Qui pro quo

Уходя, оставьте Свет.

Это больше, чем остаться.

Это лучше, чем прощаться

И важней, чем дать совет.

***

Уэнсдей вздрагивает во сне и, резко проснувшись, открывает глаза. Пару раз напряжённо моргает, всматриваясь в непроглядную темноту незнакомой комнаты. Вокруг стоит обволакивающая спокойствием тишина, нарушаемая лишь лёгким дуновением свежего ветерка, доносящегося из приоткрытого окна их спальни, и размеренным дыханием крепко спящего рядом Ксавье. Он, сквозь сон почуяв нервную дрожь, промелькнувшую по её телу, мягко притягивает девушку ближе, выдыхает и зарывается носом в длинные девичьи волосы. От его силы и нежности, от тепла мужского тела у Уэнсдей привычно перехватывает дыхание. Она снова вздрагивает, ощущая как приятной волной накрывают её уставшее тело мурашки, чуть поворачивает голову набок и мягко трогает губами его щеку. Всегда теперь рядом с ним она чувствует нежность, пустившую крепкие корни в ее холодное сердце, будто присутствие Ксавье неожиданным образом заменило в самом нужном органе одну из важных мышц, запускающую в ее теле течение жизни. Уэнсдей утыкается носом в теплую мужскую ключицу, втягивает успокаивающий аромат его кожи, и расслабившись, устало прикрывает глаза. В ее голове, словно дождавшись плавного движения сомкнувшихся век, мигом вплывают тягостные воспоминания о недавних бурных событиях. Память услужливо подбрасывает в сознание образ тёмного кабинета в особняке Red clover и стоящие в той комнате мрачные, пугающие тени давно умерших людей. И тут же следом непрощенным гостем обрушивается на сознание тоска, царапающая осколками утраты ее душу. В груди разливается острая боль, отдающая судорогой в сердце, сжимающая горло, пронзающая дрожью руки и ослепляющая глаза жгучими слезами. Она вспоминает о сестре. Резко выдыхает, с силой сжимает веки, чувствуя как две слезинки предательски быстро выкатываются из-под пушистых ресниц. Чуть слышно шмыгает носом, быстрым движением пальцев смахивая с уголков глаз проступившие соленые капли. Утыкается лицом в плечо Ксавье. И как мантру повторяет: боль утраты во временем станет глуше, меньше, тоньше. Глупо и разрушительно все время думать о тех, кого забрала людская жестокость или просто унесло течением времени. Важны лишь те, кто рядом. И она постарается наслаждаться жизнью сейчас, здесь и теперь. Не горевать о прошлом, а жить настоящим. Рядом с теми, кто любит ее и рождает в сердце ответные чувства. Спящий Ксавье, будто подсознанием ощутивший ее тягостные думы, притягивает Уэнсдей ближе к себе. Она в ответ невесомо касается губами мужской щеки, последний раз по-детски всхлипывает, ощущая, как от его объятий теплеет в груди. А в душе рождается осознание, что рядом с Торпом она не только выживет, но и по-настоящему оживет. Она точно знает, их любовь — как вечный огонь, который не смогут потушить никакие беды и страдания. Он будет гореть в их сердцах навсегда, даря им силу преодолеть все, что приготовила судьба на ярком и опасном жизненном пути. Так предначертано. И так случилось. За один-единственный вечер в мрачном поместье похотливый ублюдок лишил жизни ее сестру, а она отняла жизнь у него самого. Её память сберегла сознание от сумасшествия, стерев все трагические воспоминания. Но, спустя тринадцать лет, она смогла вернуть себе прошлое, смогла все вспомнить. И не сошла при этом с ума. И все благодаря одной-единственной неожиданной встрече на ее пути к роковому особняку, встрече, которая подарила ей самого дорогого человека, того, кто оказался для нее незаменимым. Решительно стал её страстью, её силой, её судьбой. За это Уэнсдей благодарна фортуне, так опрометчиво и расчетливо подкинувшей ей любовь. И всегда теперь она будет беречь и хранить ту нежность, которую так щедро дарит ей он. Её Ксавье. Она вспоминает первый день их знакомства, перевернувший весь ее внутренний мир с ног на голову. И вчерашние сутки, вернувшие ей былые воспоминания и наполнившие жизнь смыслом. Когда она, пошатываясь от усталости, опираясь на твердую руку Ксавье, на дрожащих ногах вышла на широкое крыльцо особняка, прямо перед собой она четко увидела худенькую фигурку своей младшей сестры. Гуди стояла вдалеке, почти на границе песчаного болота, ставшего в ту роковую ночь ее могилой. Девочка, мило наклонив черноволосую головку чуть набок, обаятельно улыбнулась Уэнсдей, приподнимая в прощальном жесте тонкую ручку. А затем, развернувшись спиной к замершей в оглушающей прострации старшей сестре, Гуди двинулась в сторону зыбучих песков. Сделав пару шагов, девочка, словно подхваченная невидимыми сильными и заботливыми руками, плавно поднялась в воздухе, медленно растворяясь в ночной тишине. И через пару секунд от милой детской фигурки остался лишь светлый сверкающий след, какой остается от падающей с неба прекрасной звезды. — Прощай, Гуди! Я люблю тебя, малышка! — скрывая застилающие глаза слезы, прошептала на прощание Уэнсдей. Всегда теперь в частичке ее сердца останется боль и пустота. Пустота, которую возможно смогут заполнить разные чувства и присутствие других люди, со временем боль утраты притупится, но никогда не уйдет навсегда. Она будет помнить о сестре до конца своих дней. Ксавье, услышав ее слова, внимательно посмотрел в лицо девушки, и считав ее томительные чувства, молча прижал Уэнсдей к себе. Они долго стояли на крыльце, обнявшись, слушая грустную ночную тишину. И в тот миг Уэнсдей поняла, что, наконец, важная часть ее прошлого закрылась. Чтобы навсегда остаться в памяти. И сейчас, лежа рядом с Ксавье, вспоминая вчерашний вечер, Уэнсдей улыбается, чувствуя как испаряются непрошенные слезы, а тепло, щедро разливающееся от мужских рук и груди, успокаивает. Она нежится в его ласке, оставляя в памяти каждое мгновение их близости. Её сердце бьётся ровно, и она знает, что рядом с ним она всегда теперь в безопасности. Ведь благодаря ему она обрела, наконец, покой. Из простого слова «она» вдруг получилось слово «они», обозначив их принадлежность друг к другу как единого целого. Она справилась со своими кошмарами во сне и наяву лишь благодаря его нежности, которую он безоговорочно дарил ей все эти безумные шесть дней. Не смотря на всю боль утраты, на все мучительные переживания и страхи, она чувствует истинное счастье. Она теперь точно знает что такое уют, спокойствие и любовь, простые и нужные вещи, которые Уэнсдей не особо жаждала получить и боялась даже просто почувствовать. Но любовь Ксавье однозначно спасла ей жизнь. Плавные мысли, витающие в её голове, окончательно погружают Уэнсдей в сон. Дыхание выравнивается, длинные пушистые ресницы отбрасывают тень на по-детски пухлые щеки. Яркие губы чуть приоткрываются, почти касаясь лица Ксавье, и её тёплое дыхание мягкой лаской трогает кожу парня. Почувствовав теплоту ее губ, Торп открывает глаза, улыбается и аккуратно, чтобы не разбудить, сжимает Уэнсдей в кольце своих рук. Он несколько минут лежит неподвижно, внимательно всматриваясь в расслабленное лицо спящей девушки. Чувствует как его сердце начинает биться чаще, словно ее теплая близость запускает в его организме всплеск новой небывалой энергии. Ксавье нежно касается темных девичьих волос губами, наслаждаясь их мягкостью и нежным ароматом. Все в Уэнсдей кажется ему идеальным, черты ее совершенного точеного лица, даже тонкий бледный шрам над левой бровью прибавляет ей обаяния и трогательности. Не удержавшись, Торп аккуратно, кончиками пальцев невесомо обводит линию ее щеки и замирает, когда Уэнсдей, не просыпаясь, чуть наклоняет голову ближе к его ладони, трогательно прижимается к его руке, удобнее устраиваясь на крепком плече. Ксавье от нахлынувших чувств выдыхает, и, уже не боясь разбудить девушку своей настойчивой лаской, с силой прижимает Уэнсдей к себе. В его памяти вдруг четко всплывает тот долгий мучительный вечер, который он провел со своим отцом. Винсенту резко стало плохо, и Ксавье вынужден был срочно приехать в пансионат. Он провел у кровати отца несколько томительных часов и хорошо запомнил ощущение детской потерянности и беспомощной злости на самого себя и на беспощадное течение времени, отнимающее у старшего Торпа последние крохи жизненных сил. Ксавье чуть хмурится, вспоминая, как выслушав неутешительный вердикт врачей, возвращался в город в расстроеных чувствах. Обреченно вел свой белый Chevrolet, тупо глядя прямо перед собой. Как вдруг