Qui pro quo

С прямой спиной, нервно разглаживая бумажную салфетку, она молча сидит в светло-сером кресле в кабинете психотерапевта. Уэнсдей приходит сюда каждую среду вот уже третий год подряд. За это время она запомнила обстановку комнаты до мельчайших подробностей. Хотя и запоминать особо нечего. Небольшое светлое помещение с двумя расположенными рядом окнами, на противоположной белой стене репродукции картин Пьера Ренуара «На лугу» и «Две сестры». В первый же визит Уэнсдей отметила про себя, что одним из плюсов личности её психолога оказался весьма недурной вкус к живописи. По крайней мере, эти картины не вызывали у нее такого сильного отторжения, как те странные рисунки в кабинете её предыдущего терапевта. Из мебели в комнате только серый двухместный диванчик и в тон ему два кресла, уютно стоящие рядом. Между ними низкий стеклянный столик с белой вазой в виде морской ракушки, рядом с которой покоится неизменная пестрая коробка с белоснежными бумажными салфетками. За время её пребывания в кабинете салфеток в упаковке становится заметно меньше. Разговаривая с психологом, Уэнсдей методично достает бумажные платки из картонной упаковки и, медленно отрывая тонкие, длинные полоски идеально ровной ширины, плавным движением пальцев отпускает их свободно падать на пол. К концу часовой сессии вокруг её дорогих монохромно чёрных кроссовок «Niked Wolfe» на широкой толстой подошве валяется уже достаточно много похожих на праздничный серпантин белых тонких полосок. Она подсчитала как-то что за шестьдесят минут её беседы с психологом успевает таким образом уничтожить ровно тринадцать салфеток. В самом начале работы с миссис Кинботт, её терапевтом, они обсуждали причину такой нервной привычки изощренно терзать бумагу, но, как тогда, в первые встречи, так и сейчас, после трех лет психотерапии, не пришли ни к какому рациональному объяснению ее привычки. Этот ритуал не приносил ей никакого облегчения или успокоения, ей не становилось от отработанного, повторяющегося движения легче. Но и прекратить рвать бумажные салфетки во время сессии она не могла. Или не хотела… — Уэнсдей, — голос Валери Кинботт выводит её из состояния полу-задумчивости и усилием воли Аддамс отводит взгляд от своих тонких пальцев, плавно, нежно терзающих почти невесомую салфетку. — Подведем некоторые итоги сказанного Вами, — голос психолога звучит подчеркнуто дружелюбно и ровно. — Вы говорили, тот давний ночной кошмар вернулся? — Он никуда и не уходил, — усмехается одними уголками губ Уэнсдей. — Я вижу этот сон с тринадцати лет, просто три месяца назад это происходило не так часто. А сейчас кошмар повторяется каждую ночь, — пальцы привычным плавным движением тянут за край белой бумаги, отрывая тонкую, бледную полоску. — То есть, празозин и рисперидон, которые я выписала Вам три месяца назад, не помогают? — голос Кинботт звучит словно убаюкивающая мелодия и будто вторит плавным движениям тонких пальцев Уэнсдей, как в танце скользящих по бумажной поверхности. — Смотря что Вы имеете в виду под словом помощь. У меня нет проблем с бессонницей, я быстро засыпаю, но кошмар снится мне каждую ночь. Сюжет стал более ярким и детализированным в последние месяцы, — очередная тонкая полоска плавно опускается из нежных пальцев Уэнсдей на мягкое ковровое покрытие. — От повторения этого сна Ваши таблетки меня не спасают. Доктор Кинботт чуть вздыхает и, немного приподняв подбородок, мягко произносит: — Вынуждена констатировать, к сожалению, мы перепробовали все имеющиеся в арсенале психиатрии способы справиться с Вашими ночными кошмарами. Я могу прописать Вам другие препараты, есть новые, правда, они еще не прошли клинические исследования. Z-гипнотики нового поколения неплохо себя зарекомендовали. Врач заметно волнуется, произнося эти слова. Уэнсдей за три года успела достаточно хорошо узнать все нюансы характера и личности миссис Кинботт. Лёгкая дрожь в ее обычно плавном и мягком голосе, вздернутый подбородок говорят девушке об одном: Валери сама не уверена, что ее многолетний опыт работы терапевтом может помочь в случае с Аддамс. Конечно, тот повторяющийся ночной кошмар здорово её выматывает, но ущерб для её психики от ночного ужаса, охватывающего Уэнсдей во время сна и после него, кажется значительно меньшим, чем от терапии медицинскими препаратами. — Что Вы об этом думаете? — быстро справившись со своим волнением, миссис Кинботт внимательно