она даже не понимает, за что извиняется, когда облажалась по-крупному. У неё нет никакого сочувствия.       - Вот по этой причине она должна быть в списке, - холодно вымолвил Кан. Его упрямый сосредоточенный взгляд сверкнул решимостью помочь Сону отстоять свою честь и достоинство за годы издевок и унижений. - Только нам нужно понять, какой у неё объем «ошибок». Минги вообще ничего о ней не говорит. Я у него спрашиваю, он молчит. Только напоминает, что она была всегда и никогда не спасала.       - Ну точно не просто смотрела... - вздохнул Уён и щелкнул языком, зажмурившись.       - Мгм, - ответил Кан, поворачивая руль и выезжая на более-менее свободную дорогу. - Её поставим пока в конец очереди. Мина кое-что смогла найти на этого... Ямагучи.       - У которого глаза-то посажены далеко? - уточнил Чон и даже посмотрел на Ёсана, что на мгновение отвлекся от вождения и показал фотографии на телефоне. - Мда... Его свои же сожрут.       - На это и расчет, - криво ухмыльнулся тот.              Вымывшись, переодевшись и проверив содержимое сумки, Оойси вышла из раздевалки в пустой темный коридор, направляясь в сторону выхода и скупо кивая охраннику на выходе на прощание. Оказавшись на неприветливой осенней моросящей улице, та поёжилась и натянула капюшон кофты на голову, наблюдая за тем, как переливаются красными огнями стёкла припаркованных подле здания машин. Плечо слегка передавливала лямка, нажимая на слои одежды, под которыми опустились утомлённые, забитые мышцы. За всей суматохой она забыла сделать заминку и потянуться, прокататься спиной по специальному массажному роллу, чтобы услышать заветный треск суставов её позвонков, прижимавшихся друг к другу, как консервы в тугой жестяной банке.       До носа доносился запах октября, от которого хотелось задохнуться: это время года было самым невыносимым из всех возможных, учитывая переменчивое настроение погоды, постоянный тоскливый вид и отвратительное настроение, что усугубляли и без того нездоровое нутро японки. Скука усиливалась и достигала своего апогея, когда по асфальту прошуршали оборванные листья клёна, изломанные и разрушенные оттоком жизни, что забрал у них очередной порыв ветра, унося дальше от дерева, на котором они выросли.              - Норико-чан, - от низкого спокойного голоса тренера Норико едва дрогнула и лениво повернула свою голову в сторону мужчины, что сидел в салоне своей «субару», опустив окно. Взгляд его был неопределенным: то ли он всё еще находился в тревоге от её поведения, то ли ощущал укол вины за то, как обошелся с ней, переступив свои принципы наставника. - Садись... Я тебя подвезу. Дождь скоро начнется.       - Спасибо, Мори-сан, но я пешком пройдусь, - Оойси поклонилась взрослому, после чего поправила спортивную сумку и направилась в противоположную сторону, утопая своей поникшей фигурой в заслоне подступающей ночи.       Старый японец смотрел вслед своей ученице, тяжело вздыхая и прикрывая уставшие глаза, сжимая веки, чтобы отрезвить себя от состояния беспомощности, в которой он оказался. Сострадание к Норико гудело мотором в его грудной клетке, вызывая непосильное желание извиниться за свои резкие действия, за то, что он не стал вникать в суть проблемы студентов, а просто поступил так, как его учили самого. Но он не мог сказать и слова, понимая, что мягкость будет лишь новым ударом для Оойси. Если она поймет, что он несчастен от их конфликта, то лишь больше возненавидит всех и вместе с тем расслабится, зная, что очередную её оплошность спустят на тормоза. Мори-сан смотрел, как силуэт девушки размывается в измороси, становится совсем маленьким на фоне Токио, что без остатка сжирает приезжую душу, топит её в своем мире требований и дозволенности.

