Qui pro quo

Быстрым, как молния, движением она вскидывает руку с пистолетом, и почти не целясь, спускает курок. Отдачей ее толкает назад; в ушах стоит грохот выстрела, и от кислого порохового дыма щекочет в носу. Дым медленно поднимается к потолку, а от груды грязного тряпья, совсем недавно бывшего живым человеком, мелкими змейками подползают к ее ногам красные ручейки. Минуту, равную вечности, она стоит неподвижно, и все звуки, все запахи, разлитые в холодном осеннем воздухе, приобретают вдруг какую-то несообразность и, кажется, многократно усиливаются: частый стук ее сердца, похожий на барабанную дробь, жесткий глухой шелест ветра за окном. И гробовое молчание обоих, высокого кучерявого парня и рыжеволосой девушки, ошарашено смотрящих на нее, стоящую в дверном проеме. Мышцы руки расслабляет осознание сделанного, и револьвер с глухим стуком падет к ее ногам, почти задевая яркие носы ее желтых сапожек. Гулкий звук падения вибрирует, безжалостно вспарывая звенящую тишину комнаты. А затем как во сне она слышит топот чьих-то ног, и лишь через пару секунд понимает, что это она несется, сломя голову, по лестнице вниз, врезаясь в стены и почти теряя равновесие. В лицо резко ударяет прохладный воздух, заставляя ее отшатнутся назад и чуть замедлить сумасшедший бег. Мокрое от слез лицо холодит осенний воздух, суровой жесткой ладонью смахивая с нежной кожи щек влажные следы. Она, не чувствуя немеющих от шока ног, как за единственное спасение в этом страшном мире, хватается руками за шероховатый теплый ствол дерева, прижимаясь к смолянистой коре дрожащей мокрой щекой. Медленно сползает, оседая на мерзлую землю, через тонкую ткань ночной сорочки чувствуя безжалостно отнимающий ее тепло могильный холод песка. — Где она? Лорел, надо найти старшую девчонку Аддамс! Зачем ты их вообще сюда привела? — как сквозь толщу воды слышит она грубый мужской голос. — Ты еще скажи, что это я во всем виновата? Ты вытащил меня из дома Аддамсов, это тебе не терпелось потрахаться! Вот и ищи теперь ее сам! А мне хватит возни с телом Гуди! — звенящий истерикой женский голос эхом разносится по двору. Она, затаив дыхание до боли в груди, поднимает глаза и видит две темные тени, отделяющиеся от полутемного крыльца. На плечи того, кто повыше ростом, бесформенная громоздкая ноша давит своим увеличенным смертью весом, заставляя спину несущего сгибаться при каждом движении. А следом пыхтит та, что пониже, руками брезгливо подхватив худенькое детское тельце в белом как саван одеянии и ярко желтых сапожках. От резких, небрежных движений женских рук, темноволосая головка ребенка запрокидывается назад, обнажая выступающие на тонкой шее сломанные косточки. Уэнсдей грязными ладошками зажимает рот, чтобы сдержать рвущий из груди крик отчаяния и страха. И словно дикий, смертельно уставший зверек, гонимая инстинктом выживания, отползает за выступающие из-под земли корни сосны, все дальше от крыльца проклятого особняка. На своих негнущихся, бесчувственных, как костыли, ногах, она, вся дрожа, мелкой рысцой бежит по зарослям, ощущая лишь хлесткие удары веток, бритвой секущие тонкую кожу рук и лица. Она не знает, преследуют ее или нет, потому что, кроме своего собственного дыхания и треска сокрушаемых по пути кустов, она уже ничего не слышит. А потом дыхание ее кончается. Как кончаются ее силы. Она падает в какую-то ямку и даже шевельнуться не может. Неподвижность поражает ее. Да и самой Уэнсдей уже будто нет. Она четко слышит, как, обламывая ветви кустарника, тащатся неподалеку от нее парень с тяжкой грузной ношей и девушка с еще более тяжелым бременем, завернутым в рваный белый пеньюар. Она слышит мягкое шуршание зыбучего песка, и, повернув голову набок, четко видит как золотистые крупинки, медленно пересыпаясь, жадно как голодный питон, заглатывают сначала бесформенное тело парня, а затем почти невесомое тельце хрупкой маленькой девочки. А после и ее сознание, как те два мёртвых тела зыбучими песками, поглощает милосердная тьма… Когда она