прозрачными, голубыми глазами смотрит в лицо сидящей рядом девушке. — Валери, спасибо за предложение. Но я думаю прекратить прием всех препаратов. Вы ведь и сами сомневаетесь в благоприятном исходе лечения, верно? — Уэнсдей мельком бросает взгляд на чёрный циферблат электронных часов на тонком запястье. До окончания сессии остается меньше пяти минут, и Уэнсдей, оторвав последнюю полоску от салфетки, чуть разводит руки в стороны, плавно отпускает кусочки бумаги в свободный полет на пол. — Можем мы сегодня закончить пораньше? — не дожидаясь ответа на предыдущий провокационный вопрос, девушка, вопросительно изогнув смоляную бровь, спокойно смотрит на психотерапевта. — Конечно, — в голосе психолога звучит едва заметная досада, но она всеми силами старается это скрыть. Понятно, в случае с Уэнсдей врачу приходится признать свою профессиональную беспомощность, ведь за три года психотерапии они перепробовали все: от психоанализа, гипноза, работы с осознанными сновидениями до употребления всевозможных снотворных и новомодных нейролептиков, а проблема Уэнсдей так и осталась нерешенной. Она с завидным постоянством видит один и тот же страшный сон каждую ночь. — Конечно, жду Вас в следующую среду, мисс Аддамс, — Валери начинает что-то записывать в свой блокнот. — В это же время? — Миссис Кинботт, сегодня была наша последняя встреча. Я решила прекратить терапию. Это — мое окончательное решение. Валери от неожиданности слишком сильно давит на тонкий карандаш, так, что грифель ломается под резким движением ее пальцев. Она неподвижно несколько секунд сидит в кресле, но потом, справившись с удивлением от неожиданных слов Аддамс, поднимается со своего места. — Мне было приятно с вами работать, мисс Аддамс. Если решите продолжить лечение, я всегда готова вернуться к терапии. — Спасибо, — Уэнсдей легко и без сожалений встает с кресла, сидя в котором она провела ровно сто пятьдесят шесть часов или девять тысяч триста шестьдесят минут своего времени. Сейчас она пришла к тому же эмоциональному состоянию, с которым обратилась к Кинботт три года назад. Изматывающий ее душу тяжелый ночной кошмар — самое неизменное, постоянное в ее жизни событие, стал с годами, несмотря на тринадцать лет психотерапии, лишь насыщеннее в деталях и мучительнее в переживаниях. А последние три месяца этот кошмар еще и с завидным постоянством посещает ее сны, приходя как верный любовник, каждую ночь. Напоследок перед тем как выйти из кабинета, Аддамс бросает пристальный прощальный взгляд на картину, висящую напротив на стене. Ей всегда нравилось смотреть на лицо младшей девочки. То, с каким искренним выражением малышка глядела на зрителей, рождало внутри Уэнсдей удивительное чувство умиротворения и спокойствия. И в то же время, разглядывая беззащитную и трогательную фигурку маленькой девочки, Уэнсдей ощущала как сердце сжимается в странной тревоге, даже страхе за жизнь этой, существующей лишь на полотне художника, девочки. Чувства, которые испытывала Аддамс, были абсолютно иррациональные, двойственные, но при этом нестойкие, быстротечные, проходящие в тот самый момент, когда она отводила взгляд от репродукции, поэтому она предпочла просто засунуть странные переживания как можно глубже в сознание, никому о них не рассказывая.

***

Ее голова словно маятник часов качается на подушке из стороны в сторону, будто зациклившись на одном и том же движении. Красивые, тонкие пальцы судорожно сдавливают край черной атласной простыни. Стройная фигура содрогается в лихорадочном вдохе, а карие, наполненные слезами глаза широко распахиваются. Глухой крик застревает в её горле, отдаваясь тупой болью в груди. Все тело будто ледяной пыткой охватывает холодный пот, проступивший мелкими, больно обжигающими кожу, блестящими жемчужинами. Кошмарные тени из сна медленно растворяются в утреннем свете, постепенно наполняющим просторную комнату. Удушающий кошмар, только что пережитый Уэнсдей, все еще тянет костлявые пальцы к изящной тонкой шее, не думая расставаться со столь сладкой добычей. Страшный, темный мир из ее сна, так хорошо ей знакомый, тот мир в глубине ее собственного сознания, который поглощает все мысли и чувства с головой, не желая отпускать в реальность, в тот миг кажется единственно истинным и жутко реальным. Судорога пробегает по ее нежной коже, изводя болью мышцы и нагоняя еще больший страх, словно попытка вернуть сознание в мрачный сон, охвативший каждую