словно кто-то невидимый привлек его внимание к стройной женской фигурке, одиноко стоящей возле шикарной черной спортивной машины. Торп резко затормозил на обочине широкой дороги. И, подталкиваемый неведомой силой, вышел из своего автомобиля. А когда он приблизился к стоящей с непроницаемым лицом красивой юной девушке, она смело и хмуро посмотрела ему в глаза. И под сердцем у Ксавье без малейшего предупреждения резко вздулась ярчайщая голубая морская волна. Необыкновенно трудно было выразить с требуемой силой этот взрыв, эту дрожь, этот толчок страстного влечения, которые он ощутил в ту минуту, когда взгляд его зеленых глаз столкнулся с манящей темнотой женского взора. Уэнсдей стояла рядом с ним, скрестив тонкие руки на груди, не чувствующая и не понимающая своей баснословной власти, которую в секунду обрела над его сердцем. И пока он шел к девушке под личиной мужской зрелости, в образе статного мужественного красавца, пустота его души успела вобрать все подробности ее яркой прелести и заполнится без остатка потрясающей нежностью к этой красивой, внешне такой холодной незнакомке. Та зародившаяся в его душе любовь, от беззащитности и одновременной силы духа Уэнсдей, становилась лишь ярче и мощнее с каждым днем, которые он проводил рядом с Аддамс. И сейчас в бархатной тишине безлунной ночи, Ксавье, в очередной раз прижимая Уэнсдей к себе, мысленно благодарит Создателя, направившего его тем мрачным вечером на безлюдную дорогу, ведущую к пустующему особняку с милым цветочным названием. Ведь именно там он встретил свою судьбу и это разделило его жизнь на две части, до и после. Все эти шесть дней Уэнсдей щедро как умела, одаривала его своей любовью. С того их первого поцелуя в полутемном холле гостиницы и до ее признания в цветочном саду миссис Уимс, он неизменно чувствовал одно — счастье. Будто его одинокая жизнь вмиг изменилась, и рядом появилась она: теплая, нежная, страстная. И всегда теперь ему рядом с ней хорошо и уютно. Он может вечно обнимать ее, спящую рядом, повернувшуюся к нему спиной, утыкаясь в тонкую, беззащитную девичью шею и как небесную колыбельную слушая ее тихое, сонное сопение. И каждый раз умирать от нежности, ощущая как ее легкая ладонь покоится поверх его крепкой руки, закрывая его от всего — от штормов, землетрясений, падающих метеоритов, ото всех бед и ненастий.

***

Проснувшись на следующее утро, Уэнсдей сразу понимает, что Ксавье нет возле нее, и если бы не смятая подушка рядом, пахнущая его парфюмом, она могла бы подумать, что все происшедшее с ними приснилось ей в диком, нелепом сне. Она несколько минут лежит в кровати, прислушиваясь к утренней тишине гостиничного номера, пытаясь разобраться в своих беспорядочных ощущениях. Два обстоятельства обращают на себя внимание. За прошедшие шесть дней, проведенных с Торпом, она настолько привыкла к его присутствию рядом, что странное утреннее исчезновение парня волнует ее куда сильнее, чем она может себе признаться. А после ее мысли сразу переключаются на предстоящий день. И вот, натянув до подбородка одеяло, она продолжает лежать в солнечном свете, старательно размышляя о своих дальнейших действиях. Ей однозначно нужно поговорить с родителями. В свете открывшихся трагических событий ее прошлого, она непременно должна рассказать отцу и маме обо всем что вспомнила вчера. Конечно, разговор предстоит не из легких, но и откладывать объяснения с родителями она не может. И хотя от мысли о предстоящем разговоре у Уэнсдей сжимается все внутри от неприятного чувства тревоги, откладывать встречу — это как пытаться удержать воду в ладонях. И бездействие в ее ситуации породит лишь лишнее беспокойство и усилит напряжения в её и без того прохладных отношениях с родителями. Чтобы немного сбавить градус тревоги из-за предстоящего объяснения с семьёй, Аддамс старательно переключает внимание на настоящее. — Куда же, dannazione, подевался Торп? — строго нахмурив красиво изогнутые брови, Уэнсдей чуть приподнимается на локтях, удобнее устраиваясь на высокой подушке. Но, по настоящему разозлиться не успевает. Дверь спальни приоткрывается, и в комнату спиной вперед входит Торп, одетый лишь в домашние серые штаны. В его крепких руках покачивается деревянный поднос, над котором стоит серебристый кофейник, пара пузатых чашек и поднимается ароматный пар от крупных, пахнущих свежими яблоками круассанов, груды гречишных оладий в брусничном сиропе и большого куска ветчины, плавающего в подливке. Увидев парня, Уэнсдей с облегчением выдыхает, понимая, Ксавье встал пораньше, предусмотрительно озаботившись приготовлением их завтрака. Она привычным способом отбрасывает тягостные мысли о разговоре с родителями в глубину сознания, садится в постели и с нежностью смотрит на парня. Тот, ловко водружает свою добычу на столик рядом и улыбается, сверху вниз глядя на девушку. — Я принес завтрак, — от звуков хрипловатого мужского голоса у Уэнсдей сладко замирает внутри. Удивительно, но за эти несколько минут в одиночестве она успела соскучится без него. — Ты голодная? С чего начнем? — С тебя… — выдыхает Уэнсдей, глядя на стоящего над ней Торпа невыносимо красивыми, блестящими как редкие черные жемчужины глазами. Повернув голову чуть в сторону, прижимается к плечу подбородком, улыбается и облизывает яркие губы. У парня от нежности в ее взгляде, от интонации ее тихого вздоха, милого поворота головы, сразу перехватывает дыхание. Ксавье сглатывает, быстро наклоняется вперед, опираясь ладонями на постель так, что девушка оказывается в ловушке его сильных рук. Уэнсдей исподлобья смотрит на парня своими невозможно заманивающими глазами и первая сдаётся во власть пробудившегося желания. Выпрямляя спину, приподнимается чуть выше, и обхватив шею Ксавье одной рукой, тянется губами, лицом, всем телом за его поцелуем. Торп, среагировав мгновенно на её зовущую ласку, пружиня сильными руками, опускается сверху, аккуратно накрывая своим телом хрупкую девушку. Он дарит Уэнсдей невыносимо долгий поцелуй, рождающий в обоих всплеск дурманящих разум чувств. Все в их мире сужается до сладостных ощущений сливающихся в яростном касании губ. Она хочет его, изнемогающая, горячая, страстная. И все идеи и представления Уэнсдей о самой себе сейчас не имеют значения. Нет слов. Нет мыслей. Есть только ощущения. Их нежный, щекочущий нервные окончания, затягивающий в негу и страсть поцелуй. Легкое касание твердых мужских губ к ее нежным и мягким губам. Он накрывает ее рот своим снова и снова. Уэнсдей сразу чувствует себя беспомощной, внезапно одурманенной, желанной и любимой. Их мир дрожит и кружится, снося все ощущения к этой головокружительной карусели чувственности и нежности. Она резко выдыхает, и ее вдох растекается по их телам, окутывая обоих удвоенной страстью. В этот момент они забывают о всем, наполненные лишь теплом и нежностью друг друга. Ничто другое не имеет значения — есть только их страсть и эти нежные объятия. Их дыхание смешивается, сердца бьются в унисон, словно ставшие единым. Они сливаются в поцелуе, страстно и безудержно, не торопясь и наслаждаясь каждым мгновением. Мир вокруг гудит и мелькает, но все это становится не важным. Единственное, что им нужно — это быть друг в друге. В этом поцелуе. Время замирает, а мир растворяется и исчезает в тумане их страстей, оставляя лишь искры нежности и любви. Он мягко вдавливает ее своим телом, прижимаясь плотнее, крепче, максимально, распластав ее тонкие руки на кровати своими крепкими руками, удерживая ее за запястья по обе стороны от её головы. Он целует её… Она целует его… Уэнсдей тонет в жаре и чувственности мужчины. С руками, прижатыми к гладкой прохладной простыне, она лежит, укрытая его телом, вся пылая и горя, словно весь ее мир разом оказался в огне. В его огне, который неистово, беспощадно, безжалостно овладевает ею. Он не просто целует ее, он утверждает своё право на нее, свое право собственника. Настойчиво завладевает её ртом, словно жизнь его зависит от их поцелуев. Ласкает и покусывает, и пробует ее на вкус, втягивая её нижнюю губу, захватывая её своими зубами. Его руки скользят, гладят, бродят по ее телу. Она почти теряет сознание от его губ на своем теле, и ее гладкая прохладная кожа изнемогает от потребности в ласке там, где он её касается. Он целует её то долгими, глубокими и медленными поцелуями, то — жёсткими, наказывающими и быстрыми… Она