приходит в себя, вокруг все еще темно. Холода она не чувствует, хотя все её тело онемело до потери чувствительности. Чернота ночи ослепляет глаза и оглушает уши. Она непослушными руками ощупывает свою спасительную ямку, но подняться нет сил. Тогда она руками и ногами начинает копать под собой. Загребает пальцами назад тяжелую, пахнущую пылью землю и по-звериному отбрасывает, отпихивает ее прочь ногами. Сколько она это делает, зачем, она не знает… Да она уже ничего про себя не знает. Когда Уэнсдей, выбившись из сил, приникает, вжимаясь в землю, в свою вырытую ямку, она снова исчезает из этого мира. Проваливается в небытие…

***

Возвращение сознания отдается режущей болью в глазах. Вечерний свет безжалостно ослепляет, разнося в щепки мысли в голове. Уэнсдей несколько раз с силой моргает, пытаясь сосредоточиться на восприятии окружающего. Качает головой, пальцами трет высокий лоб, отводя челку набок. Мысли путаются, время теряет границы, мир продолжает тошнотворно кружиться перед глазами. А потом ее измученное сердце совершает невообразимый кульбит в груди, и она резко, словно вынырнув из пучины мрачного сна, слышит грубый мужской голос и видит перед собой стоящего с револьвером в вытянутой руке пьяного Тайлера. Чернота расширенных зрачков его ледяных глаз завораживает. Как и блестящее дуло револьвера, направленного прямо в ее неистово бьющееся сердце. Эта чётко обрисованная полудюймовая темная точка гипнотизирует её покруче пресловутой чёрной дыры, высасывающей все жизненные силы и лишающей любой возможности двинуться с места. Уэнсдей как завороженная, переводит взгляд с безумного лица Тайлера на темное дуло револьвера, таящего в своей глубине смертоносную опасность. — Зачем ты сюда приехала, Аддамс? Если бы не твое возвращение, все тайны так бы и покоились в своих могилах! — его рука, сжимающая револьвер, дрожит. — Я узнал тебя тогда сразу, еще в моей кофейне, куда вы с Торпом пришли первый раз. Я понял, что ты приехала докопаться до правды о своей… — рыжий бариста резко замолкает на полуслове, слишком резво для пьяного разворачивает вытянутую руку вместе с пистолетом направо. — Опусти револьвер, Тайлер! — кульбитом подпрыгивает в груди сердце и она слышит рядом с собой родной, до боли знакомый мужской голос. Ощущает как теплые крепкие ладони ложатся на её талию, мягко увлекая чуть в сторону. — Стой, где стоишь, или я спущу курок! — шипит Галпин. Он, как в детской веселой считалке, быстро двигает рукой слева направо, словно пытается выбрать подходящую для выстрела мишень. — Не делай глупостей, тут полно народа! — лицо Ксавье каменеет, придавая его чертам схожесть с маской. Он кажется сверхспокойным и сдержанным. Напряжение выдают лишь вздувшиеся на руках вены и немигающий, потемневший от ярости взгляд. — Плевать! Я все равно не жилец на этом свете, после всего, что мы сотворили тогда с телом Гарретта и младшей Аддамс, — из перекошенного рта Галпина тонкой ниткой безумия выползает слюна. Он всеми силами старается сдержать дрожь в немеющих руках, до хруста в суставе выпрямляя локоть. — Младшей Аддамс? О ком ты говоришь? — Уэнсдей ледяными пальцами вцепляется в руки Ксавье. — А ты что же все забыла? Даже о собственной сестре ничего не помнишь? Вот это новость года! Тебе память тогда отшибло что ли? — кровожадно, одними губами ухмыляется Тайлер. А затем, переводя злобный взгляд на Ксавье, продолжает. — Значит, твои родаки ничего тебе не рассказали? Во дела! Мой отец тогда наплел твоей семье, что делает все возможное, лишь бы найти Гуди. Он-то нам поверил, что девчонка Аддамс пропала без вести. Лорел рассказала моему папаше душещипательную историю о том, что вы обе сбежали ночью из дома, а Гарретт благородно ушел на поиски и тоже пропал. И все нам поверили. Или сделали вид что поверили. Тринадцать лет прошло. Все было шито-крыто. А потом появилась ты. И начала копаться во всей этой давней истории! — Галпин, увлеченный своим монологом, чуть опускает вниз дрожащую руку с зажатым револьвером. Это не