клеточку ее тела. Нежно лаская прозрачную черную ткань воздушных гардин на окнах её комнаты, розовато-золотистый свет зари заливает спальню, отогнав мрак, поселившийся в душе Уэнсдей за ночь, очищая разум и чувства. Но она знает… Знает, что страшный сон вернется вновь следующей ночью… Этот кошмар снится ей каждую ночь вот уже тринадцать лет. Начинается он всегда одинаково: она оказывается в странном, мрачном, незнакомом ей доме. Мебель внутри комнат всегда занавешена длинными, грязными тряпками, пугающими ее, будто под ними находятся не старинные добротные шкафы и уютная, мягкая мебель, а спрятанные опасные чудовища, готовые выскочить из своих ночных убежищ и напасть сразу, безжалостно и кровожадно. Из-за полумрака, царящего в помещениях, она даже не сразу понимает гостиная это или детская комната. Да это и не важно. Ночной кошмар, причудливо выворачивая сознание страхом, кидает ее тело из одной комнаты в другую, будто в жутком, удушающем калейдоскопе меняя обстановку. В её сознание навечно впечатывается липкий ужас, который выталкивает её прочь из этого жуткого дома. Собравшись с последними силами, на ватных подгибающихся конечностях, она, словно в замедленной съёмке или под плотным слоем воды, начинает судорожно двигать ногами, стараясь как можно быстрее убежать из комнаты. В истеричной панике задыхаясь от своего, внезапно ставшего огромным, сердца, неистово бьющегося где-то в области горла, она мечется из комнаты в комнату, пока с облегчением не вываливается всем телом в прохладную темноту за пределами огромного дома. Подгоняемая одним единственным желанием убежать как можно быстрее от мрачного здания, она, не разбирая дороги, почти вслепую несется по лесу, обжигая нежную кожу лица и рук хлесткими ударами об острые ветви деревьев. Ноги начинает сводить судорогой боли, и она, чуть замедлив этот сумасшедший бег, зачем-то резко оборачивается к поместью. Дом, стоящий в полном мраке, освещаемый лишь мертвецки бледной луной, одновременно пугает и манит её своим тёмным нутром. Словно там, внутри, остается что-то жизненно важное для неё. Потерянное навсегда. Навечно… Слёзы помимо воли начинают литься из её глаз, оставляя на розовеющих от бега щеках солоноватые бороздки боли. Застилая непроглядной дымкой восприятие окружающего мира, рыдания душат и лишают её сознание спасительных ориентиров, и почти вслепую она начинает резко двигаться в противоположную от дома сторону. Чтоб почти мгновенно утратить ощущение твёрдой почвы под уставшим ногами, и всем своим небольшим весом рухнуть в настоящие зыбучие пески, окружающие мрачное поместье из её кошмара. Стальной хваткой сжимая её нежное тело, золотистый песок, словно голодный жёлтый питон, начинает заглатывать девушку, отчаянно пытающуюся выбраться из его плена. И чем сильнее она дергается, цеплялась руками за расползающуюся поверхность будто живой, шевелящейся вокруг неё земли, тем быстрее и глубже погружается в недра зыбучих песков. В приступе дикой паники она, в конце концов лишенная способности двигаться, скованная песочными тисками намертво, мгновенно уходит всем телом в глубину жестокой песочной трясины, в итоге касаясь тёплого, рассыпчатого песка подбородком. В сумасшедшем желании выжить, Уэнсдей, как рыба, выброшенная на берег из воды, закрывает и открывает рот, в надежде собрать последние, угасающие силы для спасительного, как ей кажется, крика, но, даже набрать полной грудью воздух, чтобы крикнуть уже не может. И вместо этого она слышит вырывающиеся из её горла, сдавленного песком, хриплые стоны. Инстинктивно, в попытке отсрочить неизбежное, она пытается поднять лицо как можно выше от песка, и, в полном отчаянии переводя взгляд черных глаз к краю песчаной ямы, Уэнсдей видит стоящую на границе её зыбучей могилы маленькую девочку. Возвышающаяся над ней девчонка, не старше восьми лет, с тонким, кукольным лицом, черноволосая и кареглазая, поразительно похожа на неё саму в детстве. Взгляд Уэнсдей выхватывает из окружающей тьмы лишь некоторые, самые запоминающиеся детали: ярко желтые резиновые сапожки на ногах девочки, её ажурное платье, больше похожее на ночную сорочку, все в грязных пятнах, с оторванными снизу винтажными кружевами, которое ей явно великовато. Словно девочка надела платье старшей, горячо любимой сестры. В тонких как плети руках ребёнок сжимает потрепанную фарфоровую куклу. Внимательно глядя сверху вниз в искаженное болью, залитое