***

      После уроков в средней школе компания Акио сидела на лавке рядом с территорией учебного заведения, решая вопрос о том, куда они пойдут после уроков. Сумида яро спорил с Шизуко по этому поводу: она морщила нос и перебивала его, не желая идти в местную забегаловку за сомнительной лапшой; он на это возражал, увещевал, что заведение хорошее и там подают вкусную и сытную еду, способную забить желудок до отказа за небольшую сумму. Над идеей про караоке японец отфыркивался, щерился и ругался, аргументируя это тем, что всем уже надоело тусоваться там.       Ватабе смотрел на это сопротивление с усталостью, бегая глазами то от японки к японцу, то наоборот. Порой он оставлял свой внимательный взор на Норико: она стояла с непроницаемым лицом, не удовлетворенная ни первым вариантом, ни вторым. Девчонка сложила руки в карманы своей ветровки и разглядывала мыски ботинок, запачканных от того, что Уэно случайно пихнула её в грязь, за что мигом извинилась, сложив ладони у хитрого лица. И в это мгновение Акио разделял настроение Норико, желая отправиться к себе домой, а не внимать этому балагану.       Остальные участники компании так же со скучающими лицами следили за этой драмой, а после, навострив уши, повернулись в сторону сдавленных всхлипов. Из ворот школы выбежала тощая фигура Минги, шлепая кроссовками по лужам, и неслась в сторону своего дома. Лицо мальчика было перекошено от ужаса и неверия, просачивающегося в его лицо через обжигающие соленые слезы, что ручьями стекали по его лошадиной морде. Он не стыдился рокочущих в груди рыданий, что вырывались наружу эхом, заставляя заткнуться всё живое в пределах зоны его нахождения.       - Чего это лошадиная морда? - брезгливо поинтересовалась Шизуко, смотря вслед неуклюжему силуэту, что чуть не упал на ровном месте, продолжая нестись прочь от учебного заведения. - Вы уже какие-то приколы без нас исполнили?       - Нет, - замотал головой один из парней с короткой стрижкой, так же удивляясь сей картине. - Акио-кун?       - Я ничего не делал, - ответил он незамедлительно, будучи несколько ошарашенный таким поворотом событий. Только вот в отношении разбитого чем-то Минги он не ощущал ни сострадания, ни печали. Наоборот, внутри него даже зашевелилось нечто приятное от того, как этот жалкий кореец хнычет. - Норико-тян?       - Мне делать больше нечего? - вскинула она бровь, не удостоив вниманием Минги дольше секунды, продолжая разглядывать свои ботинки.       - А, это он, - заговорил Сумида, ухмыляясь, и заговорщески оглядел компанию, - мой подарок нашел.       - Какой «подарок»? - навострила уши Уэно, позабыв об их жарком споре и расплывшись в улыбке, жаждая узнать новую сплетню, чтобы пересказать остальным подружкам и стать хранительницей новых животрепещущих подробностей. - Что же?       Сумида, явно польщенный таким вниманием к своей персоне, широко улыбнулся и расправил плечи, ожидая восторженной реакции на его очередную выходку. Он выждал мгновение, впитывая свой триумф и наслаждаясь тем, как все смотрят на него с нетерпением, а после рассказал:       - Ну, я просто вспомнил, как наша драгоценная Норико-чан, - он посмотрел в лицо названной, отмечая, что в её глазах также проснулся интерес, - рассказывала, как искала шавку этого идиота... Ну, я решил сделать подарок всем... И пока прогуливал первый урок, пробрался в дом к уродцу и отрезал голову щенку.       Сумида замер, уже предвидя то, как его хвалят и задорно смеются, но вместо этого повисла тягучая долгая тишина. Сердце в груди школьника пропустило удар, и он растерянно обвел взглядом приятелей, которые глядели на него с неозвученным вопросом и отвращением. Даже Акио посерел в один миг, созерцая своего друга в самом уродливом его состоянии, который он только мог увидеть за всё время их общения. Шизуко приоткрыла рот, пораженная этой новостью, и невольно ощутила, как по всему телу прошелся холод, впиваясь в мягкую подростковую кожу, вгрызаясь и вырывая эфемерные куски плоти.       - Вы чего?.. - спросил Сумида, еле-еле шевеля языком и чувствуя, что восторженных оваций он не сыщет.       Норико замерла, как если бы её окатили холодной водой с побережья Тихого океана, когда толщи его пронзало морозное беспощадное течение. Зрачок дергался, впитывая во всех деталях лицо товарища. Она чувствовала, как всё внутри неё прекратило работу, онемев от заявления парня. Отвращение и тошнота подступили к горлу тугим острым комком, не давая сделать глоток кислорода, чтобы отрезвить поплывший рассудок. В мозгу смешались гротескные картинки в хаотичном вихре отчаяния, ужаса и злобы. Оойси стиснула кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Костяшки побелели, выступив на коже четырьмя скрытыми хитиновыми когтями.       - Сумида-кун, - прошептал Акио. - Ты совсем больной?       - А что не так? - спросил он в ответ, явно раздосадованный тем, что на него все разом ополчились. - Это просто тупая шавка у тупого мальчика Минги! Была бы возможность - я бы и ему голову отрезал.       - Так только психи поступают, - пролепетала Зуко, сделав шаг назад, чтобы спрятаться за Норико, находя её достойным щитом на случай, если их общий друг кинется в ярости. - Все маньяки с животных начинают.       - Ты дура! - вскипел Сумида, обратив свой испепеляющий взгляд на школьницу. - Это просто тупая шавка! Одной меньше, одной больше! Какая разница? Ну, не повезло ей, что у неё хозяин такое ничтожество... Да и, блять, - он выплюнул, отшатнувшись от группы подростков, - не вам мне говорить про мораль!       - Сумида... - Акио запнулся, желая снова выразить свое несогласие и омерзение к этой ситуации, как его перебила Норико. - Норико-тян!.. Стой!       Но Оойси не слушала, ринувшись на Сумиду, игнорируя хваткие руки Ватабе, что пытался её перехватить. Норико просто врезала по челюсти своего приятеля, повалила на землю и упала вместе с ним, схватила за шиворот и нанесла ещё один удар, сбивая костяшки пальцев в кровь под крики и визги толпы, что обомлела от такой вспышки агрессии со стороны ровесницы. Та тряслась от переизбытка эмоций и воспоминаний, не щадя ни себя, ни Сумиду, что пытался оторвать её от себя и дать сдачу, но лишь терпел неудачу и ощущал, как рот наполняется кислым металлическим вкусом крови, издавая бульканье.

***

      - У меня больше нет, - прошептала Норико, наблюдая за тем, как уличная кошка доедает остатки от корма. Девушка случайно заметила приютившееся под горшком с цветами создание, что поджимало под себя лапы и хвост, прячась от дождя, и решила уделить ему внимание, купив пищу в ближайшем магазинчике.       Сама Норико сидела на поребрике сухого тротуара, обессиленная от этого дня и карикатур прошлого, что не покидали её черепную коробку. Внутри всё гудело и в то же время не вибрировало ничего, делая её существование нестабильно-спокойным. Затылок и шея горели от хватки тренера, но охлаждались от того, как осенний дождь сучит по крышке её маленького укрытия, как шуршит оставшаяся на деревьях листва, принимая на себя беспощадные удары эгоистичной погоды. Пожухлый ветерок обдувал посеревший лик японки, что не переставала наблюдать за животным, принявшимся умываться после ужина, скользя шершавым розовым языком по лапе и лопаткам. Кошка выглядела безмятежной в своём безобразии беспризорной жизни. Шерсть её скаталась и намокла, ноги покрылись слоями грязи, а одно торчащее ушко было погрызено. Тем не менее, ей было всё равно на свои недостатки, когда она была сыта.       - Довольна? - спросила у неё Оойси, позволяя себе слабую улыбку от того, как четвероногая обратила на неё внимание своих разноцветных глаз и моргнула, отвечая назойливому человеку на вопрос.       Кошка в последний раз умылась, расчесав беспорядок на своей шкуре, потянулась, выгибая эластичное тело, а за этим подошла к девушке и потерлась мордой и туловищем о черную куртку кормилицы, оставив после себя след и замурлыкав.       