ускользает от внимания Ксавье, напряжённо выискивающего возможные варианты как обезоружить Тайлера. Но, сильнее опасности оказаться под шальной пулей револьвера Галпина, Ксавье волнует состояние Уэнсдей. Её всю трясёт, с такой силой, что его руки, сжатые её ледяными пальцами, тоже ходят ходуном. — Моя сестра? О чем ты? У меня нет никакой сестры и никогда не было! — задыхаясь от разрывающей сердце боли, Уэнсдей сжимает тонкими побелевшими пальцами руки Ксавье. Тихо сползает на мерзлую землю, а в сознании, словно раненная птица внутри убивающих ее силков, бьется одна-единственная мысль: та, поразительно на нее похожая девочка — ее родная сестра?! Так страшно, что она ничего не чувствует сейчас — только усталость, тяжелую, как кандалы, и слабость, от которой подкашиваются ноги. Она подумает о Гуди потом. Она не должна сейчас о ней думать, не то еще начнет бессмысленно причитать или реветь надрывно на одной ноте. Она переводит взгляд на поддерживающего ее Ксавье. Его глаза излучают такую безграничную любовь, горечь, сочувствие и страх за нее, что Уэнсдей ощущает как к сердцу все равно подкрадывается боль, — словно нанесенная ей глубокая рана, оглушившая ее, притупившая сначала все чувства, теперь дает о себе знать. Она не должна позволить этой боли разрастись сейчас. Впереди у нее еще целая жизнь, через которую она пронесет эти страдания. Да, только не сейчас! — Господи, помоги мне! Только не сейчас! — шепчет она, через силу выпрямляя спину и с трудом поднимая голову — шея нестерпимо ноет. Устремляет на ненавистного Галпина тяжелый взгляд темных, как адская бездна, глаз. Она знает, что голос у нее должен быть твердым. И сама удивляется, как естественно и спокойно звучат ее слова — словно нет смертельной угрозы в лице обезумевшего от страха и горя Галпина, и она всего лишь ведет милую светскую беседу с поклонниками своей новой книги. — Просто брось револьвер, Галпин! Тебе это не нужно! Ты достоин лучшего! Пока выбор не сделан, все на свете возможно! — Уэнсдей смело протягивает руку в сторону Тайлера. — Да к черту все! — вдруг резко дергается Галпин, выпрямляя до громкого хруста в суставе протянутую в сторону девушки руку. Звук выстрела оглушает. Она мгновенно теряет равновесие, ощущая как кто-то быстрым болезненным тычком в бок толкает ее тело в сторону. Уэнсдей по-детски вскидывает обе руки, закрывая лицо ладонями. Инстинктивно напрягает все мышцы, готовясь встретиться с пронзительной болью от проникающей в её плоть пули. Но, ожидаемой боли так и не ощущает. Зато чувствует как всем своим весом наваливается на нее стоящий рядом Ксавье. Легкие заполняет паника, и она кричит, срывая связки, кричит его имя, судорожно хватаясь за парня руками. А он, теряя равновесие, падает навзничь на землю, тяжестью своего тела увлекая ее следом.

***

Чьи-то холодные крепкие руки хватают её за локти и стремительно поднимают с земли. Она вырывается из непрошенных чужих объятий и кричит как раненый зверек, дрожа всем телом. Бьется изо всех сил, натыкаясь на стену из человеческих рук и чьей-то широкой, заслоняющей её от Ксавье, мужской груди. Вокруг как в быстрой киносъемке дергается раздражающая суета бегающих, снующих туда-сюда людей. А затем время резко замедляет свой привычный ход, останавливая реальность до секундного вдоха. Перед собой она видит бледное как полотно застывшее лицо лежащего на земле Торпа. Двое парней в униформе помогают ему подняться на ноги. Нечеловеческим старанием Уэнсдей, наконец, вырывается из мучительного кольца охраняющих ее чужих рук. Секунда, другая мучительных мышечных усилий отказывающихся слушаться конечностей, она старается бежать, но падает, запутавшись в собственных ногах. Обхватывает опускающегося рядом на землю Ксавье. Он мягко, осторожно касается ее щек горячими ладонями, внимательно вглядываясь в побледневшее девичье лицо, ища в ее глазах подтверждение что она — цела и невредима. Сердце Уэнсдей ударяется изнутри о ребра, запуская в скачущих мыслях живительную силу понимания — он в порядке, он рядом и обнимает ее так же сильно и бережно как всегда! Ощущение его теплого дыхания, согревающих ладоней на ее лице, подобно взрыву рушит плотину ее сдержанности и самообладания, и она, обхватив с небывалой для ослабевших тонких рук силой его шею, утыкается в широкую грудь и плачет навзрыд, с громкими всхлипами, давая себе волю, выплескивая в слезах накопившиеся страхи и напряжение этого безумного вечера. Ксавье бережно гладит ее по волосам, нежно баюкая в крепких объятиях, прижимая ее черноволосую головку к своей груди. — Милая! — шепчет он. — Мужественная моя девочка… Не надо! Ты не должна плакать! Он чувствует, как она меняется от его прикосновений, стройное тело, которое он держит в объятиях, оживает, околдовывая; черные как горький шоколад глаза, обращенные на него, зажигаются, сияя любовью и нежностью. И все безумство этого страшного вечера будто пропадает. В сердце Уэнсдей возрождается нежность — почти забытая, наполненная ароматом цветов, вся в ласковых шорохах и приглушенных звуках, — и бездумная праздная весна с беззаботными днями, когда она была счастливой девочкой, и ею владели лишь желания юности, расцветает в её душе. Тяжелых воспоминаний, выпавших на ее долю, словно и не случалось — она видит совсем близко губы Ксавье и, приподнявшись с его колен, целует его. В ее ушах стоит приглушенный грохот прибоя — так гудит раковина, приложенная к уху, — а в груди глухо отдаются удары сердца. Он судорожно прижимает её к себе, словно пытаясь врасти в неё, впитать в себя все её юное, страстно желанное тело. Время, кажется, перестает существовать — Ксавье жадно, неутолимо припадает к ее губам. Они ничего не замечают вокруг. Ни суетливо перемещающихся людей в серо-желтой одежде, ни помощников шерифа, поднимающих с потемневшей земли тяжелое тело ошалевшего Тайлера, утаскивая его в ближайшую полицейскую машину. Во всем огромном мире существуют лишь они. Его настойчивые губы на ее податливых губах, его сильные руки на ее хрупкой талии. Да ещё ставшее внезапно единым целым огромное сердце, раздающее на двоих одну оживляющую силу.

***

— Что тут у вас случилось, ребята? — запыхавшийся голос Аякса останавливает кружащуюся, уносящуюся из-под ног землю, заставляя Ксавье и Уэнсдей оторваться друг от друга. Петрополус с бледной как полотно Энид словно ниоткуда возникают возле красно-белой машины пожарной бригады. — Это Тайлера сейчас увели в наручниках в автомобиль шерифа? — кивает в сторону Аякс. Ксавье неопределённо пожимает плечами. — Вот я всегда знал, что Галпин по итогу плохо кончит. Но, завтраки в его кофейне были отменные! Однозначно, мне будет не хватать той французской яичницы! — усмехается парень, и тут же хватается за бок, ощущая сильный тычок локтем жены. — Ауч, Диди, я же пошутил! — Как ты, ma douce? — Энид тревожно смотрит на бледную Уэнсдей. Торп быстро встаёт, помогая подняться девушке. На ее лице красноречиво отображается выражение потерянности, Аддамс еле держится на ногах, кажется, если Ксавье отпустит её талию, то она просто упадёт без сил на жёлтый холодный песок. — Пойдемте внутрь, Уэнсдей надо отдохнуть немного, — Ксавье тоже ощущает легкую слабость. После выстрела перед его глазами, кажется, пронеслась вся жизнь. Сердце Торпа до сих пор трепещет в груди, запуская бешенный ритм от бьющихся в голове мыслей, что тот роковой выстрел, произведенный Тайлером, предназначался его любимой и мог запросто лишить ее жизни. Уэнсдей делает пару нетвердых шагов на подгибающихся ногах, и с облегчением чувствует, как Ксавье молча подхватывает ее как маленького ребенка на руки. Она все еще в шоке от сказанного Тайлером, от своих внезапно пробудившихся воспоминаний, но больше удручает тот факт, что она забыла самые важные года своей жизни. За эти несколько часов она пережила, кажется все свои двадцать шесть лет заново. Ей хочется одного — остаться с Ксавье в безопасном месте, чтобы прижавшись к его широкой груди выплакать уже все слезы без остатка, опустошив душу от той жгучей