вся словно тончайший фарфор, нежнейший и хрупкий, и он наказывает её поцелуями за то, что она для него — совершенство, она для него была и есть всем, чего он словно и не достоин. Он целует ее за эту способность удивлять своей красотой, своим идеальным телом, своей прекрасной душой, за то ощущение чуда, которое она заставила его однажды вспомнить и которое дарит теперь каждый день. Ему нужно знать, что она нуждается в нём. Он целует каждый дюйм её шелковистой кожи, медленно скользя языком по плавным изгибам ее совершенного тела, охватывая ее своей лаской всю: от неистово бьющейся венки на тонкой шее вниз через пухлую окружность ее груди и гладкую впалость живота до милых, острых коленок и хрупких пальчиков на ногах. Потирается о полупрозрачную кожу ярких круглых мягких сосков, вздрагивающего плоского живота своим небритым подбородком до тех пор, пока она не покрывается влажной испариной, в сладкой истоме прикусив собственную яркую губу. Ксавье нежно трогает зубами розоватые чувствительные верхушки ее груди, а после сразу без предупреждения перемещается поцелуями к сладкому женственному жару между ее ног, туда, где хранится для него самый желанный, самый чувствительный уголок ее страсти. Там он медленно поглаживает горячую кожу своим языком. Очень нежно и быстро начинает покусывать. Чтоб раззадорить ее чувственность своими более сильными поглаживаниями, наступая все быстрее и быстрее, пока Уэнсдей не выгибается со стоном под ним. И даже в этот миг она всё ещё не достаточно необузданная, страстная, изнемогающая для него. Она вся плавится от его ласки, становясь покорной и настолько желанной, что он плавно и настойчиво скользит в неё своим пальцем. Находит то сокровенное местечко, одно из тех нескольких особенных, волшебное прикосновение к которому доведет её до исступления, до экстаза. Он чувствует как она судорожно сжимает его руку своими бедрами. Ощущает рождающийся от его касания ее жгучий, горячий, неистовый голод. Её нужду в нем, усмирить которую может только он. Он быстро извлекает палец, чувствуя потребность ощутить ее вкус на собственных губах. Припадает ртом к бьющемуся внутри нее желанию, снова и снова впитывая её карамельный вкус своим языком. Поглощая. Упиваясь. Утопая в её сладости. Даря ей свои два пальца. И снова — его язык. Пока она… — Пожалуйста! — стонет Уэнсдей, выгибая до основания спину, всё больше и ближе вжимаясь в него, умоляет прикасаться снова и снова. Каждый нерв в её юном теле ярко пробуждается от острой, алчущей пустоты. Мускулы глубоко внутри неё сжимаются, стремясь быть наполненными и успокоенными. Его горячее тело, его ласковая настойчивость возрождают в ней дикое всеобъемлющее желание, о существовании которого она даже не знала. Желание быть взятой, поглощённой этим мужчиной. Нежно и быстро, глубоко и сильно, без слов и долгого ожидания. Быть обласканной каждой частичкой того прирученного ее любовью зверя, которого она узнала, каким он был в те дни, когда ей грозила смертельная опасность. Ей нравится его опасная решительность, она это прекрасно осознает сейчас. Это то, что возбуждает в ней ту её безрассудную часть, которую она так долго отрицала, немного боялась её. Когда его зубы смыкаются на ее нежном соске в маленьком любовном укусе, она практически кричит. Кричит как заклинание, как призыв продолжать. Кричит его имя. Она вся головокружительно возбуждённая, горячая, испытывающая сладкую боль и тягучую нужду. Его поцелуи прожигают ее насквозь подобно дикому пламени. Но она ещё сильнее прижимает его к себе, пробегая пальцами по широкой спине и плечам. Огонь страсти проникает в нее через каждую пору кожи, заставляя искать удовлетворения, ещё неведомого ей. Он шепчет ей какие-то ласковые французские словечки, в то время как его руки продолжают воспламенять лаской ее тело. Изнемогая от страсти, она ласкает его в ответ, ее тонкие руки рассеянно бродят по его спине, исследуя каждый мускул, напрягающийся и расслаблявшийся под ее любопытными пальцами. Он вздрагивает, когда ее рука смело скользит вниз, и она крепко сжимает его плоть, и дыхание его учащается. И она не может понять, что он чувствует — боль или наслаждение, однако не прекращает своих движений. Кожа его такая горячая под ее ладонями, дыхание парня становится все лихорадочнее… Она изнемогает под ним от жара, стараясь схватить голодным ртом хоть глоток воздуха. Наконец наступает момент, когда он сжимает ее руки и, закинув их ей за голову, приподнимает свое тело над ней. Сердце ее бьется бешеными толчками. В залитой солнцем комнате ей кажется, что он словно вырос и стал огромным, как изваяние. Пепельные волосы падают на его лицо, подобно серому облаку, а глаза темнеют, как вечернее небо перед грозой. Его зеленые глаза… возможно, в этом виноваты отблески солнечных лучей, но в их разлившейся черноте она видит как полыхают кроваво-красные огни. Ксавье улавливает поднимающуюся в Уэнсдей страсть, и зная, что причиной тому является он сам, он и его безумная жажда обладания ею. Торп из последних сил собирает каждую унцию воли, чтобы не наброситься на девушку сразу, не погрузиться своей алчущей ее тела частью в нежную плоть, когда их тела смешиваются в одно целое. Когда он снова накрывает ее тело своим, Уэнсдей издает тихий вскрик. Простонав, он замыкает ее губы страстным поцелуем восставшего из ада любовника, и ни одна мысль уже не тревожит ее, растворившуюся во взорвавшемся в ней экстазе, насыщающим удовольствием каждый дюйм ее изнемогающего тела. — Теперь ты — моя! — с ликованием шепчет он. — Только моя! И никогда не сможет оставить меня или уйти куда-то далеко! — Ксавье, с тобой все в порядке? — приглушенно спрашивает Уэнсдей, зарываясь лицом в его плечо. Он глухо стонет, страстным хриплым мужским стоном, ясно говорящим о его наслаждении. Радость переливается внутри Ксавье. Он владеет не только ее совершенным телом, он получил ее бессмертную душу. Он мягко начинает двигаться взад-вперёд между её стройных ног до тех пор, пока она не начинает неистово тесниться к нему. Ксавье прижимается, мощный и твёрдый, как сталь, к ее мягким, нежным складочкам, и она издает тихий, беспомощный звук. Она смотрит на него своими черными, манящими как атомный взрыв глазами. Она старается принять его. Он чуть отодвигается, отступая на тот маленький дюйм, что отвоевал у неё, обхватывает себя рукой и пытается снова, медленно и плавно. Она отчаянно хочет заполучить его внутрь себя, но её тело сопротивляется резкому вторжению. Он слишком большой, а она кажется такой маленькой. С едва сдерживаемой дрожью он останавливается снова, потом мягко сгрёбает ее гладкие бедра, приподнимая её выше и к себе под как раз нужным углом. Одной своей сильной рукой он оборачивает её плечи, другой — её бёдра. Так она чувствует себя беззащитной и уязвимой, но знает, что ему так легче будет войти в неё. И тогда Уэнсдей шепчет одними губами что-то бессвязное, он проталкивается внутрь неё, чувствуя, как на него накатывает облегчение, его дыхание с шипением вырывается сквозь стиснутые зубы. Она задыхается, стараясь изо всех сил вместить пронзающую толщину его плоти. Каждый малый дюйм, на который он всё глубже продвигается, забирает каждую крохотную частичку, которую уступает ему её гибкое тело. И когда она уже точно уверена, что он вошел до упора, что она заполучила его всего, он с грубым рыком делает последний рывок, ещё глубже, и она с удовольствием выдыхает, вцепившись побелевшими пальцами в его плечи. — Я люблю тебя, Уэнс! — его голос глубоким рокотом разносится у её уха. И в этот миг она понимает, он был в ней с того момента, как она впервые увидела его. Ее герой, ее защитник, он взломал и проник в неё, потребовав поселить его прямо у неё под кожей. — Как я жила без этого? — изумляется она. — Без этой яростной, неистовой близости, без этого большого, сильного мужчины внутри себя? Она стонет, пылая внутри, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он двигался, сделал то, что начал. Она хочет его всего: и нежности, и дикости, и мужчину, и зверя внутри него. Он стонет в ответ, тихим, грубым, урчащим звуком. Он двигается, плавно и размеренно, и эти движения вызывают чувственные чары вокруг неё. Он медленно выходит, наполняя её снова, пронзая её длинными, медленными ударами, мягко пробиваясь вглубь. Его движения будят нервные окончания в таких местах, о существовании