слезами лицо Уэнсдей, девчонка, криво улыбаясь испачканными в чем-то чёрном губами, плавным, жутким движением маленьких рук беспощадно отдирает кукольную голову от туловища, и, ещё шире расплываясь в судорожной, пугающей ухмылке, резко бросает оторванную голову несчастной куклы прямо в песок рядом с Уэнсдей. А затем, как в замедленной киносъемке, стоящая над Аддамс девочка, широко открывая зияющий как адская пропасть рот, издает пронзительный, в кровь рвущий барабанные перепонки, крик. Это — последнее что слышит Уэнсдей, почти полностью погруженная в сжимающий её юное тело песок. Истошный, детский крик в её ушах, резко наступающая тьма вокруг и жгучая агония в лёгких от внезапной потери воздуха… — Так, наверное, ощущается смерть от удушья, — бьется одна-единственная мысль в одуревшей от кошмара голове Уэнсдей. Мысль, разрастающаяся до предела, разрывающая сознание в клочья, бьющая набатом в голову: «Неужели я умираю?». И затем уже Аддамс медленно падает, переворачиваясь в воздухе, в кромешную тьму, с неприятно зажатым в груди сердцем, ледяными руками и ногами, искаженным болью лицом, чтобы резко ударившись сознанием о яркий, ослепляющий свет наступившего утра и истошный крик, в котором она узнает собственный голос, будто в предсмертной судороге содрогнувшись, резко, до боли в спине и шее, сесть в кровати, окончательно проснувшись…

***

Утром Уэнсдей как обычно приезжает в издательство, чтоб обсудить с редактором детали издания ее новой детской книги «Рожденная в среду». В дневном свете, обжигающим сетчатку глаз, об очередном ночном кошмаре ничего не напоминает. На ее лице нет никаких заметных следов, говорящих о пережитом ужасе. Кроме небольших, голубоватых теней под бархатными черными глазами и болезненного румянца на мертвенно бледной коже щек. Выходя из своего черного «Lamborghini Urus», Уэнсдей рывком достает из небольшой сумки темные очки, нервным движением плеч поправляя сползающую немного набок кожаную куртку. Утреннее солнце сегодня как-то по особенному ярко слепит ее, возможно из-за хронического недосыпания и разрушающего сознание ночного кошмара, но ее глазам жутко больно, даже несмотря на специальные линзы ее солнцезащитных очков фирмы «De Rigo Vision». Быстро, широкими и решительными шагами преодолевая небольшое расстояние от ее автомобиля до кабинета редактора Бьянки Барклай, Уэнсдей ныряет в спасительный полумрак издательства «Nevermore» Тупоголовый секретарь, явный протеже какой-то богатенькой леди, своим влиянием и положением усадившей придурка в кресло помощника издателя, с дурацким именем Джозеф Крэкстоун, при ее появлении как обычно нервно вздрагивает, но, метнув быстрый, пристальный взгляд на вошедшую гостью, встает. — Доброе утро, мисс Аддамс. Ваш кофе уже готов, — почти сразу протягивает ей черную фарфоровую кружку с эспрессо из «Kopi Luwak». — Миссис Барклай ждёт Вас в кабинете. Даже не обременяя себя словами благодарности, Уэнсдей молча проходит в кабинет редактора. Крэкстоун с кружкой её дорогущего кофе уныло плетется следом. Бережно поставив напиток на столик возле кожаного дивана, быстро ретируется обратно в свою спасительную нору секретарской зоны издательства. — Доброе утро, Уэнсдей, — белозубая улыбка Барклай ослепляет не хуже утреннего солнца. — Наши художники подготовили часть набросков для «Рожденной». Сегодня нужно отобрать какие из рисунков войдут в книгу. Уэнсдей утвердительно кивает и, удобно устроившись на широком диване, наконец, отпивает первый, оживляющий её сознание, глоток горьковатого кофе. Бьянка, зная её пристрастие к кофейным зернам «Kopi Luwak», предусмотрительно запаслась несколькими пачками дорогого кофе. Кроме нее, этот напиток в офисе издательства никому из клиентов не предлагают. Причина такого избирательного отношения Бьянки к Уэнсдей заключается даже не в том огромном гонораре, который Барклай получила после выхода первой книги Аддамс, а скорее, в несносном характере Уэнс, с детства отличающуюся нетерпимостью к любым формам тупизны и глупости, часто доходящей до откровенной грубости с её стороны. В любом случае, кофе в издательстве всегда отменно вкусный. — Джозеф, принеси, пожалуйста, папку с иллюстрациями для новой книги мисс Аддамс, — Барклай, привыкшая не откладывать дела в долгий ящик, сразу переходит к действиям. — Уэнсдей, если ты сегодня отберешь нужное количество рисунков, то через пару дней мы сможем отправить книгу в вёрстку, а