боли, которую пробудили в ней слова разбушевавшегося Галпина. Петрополусы, первыми ступившие на крыльцо особняка, синхронно замирают как вкопанные. Поднимающийся следом Ксавье, со своей драгоценной ношей, сразу видит в тёмном углу широкой веранды незваного гостя. Он аккуратно опускает Уэнсдей на дощатый пол широкой веранды, замечая в глубине на плетенном кресле сгорбившуюся как старуха, рыжеволосую Лорел Гейтс. В руках женщина теребит синее плющевое детское покрывало. Яркие краски одеяла со временем поблекли, но на ткани все еще угадывается рисунок: белые облака и прыгающие желтые медвежата. — Кажется, он так из него и не вырос… — Лорел мнет и чуть поглаживает ладонями детское одеяльце. Из-под золотистых ресниц по бледной щеке женщины скатывается прозрачная слезинка. Она смаргивает пару раз и, подняв голову, смотрит прямо в лицо Уэнсдей. — Тогда я этого не понимала. Мой отец любил нас с братом, но он был очень суровым человеком. Гарретт должен был быстрее вырасти, чтобы стать мужчиной. Я видела, что он с ним вытворяет, как мой брат ломается. Но, я, я ничего не сделала, — вздыхает Лорел. — Я ничего не могла сделать, чтобы помочь ему! Уэнсдей тяжело вздыхает. Присутствие Гейтс на крыльце одновременно напрягает ее и вселяет призрачную надежду. — Энид рассказала что нужно сделать, надеюсь, у вас все получится, — Лорел подходит ближе к девушке. Взгляд карих глаз женщины полон мучительной тоски. — Остановите его мучения! — протягивает Уэнсдей детское одеяло. — Спасибо! — голос Уэнсдей звучит тихо и хрипло. Тонкие руки осторожно касаются пушистой плюшевой ткани. Уэнсдей с трепетом прижимает покрывало к груди. — Нам пора идти, — Ксавье обнимает девушку сзади за плечи, пепельные брови сурово сведены к переносице, от неожиданного визита бывшей хозяйки Красного клевера Торп не ждет ничего хорошего. — Сможешь ты когда-нибудь простить меня за то, что случилось тогда? — Лорел дрожащими руками вытаскивает смятую пачку сигарет из кармана куртки. Ей не сразу удается прикурить, приходится несколько раз щелкать блестящей зажигалкой. Гейтс нервно выпускает в сторону удушающий дым и закашливается. Уэнсдей, уже сделавшая пару шагов, резко оборачивается и, не мигая, смотрит на опустившую голову, поникшую женщину. Золотисто-медные волосы поблекли и походят на колючую выцветшую проволоку. — Идем, Уэнс! Прощайте, Лорел, спасибо, что согласились нам помочь! — Ксавье настойчиво тянет застывшую Уэнсдей к входной двери, через которую в самом начале встречи с Гейтс тактично удалились Энид с Аяксом. Серый вечерний туман плотно окутывает округу, чётко отражаясь в глубоких черных глазах Уэнсдей грустными бликами. Она, с мокрыми от слез щеками, с истерзанным памятью сердцем и поселившейся в душе тоскою, тяжело, с трудом выдыхает. Уэнсдей понимает, что кроме новой вспышки боли, этот запоздалый разговор с Гейтс ни к чему уже не приведет. — Я знаю, ты никогда не простишь меня, Уэнсдей. Потому что я и сама себя не могу оправдать. Но я хочу, чтобы ты знала, не было ни дня, чтобы я не сожалела о том, что привела тогда вас с сестрой в особняк. Меня убивает мысль, что мой брат уничтожил самое дорогое для вашей семьи! — опуская голову, тихо шепчет Гейтс. Аддамс молча глядит на истерзанное судорогой лицо женщины. Она слышит каждое её слово. И с горечью понимает — поселившаяся в сердце вечная печаль, до конца её дней останется частью сознания и по капле будет разрывать её душу на части. Она знает, прошлое нельзя изменить и не верит в волшебную силу прощения. Ведь простить — означает смириться и забыть. А она не хочет убирать из своей памяти мучительные, но такие нужные ей воспоминания о собственной сестре, жизнь которой оборвалась так внезапно и трагически. И точно не у неё дрожащая одинокая женщина должна вымаливать пощаду и прощение. Уэнсдей, не говоря ни слова, просто разворачивается и заходит в дверь особняка, которую для нее придерживает Ксавье. Сделанного не воротишь. И прощение заслужить нельзя. Его можно быть только достойным.