которых она даже не знает. Она чувствует, как её оргазм нарастает с каждым уверенным ударом, однако в миг, когда она уже почти достигает его, он выходит, оставив её, испытывающую боль и изнемогающую от неудовлетворённого желания. А затем он снова наполняет её лениво, входя дюйм за дюймом, с мучительной неторопливостью до тех пор, пока она не начинает хватать простыню полными пригоршнями и приподнимать её из-под собственного тела. До тех пор, пока с каждым ударом она не старается изо всех сил выгибаться навстречу к нему, пытаясь вобрать больше его плоти, удержать его внутри себя, так, чтобы, наконец, достигнуть своего высвобождения. Положив свои большие руки на её бёдра, он прижимает её к кровати всякий раз, когда она пытается выгнуться вверх, не позволяя ей контролировать темп или взять то, в чём она нуждается. — Ксавье, …пожалуйста! — Пожалуйста что? — урчит он ей в ухо. Он хрипло стонет, легко привстает, переворачивает ее животом вниз и плавно погружается в нее снова. И тут же его рука скользит между её тазом и скомканной простыней под ними, проникая в её складочки, обнажив её напряжённый бугорок. Он легонько ударяет по нему пальцем, и она почти кричит. Удар сердца, ещё два. Он нежно ударяет снова. — Это то, чего ты хочешь? — шепчет он бархатистым голосом. Его прикосновение такое искусное, мучительное, настоящая пытка, вполне достаточное, вымеренное с бесспорным мастерством мужчины, который знает женское тело так же хорошо, как она. — Да… — задыхается она. — Я так люблю тебя, — ещё один лёгкий проход пальцем. Он нежно касается подушечкой большого пальца её горячего бугорка внизу живота. И в этот миг Уэнсдей выгибает неистовой силой, она хватает его ладонь сверху и плотно закрывает глаза. Эти простые слова почти, но не достаточно, подталкивают её к вожделенному краю. И когда она удовлетворенно стонет его имя, он позволяет её бедрам свободно двигаться. Влажная, гладкая, горячая… Он берет ее без предисловий, и ему нравится свобода, с которой он это делает. Уэнсдей такая хрупкая и маленькая, но очень сильная, и в последние несколько месяцев он научился отпускать себя, потому что знал, что ей это нравится не меньше, чем ему самому. Приподняв ее, дрожащую, за бедра, он меняет наклон ее тела, чтобы войти еще глубже. — Черт, — выдыхает он, ощущая как она сильнее сжимается вокруг него. И уносясь в пучину похоти и желания, он продолжает в нее входить, чувствуя, что Уэнсдей накрывает оргазм, а мышцы ее лона плотно обхватывают его. И он смотрит на ее совершенное тело, пока глаза не закрываются, и в этом нет ничего плохого — потому он все еще видит ее образ, отпечатанный на обратной стороне его век. Он чуть не падает на нее сверху, но вовремя останавливает себя. Опустив голову, он обнаруживает, что ртом почти прижался к ее гладкой спине, и, воспользовавшись внезапной близостью, проводит губами по ее горячей коже. Зная, что должен дать ей отдохнуть, он заставляет себя отпрянуть назад и выскользнуть из ее тела. Только вот оказавшись на свободе, ему приходится стиснуть зубы при виде того, как она по-прежнему желанна для него. Аккуратно положив ладони на ее идеальные ягодицы, он раскрывает их для своего рта. Боже… этот вкус, смешанный аромат, принадлежавший им обоим, ощущение ее гладкого, трепещущего живота… Когда она снова начинает возбужденно двигаться, как будто опять и опять подходит к краю, но не достаточно близко, он целует ее и пальцами скользит внутрь, продолжая ласкать ее языком. Она выкрикивает его имя и дергается назад, навстречу его лицу, он улыбается, поддерживая ее под живот рукой, помогая ей пережить пульсацию, что сводит сейчас ее тело. А затем приходит время остановиться. Окончательно. Но он не может. — Господи, — стонет он. — Как мне оторваться от тебя? — Не надо, Ксавье, не останавливайся… Его не приходится просить дважды. Он снова берет ее сзади, приподняв за бедра, сжав их ладонями и наклонив так, чтобы войти до упора. Затем обнимает Уэнсдей одной рукой за талию, удерживая вес своего тела другой, двигается в ней, загоняя себя все глубже, их тела ударяются друг о друга, а кровать скрипит и стонет в унисон. — Пожалуйста! — хрипит Уэнсдей, выгибая спину, изгибаясь в его руках всё больше и больше, умоляя его двигаться, не останавливаясь. Ксавье почти теряя сознание, прижимается губами к ее шее, и ее гибкое тело отливает золотом в огнях солнца, а капельки пота мерцают на горячей коже. — Чего ты хочешь, Уэнс? — стонет Ксавье в ее водопадом покрывающие спину волосы. Он безумным взглядом осматривает ее всю, словно бросая судьбе вызов, призывая ее осмелиться хотеть, осмелиться сказать о тех вещах, о которых она никогда не говорила вслух. О ее тайных фантазиях, что скрываются в её женском сердце. Фантазиях, которые, как она знает, он будет только счастлив осуществить: все до единой. — Пожалуйста! — кричит она, не зная, как выразить это словами, — Я хочу тебя! Его ноздри раздуваются, и он втягивает воздух, и резко выдыхает, как будто она вдруг сомневается и просит чего-то более опасного, чем знает. Удар сердца, потом ещё два… Она признает, что он нужен ей. Что она готова отдать ему всё. А он знает, что направит все годы своего мастерства — все те годы, когда он с холодным сердцем страстно занимался любовью с другими женщинами, которые не хотели от него ничего, кроме его тела — на роскошные изгибы Уэнсдей, на местечки под её коленями, на внутреннюю часть её бёдер, омывая каждый их дюйм своим языком. Он сожмет её, перевернёт на живот. Вытянет руки над её головой, ухватив их своими руками, покусывая ее хрустальную шею. Он будет всегда скользить языком вниз по её гибкому позвоночнику, щедро уделяя внимание своему любимому местечку, изящному, чувствительному своду, где женская спина переходит в ягодицы, а потом будет целовать каждый дюйм её сладкого тела. Он и сейчас сзади неё, горячий и шелковистый, и твёрдый, уткнувшийся в её покорную спину, и она чувствует себя такой чертовски наполненной, что это причиняет ей боль. — Я люблю тебя… — она почти задыхается. Он растягивается на ней, кожа к коже, от головы до ног, его ладони лежат на её руках, прижимая их к постели, позволяя ей ощущать весь его вес, затрудняя её дыхание. Он раздвигает ей бёдра своим телом. Он толкается в нее, вжимается, из последних сил судорожно двигается внутрь нее. Они кончают одновременно, он выкрикивая ее имя, а она беспомощно роняя голову в его руки перед своим лицом. Их оргазм подобен взрыву, словно внутри разрывается огненный шар, сносящий осколками удовольствия все нервные окончания их тел. Уэнсдей закрывает глаза и с наслаждением проворачивается в кольце его рук. Он с облегчением ложится рядом, притягивая ее ближе к себе. Наслаждается этими мгновениями счастья, погруженный в океан любви и безмятежности. Взгляды их встречаются в безмолвной согласованности, словно содержат в себе отдельный язык, проницаемый только для них двоих. Какое-то время они блуждают в своем призрачном мире, оторванном от реальности. Она ощущает, как пульсация его присутствия заполняет ее сущность, скрепляет разбитые кусочки ее сердца и дарит новый смысл ее жизни. Они больше не нуждаются в словах, чтобы понять, что они для друг друга значат. Их связь уходит глубже, чем понимание или объяснение могут охватить. Она знает, что с ним она найдет уют, спокойствие и любовь, которые всегда жаждала. Уэнсдей первая сползает с кровати, и, на все еще дрожащих ногах, направляется в душ. Ксавье лениво и вальяжно провожает глазами ее фигурку, а затем легко встает с постели, устремляясь следом за девушкой. Догоняет ее, уже млеющую под теплыми струями льющейся воды, обхватывает следом за стекающими потоками ее тело. Всегда теперь она рождает в его теле звериное вожделение, а в сердце — неистребимую нежность. И даже секунда без нее становится для него мучительным веком. Уэнсдей улыбается, наклоняя голову назад, прижимаясь к горячему мужскому телу спиной и ягодицами. Она ощущает как его сильные руки вторят ласкам обволакивающей ее тело водопадом струящейся воды. Усилием воли останавливает себя, трепещущую и горячую, от новой волны безумия. Почему ей так сложно оторваться от него? А потом немой вопрос прерывается его настойчивым поцелуем. И дальше все для нее сливается в экстазе и его умелых ласках… И из душа они выбираются лишь через полчаса, израсходовав весь запас горячей воды.