Норико отняла окоченевшую кисть от своих коленей и прикоснулась к жирному гладкому меху, поглаживая загривок и макушку хвостатого бродяги, невольно ощущая, как ей становится легче от такого обыденного действия. А зверюшке и хорошо от ласки: та обнаглела в край и запрыгнула на ноги японки, продолжая тарахтеть, жмурить свои глазищи и подставляться под человеческую ладонь. Острые когти впивались в хлопковую ткань штанов, касаясь загнутым острием спрятанной кожи студентки и продолжая делать это, покуда Оойси не выкинет её в сторону.        Норико терпела, наслаждаясь тем, как животное доверилось ей, закрутившись и присев, давая прочувствовать весь свой ничтожный вес отощавшей туши.       - Наглая тварь, - снова произнесла Норико, но без какого-либо негативного оттенка. Она продолжила ласкать кошку, вслушиваясь в то, как она довольствуется проявленной заботой, несмотря на то, что через несколько минут снова останется одна, созерцая очередную осень своей маленькой бессмысленной жизни.       Оойси вздохнула и поморщилась от усилившейся головной боли. Она потянулась к телефону: сначала нужно было записаться на медицинский осмотр, а потом предупредить старосту группы о том, что она не сможет прийти на занятия. Её не отпускала мысль, что после стычки с Кота у неё было сотрясение мозга, учитывая то, как он опрокинул её на асфальт и как её затылок с силой соприкоснулся с плотным щебнем. Удивительно, что не разбила голову: после возвращения она заставила взбалмошную Шизуко проверить всю часть пострадавшего тела вдоль и поперек. Тошнота была небольшая лишь в первые несколько часов, а после успокоилась. Хотя сейчас, сидя на улице и вдыхая свежий воздух, она ощущала комок в пищеводе и мерзопакостный аромат горечи во рту. Может быть, это было вызвано травмой, а может случившимся в целом. Перед глазами стоял этот долбанный калека, что изничтожал последние остатки её нервов и истощал уставший разум своими воплями о никчемной справедливости. Его детская наивность и юношеский максимализм бесили до скрежета в зубах. Еще и запах его одеколона впитался между пальцами, откликаясь даже в эту секунду, после того, как она несколько раз вымыла ладони в душе раздевалки.

***

      Норико замерла с включенным фонарем у канавы, подсвечивая истерзанную тушу кошки: клочья вырванной шерсти, лоскуты кожи и мяса, глубокая рана от клыков, неправильно вывернутая задняя лапа и застывший оскал с зажмуренными глазами. Она смотрит на Асу долгим нечитаемым взглядом, а после опускает фонарь, давая ему упасть в зеленую траву под кроссовками школьницы. Рот её распахивается в безмолвном стоне, а руки инстинктивно тянутся к трупу животного, вытаскивая из холодной воды и поднимая. Над головой печально склонила свой чуб луна, созерцая, как сотрясаются плечи девочки, пока она пытается удержать тушку трехцветной кошки, не обращая внимание на то, как на её футболке остаются следы от крови, жижи и тухлой воды.       - Папа, я нашла, - говорит Оойси, поворачиваясь к отцу, что поспевал за ребенком и едва-едва переставлял уставшие после рабочего дня ноги. Пальцы девочки впились в испорченную шерсть Асы, желая таким образом защитить уже бездыханного питомца и оживить. Она надеялась каким-то неизвестным чудом, что этот редкий трепетный жест заставит кошку зашевелиться, мяукнуть и по глупой привычке потереться носом о щеку Норико. Но та молчала, не дыша и не издавая звуков. - Нашла...       Мужчина останавливается. С ним останавливается и белый свет фонаря, указывая на главного героя разыгравшейся драмы, прижатого к груди ребенка. Глаза Норико раскрыты, увлажняясь от пронзившей сердце боли утери и разочарования. Нос морщится и сопит от подступающих слез. Губы размыкаются и выпускают скулеж, от которого у Оойси-старшего бегут мурашки по коже. Он с дикой ломкой в каждой частице своего скелета взирает, как Норико рушится на глазах, ищет в нём поддержку и немую просьбу исправить то, что невозможно. Последний угасающий фитиль веры был пожран мраком и жестокостью, вынуждая отца внимать тому, как трескается стекло внутри дочери, как раскалывается на части последняя крупица беззаботности в израненном сердце ребенка.