***

В доме по-прежнему мирно, тихо и даже уютно. Мягкий свет, льющийся с потолочной люстры, придает мебели и предметам в комнате необычное свечение. Становится чуть прохладнее, словно в закрытые окна загадочным образом залетает сквозящий осенний ветер. Уэнсдей, не выпуская из рук пушистое голубое одеяло, зябко ведет плечами. Ксавье бегло осматривается вокруг. В доме стоит такая пронзительная тишина, что бесшумным кажется даже привычное тиканье огромных часов в глубине зала. — Нам нужно подняться в кабинет, — указывает на второй этаж Энид. Вчетвером они осторожно поднимаются по лестнице. — Где же ты? — заходя в кабинет, чуть слышно шепчет Уэнсдей. Ее чуть потряхивает как в ознобе, и, чтобы немного успокоится, она кончиками пальцев дотрагивается до поблескивающего медальона на груди. Сильнее сжимает пушистое голубое одеяльце. — Дай его мне, — Ксавье протягивает руку и берет из ее ладоней детское покрывало. И в тот же миг все четверо вздрагивают, и до их слуха доносится раздающийся из темного угла кабинета тонкий детский голосок. — One for death and Two for birth, Three for wind and Four for earth, Five for fire, Six for rain. Seven's joy and Eight is pain, Nine to go, Ten back again! — наклонив набок голову, из-под растрепанной, повисшей грязными прядками, челки, не мигая, смотрит, черными как ночь, глазами худенькая грязная девочка. Все живые замирают на своих места. Уэнсдей делает пару шагов навстречу стоящей в белых лохмотьях девочке. — Гуди? Твое имя Гуди Аддамс? — Уэнсдей мягко опускается на колени, заглядывая в лицо ребенка. На груди девочки она замечает блестящий серебристый кулон. Как две капли воды похожий на подаренное ей украшение. Уэнсдей, не чувствуя собственных слез, прозрачными каплями стекающих по бедным щекам, аккуратно приподнимает медальон. Малышка переводит безжизненный взгляд на Уэнсдей и улыбается испачканными в чем-то черном губами. — Гуди… Я помню… Лорел присматривала за нами. Она привела нас сюда со своими друзьями. Она обещала, что они будут внизу. Я спряталась… — слова едва различимы, губы Уэнсдей сухие от волнения. Боль в груди растет за секунды, становясь невыносимой, обжигая горло, лёгкие, сердце удушливой волной, растворяясь во всем теле жгучим, едким страданием. — Я так испугалась, Гуди! Я не знала что делать… — слезы почти не останавливаясь, одна за другой быстрыми каплями стекают из глаз, обжигая кожу щек и протянутых рук. Уэнсдей, не моргая, смотрит прямо в худенькое, осунувшееся лицо необыкновенно красивой девчонки с яркими глазами теплого кофе. — Миддли , тебе водить! Кто не спрятался, я не виновата! — звонкий детский голосок, задорно зовущий ее смешным детским прозвищем, вызывает внутри Уэнсдей новый взрыв боли. Она порывисто прижимает девочку к себе. — Виновата, родная! Я так перед тобой виновата! — бьется в мыслях раскаяние, раздирая в клочки уставшее от воспоминаний сердце. Она, наконец, все, до мельчайших деталей, вспомнила. Вспомнила тот день, вспомнила как Лорел привела их в особняк, закрыв в кабинете на втором этаже. Вспомнила шестилетнюю девочку — свою родную сестру, Гуди Морту Аддамс. Калейдоскопом ярких образов вдруг наполнилось её сознание: в памяти Уэнсдей чётко, как на внезапно проявившейся фотоплёнке, отобразился тёплый осенний день, когда мама показала ей милый, в чёрных кружевах маленький сверток в темной кроватке. И внезапно стало понятно почему в её память навечно впечаталась дата — тринадцатое октября две тысячи четвертого года. День рождении ее сестры. Ровно за месяц до семилетия самой Уэнсдей. Резкая пульсирующая боль в голове, навалившись воспоминаниями, подхватывает и вихрем уносит сознание Уэнсдей в каморку за красивой черной дверью кабинета. … Она знала: лучше места, чтоб спрятаться, ей не найти. Через полупрозрачную стеклянную вставку она четко видит мелкую, снующую в кабинете фигурку, внимательно обыскивающую все вокруг. Улыбается, довольная, что выбрала такое надежное укрытие, и Гуди точно потратит несколько минут на её поиски. Резкий звук открывающейся двери заставляет ее насторожиться. Странно, Лорел ведь сказала, чтобы они сидели тихо. И что они с сестрой поиграют одни в комнате и после вместе с Гейтс пойдут домой. Пинком ноги взъерошенный молодой парень распахивает дверь библиотеки. Брат Лорел. Уэнсдей сразу узнала его. Гарретт оглядывается и как хищник перед долгожданной добычей внезапно замирает, заинтересованно