***

Уэнсдей сидит на смятой постели, подобрав под себя по-турецки ноги. Неспешно допивает давно остывший кофе, отламывая кусочки от воздушной французской булочки. Торп мирно лежит рядом, собственнически положив ладонь на ее утыкающееся в его бок колено. Он сытый и довольный тем, как началось их утро. — Я хочу поговорить с родителями, — неожиданно поднимает на Ксавье карие глаза Уэнсдей, — Поговорить обо всем, что вспомнила. — Это будет не самый легкий разговор, Уэнс, — приподнимает брови Торп. — Ты уверена? — Да, — она чуть подается влево, аккуратно ставя кружку с кофе на прикроватную тумбу. — Но я чувствую, что должна все с ними обсудить. Так будет правильно и честно, — голос ее чуть дрожит, как и руки, выдающие ее волнение и страх. Она боится этого разговора с родителями, волнуется, что услышит, узнает что-то, что оттолкнет ее от родных. Ксавье быстро садится и ловким движением притягивает девушку к себе. Уэнсдей выдыхает и сразу обнимает парня обеими руками. Так утопающий в неудержимом водном потоке неистово хватается за вовремя протянутый спасательный круг. Озвучив парню свое решение, ей становится чуть легче. Семья всегда была ее невидимой поддержкой и опорой, родители не подведут ее и сейчас. — Тогда нам пора собираться, — от его слов у Уэнсдей ощутимо теплеет в груди. С такой поддерживающей уверенностью он произносит эту фразу, что ее призрачная тревога мигом растворяется от интонаций мужского голоса. До роскошного готического особняка Аддамс они добираются спустя три часа. Зная, что Уэнсдей успокаивает быстрая езда, Ксавье молча передал ей ключи от своего мощного автомобиля. Девушка, уверенной рукой держа руль машины, выдает свое волнение лишь тем, что иногда сжимает яркие пухлые губы в узкую тонкую полоску. Заметив это нервное движение ее мимики, Ксавье быстро трогает ее прохладную руку, лежащую на рычаге переключения скоростей, своей теплой ладонью. Уэнсдей сразу расслабляет лицо и улыбается парню. И больше не убирает своей руки из его до конца их поездки. На пороге поместья Аддамсов их, вышедших из машины, сразу встречает вышколенный, прямой как палка дворецкий. — Доброе утро, мисс Аддамс. Здравствуйте, мистер Торп, — свысока своего гигантского роста кивает мужчина. Ксавье, ощущая как дрожит от подступающего волнения рука Уэнсдей, сильнее сжимает ее прохладную ладонь. — Мама и отец дома, Ларч? — в приятной суматохе прошедшего утра Уэнсдей совсем позабыла удостовериться телефонным звонком в том, что родители не отправились в очередную поездку по городам штата или вообще улетели в Европу проведать дядю Фестера. — Да, мисс Уэнсдей, Ваши отец и матушка дома, — кивает старый портье, по-отечески оглядывая молодых людей. — Я провожу вас в гостиную. Уэнсдей с некоторым облегчением тянет Ксавье за руку, ступая через высокие широкие двери в прохладный полумрак гостиной особняка ее родителей. Она была тут последний раз лет восемь назад, но до сих пор помнит мельчайшие подробности обстановки. Ксавье, не выпуская ее руку, восторженно осматривается по сторонам. Он понимает почему родители его девушки при их первой и единственной встрече произвели на него впечатление старой аристократии. Все в доме дышит изысканной роскошью и скромным богатством. Внутри гостиной царит стиль викторианской Англии, этой незабываемой эпохи ведьм, алхимиков, с их снадобьями и гомункулами, и прочим колдовством и волшебством. В гостиной Аддамсов стены оклеены роскошными обоями, с висящими на них картинами в золоченых рамах и бронзовыми канделябрами со свечами, а полы покрывают дорогие персидские ковры, на которых покоится резная мебель из дерева благородных пород. Уэнсдей тихонько подталкивает ошарашенно оглядывающегося вокруг Ксавье к высокому резному креслу, обтянутому черной кожей. А сама садится на кушетку, стоящую рядом. — Желаете что-нибудь выпить, мистер Торп? — мгновенно возникший как из-под земли Ларч заставляет парня вздрогнуть. Ксавье немного робеет от шикарной обстановки дома родителей его любимой девушки и от идеальных манер дворецкого, так органично вписывающегося в обстановку. — Нет, благодарю тебя, Ларч, — кивает Торп статному старику. Тот словно испаряется в воздухе, оставляя после себя аромат лаванды и тмина. — Il mio Scorpione velenoso! Hai davvero soddisfatto i tuoi genitori con la tua visita tanto attesa? Sì, e non solo, ma con il tuo amato uomo! Sono brutalmente contento di te, caro genero! — раздается глубокий рокот мужского баритона, от которого оба, Уэнсдей и Ксавье одновременно вздрагивают. Торп быстро встает с кресла, протягивая в приветственном жесте устремившемуся навстречу парню грузному мужчине в полосатом дорогом костюме руку. Тот, ослепительно улыбаясь, гостеприимно сжимает ладонь Ксавье двумя руками и несколько секунд энергично трясет ее. — Здравствуй, отец, — Уэнсдей чуть заметно ухмыляется от явной растерянности парня, которую Торп старательно прячет за широкой улыбкой. — О, моя милая, как я рада тебе! — следом волшебной песней льется на гостей голос плавно подступающей к ним Мортиши. — Ксавье, дорогой, мы счастливы привествовать вас в нашем скромном доме! — и, мягко положив руку на плечо Торпа, миссис Аддамс легко касается его щеки своими рубиновыми губами, обдавая парня шлейфом дорогих духов. — Миссис Аддамс, я тоже рад нашей новой встрече! — сразу как по волшебству расслабляется Ксавье. Словно легкий поцелуй матери Уэнсдей в раз уносит его волнение и робость перед аристократически шиком их фамильного дома. — Ларч, подавай, пожалуйста, кофе, — и буквально сразу после этих слов Мортиши на столике возле кресел словно из воздуха появляется серебристый широкий поднос с изысканно изогнутым кофейником, четырьмя черными фарфоровыми чашками и глубокой креманкой с ароматно пахнущими восточными сладостями. Мортиша грациозно склоняется над столиком, своей холеной рукой ловко разливая густой, льющийся плотной струей кофе в стоящие хрупкие чашки. Ксавье как завороженный глаз не может оторвать от плавных, словно танцующих движений старшей Аддамс. Мать Уэнсдей неизменно привлекает взгляд своей необыкновенной, царственной красотой, под чары которой он попал с самого первого дня их встречи. И она безумно напоминает ему его любимую девушку, с той разницей, что в Уэнсдей пока эта плавная тягучая женская харизма проявляется не в полную силу. — Вы надолго, милая? Может останетесь с нами пообедать? — закончив разливать кофе, Мортиша поощрительно улыбается Ксавье и удобно располагается в высоком женском кресле. Она внимательно оглядывает дочь, удовлетворенно кивает своим загадочным, лишь ей понятным мыслям, и, красиво подхватив черную кружку, отпивает ароматный кофе. — Нет, мама, — голос Уэнсдей чуть дрожит, — мы ненадолго. И я… Я должна… Я хочу… — девушка вдруг замолкает, обреченно складывает на коленях тонкие руки и умоляюще смотрит на парня, словно просит его помочь сформулировать то, ради чего они приехали утром в дом ее родителей. Ксавье, заражаясь ее волнением, наклоняется через подлокотник кресла, быстро берет дрожащую руку девушки и крепко сжимает ее ладонь в своей. Почувствовав согревающее тепло его сильной руки, Уэнсдей вымучено улыбается парню, и решительно, как перед прыжком в воду, выдыхает: Мама, отец, я все вспомнила! Гомес Аддамс, с наслаждением уплетающий медовую пахлаву, услышав слова дочери, в тот же миг замирает с серебряной ложкой, так и не донеся до рта лакомство. А Мортиша, едва заметно выпрямив до боли и без того ровную спину, с неподвижно застывшим лицом, смотрит на Уэнсдей. Из ее черных, как безлунное ночное небо, глаз потоком начинает литься такая