затем и в печать, — и, замечая как бровь девушки резко приподнимается вверх, Бьянка осекается, ожидая от девушки очередного колкого замечания. — Когда я выберу иллюстрации подходящего качества, ты хотела сказать, — спокойно парирует Уэнсдей, допивая свой кофе. — Тогда книга отправится в печать, — и внимательно смотрит на Бьянку. Та напряженно поджимает губы, но, в этот раз от зарождающегося обмена колкостями Барклай спасает появление Крэкстоуна, несущего объёмный альбом темно-синего цвета. Крэкстоун аккуратно кладет папку на стол рядом с Аддамс и так же быстро удаляется на безопасное расстояние от девушки. Уэнсдей придвигается ближе к столу и, перевернув первую страницу… неподвижно замирает, широко распахнув глаза. От ее груди, где остановившееся сердце пропускает несколько ударов, по всему телу резко, горячо разливается болезненный жар, в голове от прилившей крови набатом стоит такой сильный шум, что в глазах на пару секунд темнеет. Уэнсдей из последних сил пытается совладать с паникой и ужасом, внезапно охватившими ее. На первой странице альбома, который притащил Крекстоун, она видит огромную, на весь лист фотографию точной копии дома из ее ночных кошмаров. — Что это? — почти шепотом, едва шевеля губами спрашивает Уэнсдей. Бьянка с неподдельным интересом смотрит в лицо девушки, а затем переводит взгляд на раскрытый альбом. Она впервые за годы сотрудничества с Аддамс видит ее такую: испуганную, напряженную, растерянную. Встав со своего кресла Бьянка подходит к столу. — Извини, Уэнсдей, видимо Крекстоун перепутал папки и принес альбом с фотографиями домов для атласа агентства недвижимости Петрополусов «Eagle House». Надо же быть таким непроходимым тупицей! Он сейчас же поменяет на папку с рисунками, — на лице Бьянки так открыто читается жгучее любопытство, что выражение ее рожицы сразу действует на состояние Аддамс как отрезвляющий ледяной душ. Уэнсдей быстро берет себя в руки, и, откинувшись на спинку дивана, делает останавливающий жест рукой. И снова склоняется над так поразившей и напугавшей ее фотографией. Снятый при дневном свете дом выглядит обыденно, вполне себе респектабельно и даже мило. Двухэтажное здание в новоанглийском колониальном стиле, с крутой, покрытой красноватой дранкой крышей, с боковыми яркими фронтонами и узкими темно-серыми карнизами, выделяющимися кирпичными печными дымоходами. Окна в доме сравнительно небольшие, стены украшены неброским серым орнаментом. Верхний этаж слегка нависает над первым, парадная белая входная дверь расположена строго по центру. Обычный, на первый взгляд, небольшой особняк. — Подожди, так это фото реального дома? — голос Аддамс звучит удивительно спокойно, даже равнодушно. И, не смотря на все еще подступающую к горлу легкую дурноту от бешено бьющегося в груди сердца, Уэнсдей почти спокойно, внимательно смотрит на яркое фото. — Да, это — особняк «Red clover», выставленный на продажу Аяксом Петрополусом, хозяином риэлторского агентства. Он расположен в нескольких часах езды отсюда, рядом с озером Шамплейн. Аякс — мой постоянный клиент и заказал атлас элитной недвижимости, — Бьянка терзаемая любопытством, внимательно вглядывается в сразу ставшее непроницаемым лицо Уэнсдей. Аддамс, ощущая нарастающее раздражение от пронзительного взгляда хозяйки офиса, молча хмурится, и Барклай, зная несносный характер Уэнсдей, предпочитает перевести разговор в более мирное русло, чем обсуждение фотографий незнакомых домов в альбоме ее клиента. — Крэкстоун, клинический ты идиот, неси уже папку с рисунками для книги мисс Аддамс! — в голосе Бьянки слышится явное раздражение нерасторопностью ее работника. — Не стоит. Отправь, пожалуйста, папку с рисунками ко мне домой, адрес ты знаешь, я посмотрю ее позже. Завтра перезвоню и скажу какие иллюстрации войдут в книгу, — Уэнсдей встает со своего места. — И еще, мне нужен телефон этого агента Петрополуса. — Конечно, — Бьянка быстро листает свой блокнот и начинает диктовать номер агента. У нее на языке вертятся два немых вопроса: что вообще произошло и зачем Уэнсдей понадобился номер риэлтора, но задать их она так и не решается. Уэнсдей, записав номер в свой телефон, бросает беглый взгляд на все еще открытую страницу с фотографией дома из ее кошмаров. И, вновь ощущая как нервно перехватывает ее дыхание, а сердце сжимает болезненной судорогой в груди, молча, не прощаясь ни с кем, быстро выходит из офиса издательства.