глядя куда-то вглубь комнаты. Уэнсдей слышит его тяжёлое дыхание, видит как он с мерзкой ухмылкой приближается к ее сестре. От страха Уэнсдей просто закрывает глаза. Словно он, этот патлатый парень с хищной гримасой, тоже играет с ними в прятки. И если закрыть глаза, он никогда ее не найдет. Она слышит бормотание сиплого мужского голоса, и вместе с ужасом приходит понимание о чем настойчиво просит парень. Из-под длинных пушистых ресниц по детским щекам катятся первые слезинки. А после она слышит звуки борьбы. Приглушенные безжалостной ладонью хрипы, раздающееся из хрупкого детского горла. Пара минут и все стихает… Каменея всем телом, она смотрит прямо перед собой через приоткрытую дверь маленькой комнатки в глубине полутемного кабинета. Одна черная высокая тень отделяется от дивана. Уэнсдей, теряя сознание, спиной сползает по стене на пол. Тихо, беспорядочно шарит ладонями по прохладному полу. А потом в её ушах звенит тонкий женский крик. Лорел и Тайлер, почти впечатав дверь в стену, влетают в кабинет. Ошарашенно замирают, увидев стоящего возле дивана Гарретта. Рыжеволосая в ужасе зажимает перекошенный рот руками. Гейтс держит на руках худенькое тело красивой темноволосой девочки в кружевом платье. Её почти прозрачные ручки и бледные ножки в желтых резиновых сапожках словно стебли небрежно срезанных цветов безжизненно болтаются, повторяя своими движениями повороты испуганного парня. — Это вышло случайно! Я клянусь! — мычит испуганно Гарретт. — Что ты с ней сделал? — Лорел выхватывает бездыханную белую как полотно девочку из рук брата. Аккуратно кладет ее на диван и в шоке пялится на девчонку несколько секунд. А затем хватает с сиденья дивана револьвер. Наставляет его на брата. — Я убью тебя! — вскидывает в истеричном приступе руку, направляя оружие в грудь парня. Лицо Лорел искажается судорогой боли и страха. Она переводит безумный взгляд с тела девочки, лежащей как сломанная кукла на чёрном диване, на столбом стоящего брата. — Опусти пистолет, Лорел! — Тайлер протягивает руку и аккуратно берет из рук Лорел револьвер. Кладёт его на пол и ловким движение ботинка отпинывает к чёрной с красивой стеклянной вставкой двери. — Пожалуйста, я все сделаю, что скажете! Только помогите мне! — мямлит дрожащими голосом Гарретт. Он обхватывает руками голову, запуская пальцы в слипшиеся от пота волосы. — Нам всем нужно успокоиться! — почти по слогам чётко произносит Тайлер. Его синие глаза бегло осматривают комнату. — Я сделаю все, что угодно, — нудит Гарретт. — Дай ее мне, — Тайлер подходит к телу девочки. Наклоняется и протягивает руку к тонкой шее ребёнка, пальцами стараясь нащупать биение детской жизни. — Черт подери, я не хочу за решетку! — голос Гарретт взвивается фальцетом, эхом разносясь по кабинету. — Сядь, никто не пойдет за решетку, — твердо шипит на него Тайлер. Его начинает потряхивать изнутри нервной дрожью. Рот искажается судорогой, когда он так и не находит под тонкой ледяной на ощупь кожей биение пульса. — Я ведь случайно! Никто не узнает. Твой отец не даст нас в обиду! — бьется в истерике Гейтс. — Надо только сейчас что-то сделать! — А где Уэнсдей? — испуганно оглядывается вокруг себя Лорел. — Мы ведь никому… — Гейтс, не договорив, дёргается вперёд, затем резко подается назад и, как в замедленной киносъемке тянется рукой за спину, пытаясь добраться до расползающегося по мужской куртке мокрого багрового пятна. А затем как подкошенный с грохотом падает на пол. Поднятый с пола тяжелый револьвер приятно холодит ее тонкие пальцы. Быстрым, как молния, движением Уэнсдей вскидывает руку с пистолетом, и почти не целясь, спускает курок. Отдачей ее толкает назад; в ушах стоит грохот выстрела, и от кислого порохового дыма щекочет в носу. Серое облако медленно поднимается к потолку, а от груды грязного тряпья, совсем недавно бывшего живым человеком, мелкими змейками подползают к ее ногам красные ручейки. Минуту, равную вечности, она стоит неподвижно, и все звуки, все запахи, разлитые в холодном осеннем воздухе, приобретают вдруг какую-то несообразность и, кажется, многократно усиливаются: частый стук ее сердца, похожий на барабанную дробь, жесткий глухой шелест ветра за окном. И гробовое молчание обоих, высокого кучерявого парня и рыжеволосой девушки, ошарашено смотрящих на нее, стоящую в дверном проеме, с зажатым в опущенной руке, дымящимся от недавнего выстрела, револьвером.