сильная боль, застилающая бархатный женский взгляд пеленою непрожитого, незабытого горя. Все четверо, каждый в своих мыслях, потрясенно молчат несколько мучительно долгих минут. Первой нарушает молчание Уэнсдей. Ей невыносимо больно смотреть как сникает под тяжестью ее признания отец, словно сдувшийся огромный веселый шар, съеживающийся под непосильным для него давлением. И еще больнее ей становится от прямой как иголка неподвижной спины матери, выдающей свое состояние лишь едва заметным трепетом длинных пушистых ресниц, прикрывающих огромную бездну отчаяния и материнского горя. — Мама, отец, я вспомнила все, что произошло тринадцать лет назад в том особняке. Все, что тогда случилось… — и вот уже первая предательская капля ее волнения появляется в уголке глаз, чтоб тонкой линией свободно скатится по бледной щеке. Уэнсдей по-детски шмыгает носом, и Ксавье, не выдержав, встает с кресла, быстро присаживается перед девушкой на колени. Берет ее руки в свои и, наклонив голову вниз, касается ее прохладной кожи губами. Она, сжав на секунду яркие губы, приподнимает красиво изогнутые брови, резко выдыхает, и, немного успокоившись, продолжает: Я знаю, как умерла Гуди, мама. Гомес обреченно охает, резко встает с кресла и быстро, словно боясь показать присутствующим свои слезы, отступает к открытому окну. А Мортиша, уже не стесняясь своих слез, быстрыми ручейками льющихся из ее карих глаз, протягивает к дочери обе руки: Девочка моя, моя маленькая, мужественная девочка! Уэнсдей, чувствуя как плотина ее стойкости от увиденных на лице матери слез, ее тихого вскрика, полного неописуемой боли и страдания, рушится, подходит к креслу Мортиши и опускается перед женщиной на колени. Та, быстрым движением смахивает соленую влагу с побледневших щек, обнимает прижимающуюся, дрожащую дочь к своей груди. У Ксавье, с тревогой наблюдающего за разворачивающейся в гостиной семейной драмой, жгуче горит в груди мучительное сострадание, он искренне симпатизирует родителям Уэнсдей, и, их общее горе, которое Аддамсы так тщательно прятали все эти тринадцать лет, вырывающееся потоком горьких слез, трогает его чувства до глубины, до основания. Он понимает что ему дорога не только Уэнсдей, ему уже давно дороги и важны и ее родители тоже. И благополучие этой сплоченной, дружной семьи, так гостеприимно принявшей его под свою крышу, теперь составляет и его обязанность. Выплакав первые, жгучие слезы, Мортиша, все еще прижимая девушку к себе, поднимает свою красивую голову и, поцеловав дочь в высокий лоб, глядя в ее расстроенное лицо, начинает свой печальный рассказ. — Прошло уже тринадцать лет, а я до сих пор помню все подробности той ужасной ночи. Когда мы с отцом вернулись домой и не обнаружили ни тебя с сестрой, ни Лорел, мы сразу кинулись звонить шерифу Уокеру. Он и его помощник Донован Галпин сообщили, что уже знают о пропаже и прочесывают окрестности вокруг того проклятого особняка. Утром тебя нашли волонтёры, один из парней с собакой случайно набрёл на густые кусты и в неглубокой яме обнаружил тебя, дрожащую, замерзшую и без сознания. Ты была в шоке, ни на что не реагировала и провела в больнице месяц, два дня была в глубокой коме, а после возвращения сознания, ты просто замолчала. Твой лечащий врач Альфред Хартманн сказал нам, что из-за травмы головы ты потеряла память, — Уэнсдей чётко видит как по холеному лицу матери плавно ползёт новая прозрачная капля. — Альфред Хартманн — отец Эрика Хартманна? — зачем-то с отрешенным видом уточняет Уэнсдей. Теперь она понимает почему в больнице ее так долго преследовало ощущение дежа вю. Она знала Хартманна раньше того дня, когда Торп привез ее, потерявшую сознание после нападения призрака, в больницу. Она смотрит на стоящего рядом парня и протягивает к нему тонкую руку. Ксавье помогает ей встать, и вместе они опускаются на широкий диванчик рядом с креслом Мортиши. — Не знаю, милая, — обречённо ровно продолжает миссис Аддамс, — врач озвучил тогда твой диагноз — ретроградная амнезия, и посоветовал нам насильно не пытаться пробудить твои воспоминания, ничего не рассказывать о пропавшей сестре, чтоб не спровоцировать очередной приступ, — Мортише сложно говорить ровным голосом, она чуть приподнимает подбородок, замолкает на пару секунд, сглатывает и продолжает, — он просил просто окружить тебя заботой и ждать, когда ты все вспомнишь сама. И предупредил, что если у тебя случится очередной шок, то ты можешь повредиться разумом. И станешь глубоким инвалидом. — Физически ты восстановилась очень быстро, но морально ещё долго не могла придти в себя, часто ночью кричала и просыпалась вся мокрая и испуганная. Не отвечала на наши с отцом вопросы, просто тихо плакала. Доктор Хартманн посоветовал нам уехать из Саут-Хиро, сменить обстановку. А Донован Галпин через четыре месяца сообщил, что поиски Гуди прекращены, и дело о пропаже нашего ребёнка закрыто, — Мортиша закрывает лицо ладонями и пару минут сидит, опустив голову. — Донован Галпин тоже посоветовал нам уехать. Что мы и сделали. Уехали и увезли тебя из того проклятого места, — тихо продолжает вернувшийся в комнату Гомес, обнимая жену сзади. — Но, не смотря на твоё отменное физическое здоровье и смену остановки, у тебя на новом месте начались постоянные ночные кошмары. Мы с мамой нашли отличных психологов, но их помощь давала лишь временный эффект. И через пару месяцев ты возвращалась в то же состояние, — Гомес нервно гладит притихшую жену по руке, обеспокоенно глядя на сидящую неестественно прямо дочь. — Твоя покойная бабушка перед смертью сказала, что у нее случилось видение. Она увидела твою судьбу. Что ты — сильная и справишься с проступающими воспоминаниями и давно пережитым, забытым кошмаром не в одиночку. Она видела большую любовь в твоей, милая, судьбе. А после мы узнали о Ксавье и твоей решительности разузнать о прошлом того особняка Красный клевер, — Мортиша, внешне успокоившись, даже чуть улыбается Ксавье. — Я в тот день у тебя в квартире узнала кулон, такой же был подарен нашей семье моей прабабкой. Подобных медальонов всего семь. И каждый хранится в семьях, где есть медиумы и ясновидцы. Гуди тайком брала из моей шкатулки это украшение, и в ту злополучную ночь он был на ней, и вместе с ней и пропал. — Этот кулон мне подарила Энид, в ее семье тоже были провидцы, — тонкими пальцами Уэнсдей легко касается серебряного украшения, висящего на ее шее. — Когда я увидела этот мощный талисман, я сразу поняла, что ты купила особняк не просто так, мы с папой очень испугались, но решили не вмешиваться, — Мортиша мягко кладёт свою руку с идеальным кровавым маникюром на локоть девушки. — У Мортиши было видение, что Ксавье спасет тебя, моя грозовая тучка! — трогательно поднимая густые брови, Гомес по-отечески смотрит на сидящего рядом с дочерью Торпа. — И мы решили дать судьбе шанс все исправить и не стали останавливать тебя. Слушая рассказ родителей, Уэнсдей понимает одно. Ей очень тяжело, она едва может дышать, и если бы не поддержка Ксавье, она давным давно устроила бы форменную истерику, расплакавшись как ребенок от нахлынувших чувств. Её обуревают разные эмоции, от жгучего сострадания к потери родителей до обжигающей обиды, за то, что они все тринадцать лет знали о ее погибшей сестре, видели как она страдает, и ни намеком, ни словом не дали ей понять, где она может хотя бы найти ответы на все мучающие ее вопросы и не помогли разобраться с причиной страшных ночных кошмаров. И, не выдержав эмоционального давления от переизбытка собственных чувств, она резко встает с дивана и бегом устремляется наверх по лестнице. Настолько