***

Уэнсдей всегда нравилась быстрая езда. Она относилась к категории людей, для которых ощущение скорости — это кайф, всплеск адреналина и море положительных эмоций. Желание испытать свои границы и ощутить себя живой. Скорость — для нее это был способ выражения себя и наслаждения жизнью. Свой первый автомобиль она купила вскоре после выхода первой книги, и с тех пор он стал ее любимой игрушкой. Только за рулем черного автомобиля «Lamborghini Urus» она ощущала полную свободу, тотальный контроль над любой ситуацией и необыкновенную мощь. До намеченного места встречи с хозяином агентства недвижимости Аяксом Петрополусом остается еще несколько миль. И она вдруг ощущает некоторое беспокойство и неприятное волнение, понимая, что через час увидит дом из своих кошмарных снов воочию. Когда Уэнсдей вышла из редакции «Nevermore», даже уже скрытая от любопытных глаз работников и посетителей издательства, сидя в своей машине, не сразу решилась набрать телефон риэлтора. Несколько минут, собираясь с духом и внутренне ругая себя за трусость, она просто смотрела на темный экран телефона. Хочет ли она увидеть тот кошмарный дом наяву? Возможно, если она взглянет на поместье при свете дня, то получит ответы на вопросы, которые мучают ее уже много лет. И поймет, наконец, почему и зачем именно этот дом она видит постоянно в своих страшных снах уже тринадцать лет подряд. Наконец, решившись, она быстро набрала номер Петрополуса. После непродолжительных гудков из динамика послышался приятный женский голос: — Добрый день, я — Энид Синклер-Петрополус, приветствую Вас в нашем агентстве по продаже недвижимости «Eagle House». Чем я могу Вам помочь? — Я хотела бы купить через Ваше агентство дом, — чуть дрогнувшим голосом ответила Уэнсдей. — Поместье «Red clover». — Конечно, мой муж как раз свободен и может приехать показать Вам этот особняк. Я отправлю Вам точный адрес в сообщении, если удобно. Он будет на месте через час и сможет показать Вам особняк и ответить на все вопросы. — Договорились, — с облегчением, что все решилось так быстро, Уэнсдей нажала на отбой, и почти сразу на ее телефон пришло сообщение от Энид с подробным описанием и координатами адреса поместья. Вот она едет на скорости почти семьдесят пять миль в час к месту, которое либо окончательно сведет ее с ума, либо поможет избавиться от постоянного ночного кошмара. Пейзаж за окном автомобиля с привычной для нее городской урбанистики быстро сменяется на просторные широкие поля розовато-красного и зеленого цветов. От сочетания ярко-голубого неба, слепящего солнца и розовых цветочных полей, у Уэнсдей начинает немного болеть голова, и через пару миль она глупо пропускает небольшую яму на дороге. Автомобиль слегка заносит к краю дорожного полотна, но Аддамс успевает молниеносно выровнять руль, ощущая как машина подскакивает на небольшой неровности. — Dannazione! Этого еще не хватало, — раздраженно шипит вслух Уэнсдей, понимая что автомобиль начинает сильно вилять на правую сторону и явно плохо держит дорогу. Она вынуждена притормозить у широкой обочины и выйти из машины. Её самые мрачные опасения оказываются верными, правое переднее колесо действительно выглядит весьма плачевно. Эта задержка в пути начинает ее сильно раздражать, и не столько тем, что ей придется самой поменять колесо, уж с этим Аддамс всегда блестяще справлялась. Просто ей хочется поскорее оказаться на месте, чтобы во всем разобраться, и эта непредвиденная заминка весьма ощутимо бесит. Да еще и проезжающие мимо автомобилисты, начинают притормаживать, замечая стоящую на обочине дороги тонкую фигурку Уэнсдей. Вот именно сейчас ей сильно «повезет» и кто-нибудь остановится, чтобы из доморощенных рыцарских побуждений предложить ей свою помощь. Стараясь не обращать внимание на разрастающееся внутри раздражение, она решительно открывает багажник своего черного «Lamborghini» и достает металлический домкрат вместе с парой нужных отверток. Слава адовым чертям, запасное колесо лежит там же в багажнике. Уэнсдей уже направляется к правой стороне своего автомобиля, когда слышит сзади совсем рядом с собой чуть хрипловатый мужской голос. — Мисс, может Вам нужна помощь? — будто из-под земли появившийся высокий блондин с пронзительными, зелеными как спелый горох глазами стоит рядом и внимательно смотрит на нее сверху вниз, обаятельно, широко улыбаясь. Уэнсдей резко поворачивает голову, даже не стараясь скрыть свое раздражение от присутствия этого незваного «Рыцаря дорог. Но, что-то неуловимое в его взгляде и широкой улыбке, заставляет ее осечься в своем сарказме и просто спокойно ответить: — Я справлюсь сама, спасибо. — Замена колеса — работа не совсем для женских рук. Тем более, для таких красивых, как у Вас, — незнакомец, продолжая широко улыбаться, небрежным кивком головы откидывает спадающую на глаза пепельную прядь волос и пристально смотрит на ее тонкие, нежные руки с идеальным черным маникюром. От его внимательного взгляда и спокойного тона голоса у Уэнсдей внутри почти сразу усиливается раздражение, вспыхивающее на ее бледных щеках коралловым румянцем. Но, стараясь сдержать рвущееся изнутри