неожиданно и резво, что все: и родители Уэнсдей, и Ксавье, вздрагивают и провожают ее удаляющуюся фигурку недоуменными и тревожными взглядами. — Простите, я нужен ей, — на ходу говорит Ксавье, так же стремительно двигающийся по крутой широкой лестнице следом за убежавшей из гостиной девушкой. Он не успевает увидеть просветление в темном взгляде Мортиши и искреннюю ухмылку Гомеса, когда они удовлетворенно переглядываются друг с другом. Торп довольно быстро находит Уэнсдей, стоящую у окна в одной из первых попавшихся ему комнат. Девушка молча смотрит через полупрозрачные стекла на пышные розовые кусты в ухоженном саду Мортиши. Теребит дрожащими пальцами свисающие черные кисти бархатных оконных портьер. Ксавье бесшумно подходит к стоящей девушке и молча останавливается рядом, почти касаясь ее спины своей широкой грудью. Уэнсдей сразу вспоминает, как он так же, молча, стоял тогда на дороге, когда она, не выдержав накала эмоций от предположений Аякса, выскочила из машины, ждал рядом, успокаивая ее просто своим присутствием. От его тепла, от того, что он так быстро пришел в комнату, ей становится жаль себя вдвойне, и, не сдерживаясь, она поворачивается к нему и утыкается в мужскую грудь лицом, всхлипывает, давая волю своему волнению и боли. Ксавье молча обнимает Уэнсдей, прижимая ее к себе, позволяя ей выплакать все, что накопилось внутри. Он знает, что словами нельзя излечить ее раны, но он может просто быть рядом, быть ее опорой и поддержкой. Он молча слушает ее всхлипывания, гладя девушку по шелковистым волосам своей крепкой рукой. Чувствуя, как она обмякает в его объятиях, затихает, и ее судорожное дыхание становится ровнее. В эти мгновения он отдает, самозабвенно и без сожалений, без остатка отдает ей всю свою стойкость и внутреннюю силу, зная, что в нем достаточно тепла и жизни, чтоб она преодолела с его помощью всю свою боль и страдания, выпавшие на ее долю. Он просто держит ее, баюкая и лаская своей нежностью, ощущая как она теплеет и успокаивается в его руках. В его объятиях Уэнсдей чувствует, как отступают ее страхи и чувство одиночества и покинутости растворяется без остатка от мягких касаний его губ к ее соленым от слез щекам. Когда ее всхлипывания постепенно утихают, Ксавье мягко отступает, чтобы взглянуть в ее темные как горький шоколад глаза. Он двумя пальцами приподнимает ее лицо за точеный подбородок, и губами нежно собирает, высушивает поцелуями мокрые дорожки от пролитых ею горьких слез. Она вся трепещет, уже от волнующегося в груди сердца, бьющегося в унисон его касаниям, закрывая глаза и подставляя под его требовательные поцелуи так нуждающиеся в его ласке губы, щеки, веки. Ксавье улыбается и крепче сжимает, почти до боли, желанное тело своей любимой девушки. — Я люблю тебя, Ксавье… — и в тот же миг ее признания она распахивает яркие, блестящие от слез глаза, чтобы увидеть как светлеет его лицо, а в зеленых как самое глубокое море мужских глазах вспыхивают яркие огни, которые зажигают в его взгляде ее тихие слова. — А я для тебя хоть тысячу раз подряд повторю те же слова, Уэнсдей Аддамс! — зарываясь в ее теплые волосы, выдыхает в ответ Ксавье. — Я тоже тебя люблю! — С каких это пор ты стал таким мягкотелым романтиком, милый? — насмешливо приподнимая вверх одну красиво изогнутую бровь, усмехается Аддамс. — С тех пор как встретил тебя, mon ortie brûlante! — крепче обхватывая хрупкую талию, Ксавье смеется и приподнимает девушку, упирающуюся ему в грудь ладошками. Она, не сдерживаясь, хохочет, чуть извиваясь в его щекотных объятиях, а затем припадает к его лицу, почти сравнявшись с ним в росте. Целует его сама, жадно, благодарно, голодно. В его сильных крепких руках ей положено быть маленькой и хрупкой. Только он способен веселить ее до щекотки в груди и в животе. Только с ним она искренне смеется, аккуратно укладывая голову на его крепкой груди. Лишь с ним ей не нужны никакие другие защиты и преграды, спасающие ее от опасностей мира. И не существует для нее иного приюта, как его любящее сердце. Ведь что такое любовь? Это как общее пальто на двоих, под которым тепло, под которым они всегда вдвоем дома. — Идем вниз? Нас ждут твои родители, — Ксавье аккуратно опускает девушку на пол. Уэнсдей кивает и взявшись за руки, они выходят из комнаты. В гостиной их встречают стоящие рядом Мортиша и Гомес. На лице обоих родителей Уэнсдей сразу читает тревогу и обеспокоенность ее состоянием, и, без лишних слов, подходит сначала к отцу, обнимает и быстро целует его в колючую щеку, а затем к матери. Приподнимается на носках, и так же легко касается губами маминой щеки. Мортиша страдальчески приподнимает красивые брови, но в ее карих глазах мелькает счастливое выражение. — Я в порядке, мама! Я справилась со своими чувствами, — и видя, что женщина смотрит на стоящего позади девушки Ксавье, Уэнсдей разворачивается к молодому человеку и, улыбаясь, произносит — Спасибо вам за все! За все, что вы для меня сделали и продолжаете делать! Я очень люблю вас! Мортиша тихо ахает от неожиданного признания своей всегда такой замкнутой и холодной дочери, протягивает руку Гомесу, который ошарашено переминается с ноги на ногу. — Нам пора ехать, — Уэнсдей трогательно прижимается к Ксавье, тот широко улыбается и кивает, поддерживая слова девушки. — Мы ждем вас на Рождество, дорогие мои дети! — Гомес от счастья забывается и переходит на английскую речь, не стыдясь своих эмоций, хватает руку Ксавье и энергично трясет ее, вызывая у парня приступ удушающего смеха. Ксавье морщит лицо, но заметив приближающуюся к нему Мортишу, сосредоточенно хмурится. Миссис Аддамс, плавно как в танце приблизившись к молодому человеку, по-матерински нежно целует Ксавье в щеку. — Я думаю, мы увидимся с нашими детьми немного раньше, дорогой! — на чуть прикрывая глаза, будто считывая только ей ведомую информацию, теплым, понимающим взглядом Мортиша смотрит на дочь. Переводит взгляд с удивленного лица Уэнсдей на ее плоский живот, а затем, улыбаясь одними уголками губ, ласково оглядывает Ксавье. Девушка, нахмурив брови, чуть приподнимает плечи, не понимая загадочных слов, которые только что услышала от матери. А Гомес, пропустив мимо ушей последнюю фразу жены, вдруг запускает руку в карман жилета. Выуживает из него маленькую золотистую фигурку крокодила и протягивает брошь Ксавье. — Пока не забыл! Это тебе, дорогой! Мужская реликвия нашей семьи — эмблема золотого крокодила. Потому что только «крокодилы безграничны» — как настоящая мужская любовь, — Гомес Аддамс вкладывает брошь в раскрытую ладонь Ксавье. — Спасибо, мистер Аддамс! Я понял Вас, я готов стать безграничным крокодилом для Вашей дочери! — по-доброму улыбается Ксавье, переводя взгляд с Гомеса на раздраженно закатывающую глаза Уэнсдей. — Ты так щедро одарил нас, дорогой! Твоя любовь делает счастливой нашу дочь! И теперь, узнав тебя ближе, мы спокойны, зная, что рядом с Уэнсдей любящий человек! Да и ты больше не одинок, Ксавье, ты — часть семьи Аддамс теперь, — от неожиданных слов Мортиши, от понимания, она знает и чувствует намного больше, чем говорит, у Торпа на душе становится тепло и уютно, словно он заново обрел родительский дом. — Идем уже, Ксавье! — раздраженно шипит Уэнсдей, утаскивая парня за руку к входной двери особняка. — А то меня начинает тошнить от ваших слов, родители! Мутит в самом плохом смысле этого слова! И последнее что видит Ксавье, перед тем как высоченный дворецкий Ларч успевает закрыть за ними дверь, как Гомес Аддамс театрально хватается за сердце, а Мортиша, хищно улыбаясь кроваво-алыми губами, успокаивающе гладит мужа по руке.

***

Три осенних месяца миновали быстро, насыщенные работой Ксавье в издательстве и суматошной подготовкой к презентации новой книги Уэнсдей. Бьянка Барклай превзошла саму себя, сотворив из банального выхода очередного эпистолярного творения Аддамс шикарное представление. Такое профессионально совершенное мероприятие, что на репетиции даже у чрезмерно требовательной и хмурой Уэнсдей с ее репутацией безжалостной акулы, не осталось вопросов и замечаний. Их дела явно пошли в гору. Даже с продажей старого особняка Красный клевер, все сложилось как нельзя лучше. Через пару месяцев после того, как Уэнсдей попросила Аякса выставить поместье на продажу, Петрополусу позвонил приятный пожилой мужчина, представившийся Эдвардом Майни Уорреном и сообщил что они с супругой готовы выкупить старый особняк. А на вопрос Аякса, знают ли Уоррены о репутации поместья, Эдвард ответил, что они с женой основали Общество психических исследований, самую старую группу охотников за привидениями в Новой Англии и собираются открыть в особняке «Оккультный музей Уорренов». Уэнсдей согласилась продать поместье чете Уорренов сразу же. Она подписала все нужные бумаги почти не раздумывая, в тот же миг ощущая необыкновенную легкость, словно освобождалась от непосильного бремени, одним росчерком пера скинув его со своих хрупких плеч. Ксавье в глубине души тоже ликовал, что его любимой девушке удалось так быстро избавится от того проклятого, мрачного особняка. Он вообще замечал что Уэнсдей последнее недели стала чересчур раздражительной и нервной. Торп старался почаще бывать дома и постоянно придумывал, чем бы порадовать Уэнсдей. Списывая ее вспышки гнева и капризы на затяжную реакцию после недавних выматывающих событий и тревогу от приближающегося выпуска ее второй книги. И вот, наконец, все треволнения остались позади. Он стоит в углу огромного зала позади своей девушки, гордый ее неоспоримым талантом великой писательницы. А Уэнсдей, сидя на кресле, прекрасная в своем монохромно черном костюме, благосклонно отвечает на бесконечные вопросы журналистов. Ксавье видит, как сосредоточенное лицо Уэнсдей озаряется ослепительной улыбкой, и, проследив за направлением ее взгляда, замечает заходящую в зал презентации Энид. Синклер выглядит потрясающе, подчеркнув свое обаяние ярко-желтым платьем. Блондинка радостно принимает из рук Уэнсдей экземпляр ее второй книги «Рожденная в среду». Аддамс мило улыбается, позволяя Энид на несколько минут сжать себя в девичьих объятиях. Отстранившись, Синклер внимательно смотрит на молодую девушку, и, считав что-то важное с выражения ее лица, вдруг расплывается в обаятельной улыбке, наклоняется и быстро шепчет на ухо Аддамс. Та кивает и смущенно смотрит на Торпа. Энид тоже поворачивается к Ксавье, и в ее васильковых глазах мелькает странное нежное выражение. Именно так на Ксавье в их последнюю встречу смотрела миссис Аддамс. Словно обе женщины, Энид и Мортиша, разгадали вечную тайну мироздания, и, это знание придает мягкому женскому взгляду небывалую силу и мощь. Энид еще раз обнимает Уэнсдей, машет Ксавье на прощание рукой и быстро выходит из зала. Торп, не выдержав мук любопытства и воспользовавшись небольшим перерывом, быстро приближается к Уэнсдей. — Энид спросила у тебя что-то важное, Уэнс? — наклоняется к девушке Ксавье. — Нет, она поздравила меня с интересным событием, — стараясь говорить спокойно, поднимает на парня бархатные блестящие глаза Уэнсдей. — Сказала, что такое случается один раз в жизни! — Первый раз? — непонимающе переспрашивает девушку Ксавье.- Но, Энид знает, что «Рожденная в среду» — вторая твоя книга? — А она говорила не про выход книги, милый! — не выдержав заполняющего ее счастье, играет ямочками на щеках Уэнсдей. Ксавье оторопело, непонимающе хлопает светлыми ресницами. Он всегда гордился своей журналисткой проницательностью и природной внимательностью, но сейчас, запутавшись в собственных мыслях, напряженно думает, стараясь ухватить смысл сказанного его любимой девушкой. — Туше, любовь моя! Я не способен разгадать эту шараду! — ухмыляется он, интуитивно ощущая странное волнение, охватившее его внезапно от ее пронзительного взгляда, порозовевших щек и милой улыбки. Она чуть подается вперед и обнимает его, обхватывая снизу двумя руками. — Все просто, милый! — Уэнсдей легко берет руку Ксавье своей и кладет себе на живот, второй рукой плавно поглаживая грудь парня, — Здесь теперь таится наше будущее… — Она улыбается ему, чувствуя, как мужское сердце начинает биться сильнее под ее ладонью. — Мы с тобой создали нечто особенное! Она сама узнала обо всем случайно. Вчера, советуясь с доктором Картманном по поводу своей утренней тошноты и странной сонливости, думала, что услышит от Эрика самый распространенный диагноз — переутомление, но он, внимательно выслушав ее, улыбаясь, направил на странный анализ крови. А после утром позвонил ей лично, чтобы сообщить о том, что полыхает необыкновенно счастливой тайной в ее глазах вот уже несколько часов! Она едва смогла дождаться окончания скучной презентации собственной книги, чтобы остаться наедине с Торпом и поведать ему о том секрете, который, оказывается, носит в себе вот уже двенадцать недель. Ксавье оглушенно смотрит на Уэнсдей, и когда до его сознания доходит смысл ее слов, то на мгновение у него пересыхает в горле и перехватывает дыхание. Уэнсдей видит, как от нахлынувшей радости, гордости, внезапной паники и пронзительного счастья меняется его лицо, и от заполняющей ее сердце нежности, ей самой тоже становится трудно дышать. А потом он становится на колени, и, не обращая внимания на стоящих вокруг них людей, мягко, трогательно, ласково обнимает ее, прижимаясь щекой к ее животу. Она запускает свои тонкие пальцы в его светло-пепельные волосы, выдыхает и закрывает глаза. — Так, наверное, ощущается истинное, настоящее счастье! — думает Уэнсдей, принимая открытую для всех окружающих ласку Ксавье без стеснения и лишней скромности! Судьба подкинула ей не только огромные испытания, но и даровала настоящую любовь. Qui pro quo — так было написано на той, загадочным образом материализовавшейся, фотографии ее покойной сестры. Qui pro quo — одно в обмен на другое. В этом и заключается глубокий смысл старинного, мудрого изречения на латыни, означающего, что никакая пустота — не вечна. И постепенно приходит вознаграждение за все сделанное. Ведь в жизни каждого человека происходит взаимный обмен — мы получаем что-то взамен за того, что отдаем. И в конечном счете жизнь возьмет свое и заполнит мир самыми ценными и важными вещами — любовью, счастьем и возрождением новой, взамен ушедшей, украденной, детской жизни.