чувство, Уэнсдей с силой набирает в легкие воздух и просто шумно выдыхает. Интуитивно почувствовав ее негативный настрой, парень еще шире улыбается, отчего на лице четко проступают мягкие ямочки, а в зеленых, будто прохладная вода, глазах, зажигаются яркие блики. А затем он делает плавное движение ей навстречу и мягко берет у нее из рук домкрат. — Поможете мне, мисс? — на лету перестраивает возникшую ситуацию, меняясь с ней ролями, и по-детски наклонив голову, смотрит, явно наслаждаясь ее растерянностью. От неожиданности Уэнсдей несколько секунд хлопает ресницами, а потом в шуточном движении поднимает обе руки вверх. — Туше! — и уголки ее красиво очерченных, ярких губ трогает едва заметная улыбка. Парень, мгновенно считав перемену в настроении девушки, кивает и быстро приседает перед колесом автомобиля. Подсовывает металлический домкрат под днище машины, и начиная двигать рычагом вверх-вниз, аккуратно приподнимает тяжелый автомобиль. — Хотите, я угадаю куда Вы направляетесь? — даже не запыхавшись от ритмичных движений руками, он прямо смотрит Уэнсдей в лицо. — Удивите меня! — фраза звучит довольно резко, но парень делает вид, что не заметил этого, как и того, что Аддамс, все еще держит отвертки в руках, сложенных на груди, будто закрываясь от его пристального внимания. — Вы едете в поместье «Red clover», — выпрямляясь, улыбается парень, а после подходит к ошарашенной Уэнсдей, чтобы взять из ее рук отвертки. — Не удивляйтесь, в этих местах если и появляется человек на таком дорогом автомобиле, то скорее всего, он или она — потенциальный покупатель старого особняка. От его слов в голове Уэнсдей сразу начинают метаться десятки вопросов о том загадочном и так манящем ее месте, но она выбирает самый безопасный: — А Вы случайно не хозяин «Red clover»? — Нет, — присев перед машиной, он начинает методично проворачивать винты отверткой на блестящем литье колеса «Lamborghini». — Меня зовут Ксавье Торп, я — владелец местной газеты. А как Ваше имя, мисс? Легко поднявшись на ноги, Ксавье мягко касается ее плеч, немного отодвигая своими теплыми руками, чтобы достать из багажника машины запасное колесо. От его неожиданного прикосновения девушка чуть хмурится, всей кожей ощущая как от легкого давления и горячего тепла мужских рук по телу странно бегут мурашки. Прислушиваясь к незнакомым, но чертовски приятным ощущениям, Уэнсдей чуть приподнимает свои четко очерченные брови и запоздало представляется: — Уэнсдей Аддамс… — и немного помявшись, продолжает. — Потенциальная покупательница поместья «Red clover». — Странный выбор вложения в недвижимость для известной писательницы, — чуть пыхтя от натуги, Ксавье с силой тянет на себя тяжеленное колесо. На его сильных руках сразу вздуваются вены, а Уэнсдей как завороженная смотрит на это зрелище, забыв даже удивиться от неожиданной проницательности парня. Но тот, продолжая заразительно улыбаться, ставит на место запасное колесо и медленно начинает прикручивать на нужные места гайки. — Я читал Вашу книгу, и на обороте есть Ваша фотография, правда, на ней Вы выглядите немного старше и более серьёзной. — Вот как! — Аддамс от удивления даже не совсем понимает, злит ее навязчивость этого случайно встречного парня или ей все же льстит его пристальное внимание. — Готово! — Торп закидывает в багажник домкрат и отвертки, а следом поднимает туда же проколотое колесо. — Что я Вам должна за помощь? — вырывается у Уэнсдей неожиданно даже для нее самой. — Может, выпьем вместе кофе, после того как Вы осмотрите поместье. Здесь недалеко есть уютное местечко. Я могу Вас проводить на экскурсию к особняку, а потом обратно в кофейню. И еще. — Ксавье будто на секунду смущается, но быстро продолжает, — У меня в машине Ваша книга, сочту за честь, если Вы оставите автограф, — плавным движением парень вытирает испачканные руки носовым платком. Это простое движение его пальцев почему-то завораживает девушку сильнее, чем гипноз Валери Кинботт на терапевтических сессиях. Dannazione! Что за наваждение! Она быстро отводит глаза вверх, и немного вызывающе смотрит Ксавье прямо в лицо. Он все еще улыбаясь, скрещивает сильные руки на груди и глядит на нее сверху вниз. — По Вашему взгляду вижу, что Вы согласны, — Торп снова широко улыбается, и от его ямочек у Уэнсдей немного теплеет в груди. А потом она, будто спохватившись, усилием воли придает своему лицу привычное хмурое выражение. — Вы почти не оставили мне выбора, Ксавье Торп! Значит, встретимся возле ворот особняка. А после экскурсии я подумаю над Вашим предложением выпить кофе, — и решительным шагом Уэнсдей обходит прислонившегося к дверям ее машины Ксавье и усаживается за руль. — Езжайте прямо, никуда не сворачивая, отсюда рукой подать до особняка, — вдогонку говорит ей Торп, двигаясь к своему белому «Chevrolet Traverse». Оставшийся путь Уэнсдей проделывает в полной тишине, иногда бросая взгляд в зеркало заднего вида. Мощный белый «Chevrolet» двигается сразу за ее миниатюрным черным «Lamborghini». Всю дорогу Аддамс пытается собраться с мыслями, убеждаясь, что эта неожиданная встреча с симпатичным парнем выбила ее из привычной колеи сильнее, чем недавняя тревога от предстоящего знакомства с реальным воплощением ее ночных кошмаров. Ее новый знакомый оказывается прав, и через несколько минут езды, Уэнсдей видит, что дорога упирается в черные, кованые ворота поместья. У которых уже стоит миниатюрный, ярко-розовый «Nissan Juke», а возле него, прислонившись к кричаще яркому капоту мнется высокий, худощавый мужчина в деловом костюме и нелепой вязаной белой шапке, натянутой по самые брови. Видимо этот странный тип как раз и есть Аякс Петрополус, владелец агентства со странным орлиным названием. Припарковав автомобиль, Уэнсдей выходит из салона, краем глаза замечая, как неугомонный Ксавье Торп тоже выбирается из своей огромной машины и подходит поздороваться к долговязому, пестрому как попугай риэлтору. — Здравствуйте, мисс Аддамс! Аякс Петрополус к Вашим услугам, я готов ответить на все вопросы и показать Вам поместье, — и он первым протягивает Уэнсдей свою ладонь. Она окидывает владельца розового авто хмурым взглядом, игнорируя его дружеский жест. И тут происходит самое неожиданное. Долговязый в белой шапке, нисколько не смущаясь от её невоспитанности, поворачивается к её новому знакомому и протягивает ему ладонь. — Ксавье, рад тебя видеть. Что ты забыл в этом месте? Торп, исподтишка наблюдая за девушкой и будто наслаждаясь растерянностью Уэнсдей, отвечает на рукопожатие Петрополуса, а затем, поворачиваясь к Аддамс, невинно сообщает: Я случайно помог мисс Уэнсдей с мелким ремонтом ее автомобиля. И напросился после осмотра дома на чашку кофе во «Флюгере». Ощущая как внутри начинает подниматься привычное ей раздражение, Аддамс молча поворачивается к кованым, черным воротам поместья, от которых в сторону возвышающегося особняка ведет усыпанная мелким гравием дорожка с расположенными по бокам пышными вечнозелеными кустами. Чтобы хоть как-то отвлечься от странно волнительных и одновременно раздражающих мыслей о случайном знакомом, Уэнсдей начинает тщательно всматриваться в стоящий неподалеку величественный особняк. Ее восприятие пристально выискивает привычные, пугающие детали из сна, она старается напрячь память, вспоминая свои мучительные ощущения, пережитые в том кошмаре. Но, ничего из увиденного не рождает внутри нее те чувства, которые она испытывает и так боится во сне. Призрачный дом из ее кошмаров больше походит на черно-белый негатив от этого красивого, аккуратного особняка. И в тоже время, она через внутреннюю нервную дрожь, интуитивно угадывает, узнает привычные детали окружения из своего сна. Просто при ярком дневном свете, особняк совсем не кажется ей жуткими или пугающим. Эти чувства рождают в ее душе робкую надежду, что она сделала правильный выбор, приехав в это странное место. Возможно, тринадцать лет ночных кошмаров загадочным образом, наконец, закончатся. — Уэнсдей, — выводит ее из болезненной задумчивости хрипловатый голос Ксавье, — Вы в порядке? Аддамс легким движением будто сбрасывает с головы морок мрачных мыслей и впервые в жизни с облегчением улыбается. Черты ее лица при этом сразу смягчаются, ямочки на по-детски пухлых щеках проступают явственнее, длинные, пушистые ресницы чуть трепещут, в агатовых глазах будто зажигаются волнующие искорки. Яркие, чувственные губы чуть приоткрываются, словно готовые для самого невинного поцелуя, даже веснушки становятся ярче. И она, плавным движением головы, откидывает черные волосы длинной челки со лба набок и смотрит Ксавье прямо в лицо. — Да. Надеюсь, что все хорошо! И в этот самый момент парень, стоящий рядом, вдруг ощущает как от волнения или от нежности, или от всего сразу, у него неожиданно перехватывает дыхание, а где-то в центре груди начинает полыхать яростным огнём пожар, словно он нечаянно проглотил раскаленные угли. Впервые за тридцать лет своей жизни он, стоя перед незнакомой, необыкновенно красивой какой-то восточной, холодной красотой девушкой, начал задыхаться от нежности, глядя на то, как мило она смеется. Они могли еще долго стоять друг напротив друга, она — непривычно улыбаясь, а он с нежностью глядя ей в лицо, если бы не вмешательство заскучавшего Аякса. — Мисс Аддамс, уже вечереет, а Вам еще ехать обратно, пойдемте, пожалуйста, я покажу Вам дом. Оба, Уэнсдей и Ксавье разом смотрят на Аякса, и первой приходит в себя девушка. Она поворачивается и идет за Петрополусом к особняку. Следом за ними к дому двигается Торп. Быстро поднявшись по ступеням широкого крыльца, Аякс большим металлическим ключом отпирает массивные двери, толкает их и широким жестом приглашает всех войти. Аддамс делает несколько шагов в полукруглый холл особняка и внезапно замирает как вкопанная. Она так неожиданно останавливается, что идущий следом Торп чуть не врезается в ее неподвижно стоящую, миниатюрную фигурку. Он с непониманием смотрит сверху вниз на застывшую как статуя Уэнсдей, и, проследив направление ее испуганного взгляда, непонимающе переводит глаза на камин. Там, как раз напротив входной двери, на широкой мраморной полке в белой рамке стоит фотография красивой, кареглазой и темноволосой, маленькой девочки, поразительно похожей на Уэнсдей. Той самой девочки из ее ночного кошмара…