***

Она все вспомнила… Она убила Гарретта. Одним выстрелом отомстила за смерть своей младшей сестры, отняв жизнь у детоубийцы. Qui pro quo — так было написано на той, неизвестно откуда взявшейся фотографии. Одно за другое, отнятая жизнь за прерванную детскую судьбу. — Прости меня, Гуди! Прости, малышка! — Уэнсдей, захлебываясь слезами, с силой прижимает костлявое, ледяное на ощупь тельце Гуди к себе. Ощущает как трогательно ребенок касается холодными как льдинки ладонями ее мокрых, горячих щек. Кладет доверчиво свою грязную голову на грудь Уэнсдей. И в тот же миг, все пространство комнаты начинает вибрировать, стены, потолок, пол сотрясаются, как при сильном землетрясении. Из тёмного угла кабинета, от дребезжащей стены отделяется высокая чёрная фигура парня. Он, исподлобья, сквозь пряди спутанных грязных волос хищно смотрит на Уэнсдей, обнимающую хрупкую испуганную девочку. Уэнсдей напугана не меньше девчонки. Но, не смотря на расползающийся внутри панически ужас, девушка крепче прижимает к себе дрожащую бледную младшую сестру. Смело вскидывает голову и до упора выпрямляет спину. Чуть сузив чёрные как бездна глаза, не мигая, впивается гневным взглядом в стоящего в нескольких шагах призрака. В её побледневшем лице читается такая решительность и отвага, что даже опухшая, синеватая морда Гарретта искажается жуткой гримасой. Несколько секунд стоит мертвая тишина, а затем все окна кабинета будто сносит мощной взрывной волной. Стекла разлетаются мелким острым дождём, и осколки, смешанные с серым призрачным дымом, больно ударяют в лицо растерянных людей. Энид, приседая, закрывает голову руками, Аякс обнимает жену. По комнате проносится оглушительный грохот, настигая сжавшихся людей детонацией, ударяя им в головы и лишая слуха. Расстилается густая пыль, которая окружает как густой туман, а пол покрывают многочисленные капли разбитого стекла, превращая его в смертельно опасное поле. Снова и снова ревущие потоки грязного воздуха удушливыми волнами проносятся по кабинету. Энид, обессиленно опустившаяся на колени, даже голову не может приподнять. Аякс садится рядом, обнимая жену, обреченно наблюдая за всем безумством, происходящим в комнате. Уэнсдей, не выпуская из кольца напряженных рук девочку, отступает на пару шагов и почти впечатывается телом в стену, чудом удерживаясь на ногах. Ксавье быстрым движением оказывается рядом с ними. Пытаясь закрыть своим телом обеих, протягивает в сторону призрака руку с зажатым в ладони одеялом. — Узнаешь? Это твое! Возьми его! — трясёт перед призраком его старой детской вещью. Гарретт, до этого момента не спускавший с Уэнсдей взгляда мёртвых, заплывших поволокой водянистых глаз, мгновенно переключается на стоящего впереди девушки Ксавье. Тварь скалится почерневшими губами, обнажая в жуткой усмешке гнилые посеревшие зубы, и, делая несколько шагов вперед, вертит костлявым телом. И тут же, подхваченный порывом вонючего ветра, на Ксавье надвигается громоздкий черный стол. Со скрипом ножки массивной мебели ломаются, стол валится на бок, придавливая своей тяжестью парня. Тот безуспешно дергается, пытаясь сдвинуть блокирующую его движения мебель. Но, все его усилия вырваться из неожиданного плена оказываются тщетными. Торп в ярости оглядывает кабинет, напрягая все мышцы и ищя возможность выбраться. А призрак Гаррета, злобно усмехаясь, перемещается ближе к Аддамс. — Дай ее мне! Слышишь? — рычит Гарретт, хищно протягивая костлявые длинные руки к Уэнсдей. Девушку очередным потоком зловонного воздуха резко отбрасывает к стеклянной двери. Она выпускает из сцепленных рук Гуди и, откинувшись, больно ударяется спиной о деревянный косяк. Сжатой в кулак ладонью случайно вышибает одну из чудом сохранившихся стеклянных мозаик. Вокруг остро торчащего стекла вибрирует и светится стремительно всасываемый воронкой вихрь. Гуди остается стоять на том же месте, безвольно опустив руки вдоль тонкого тельца. Темные волосы от проносящегося по кабинету призрачного ветра развиваются в разные стороны. Она умоляюще смотрит на Уэнсдей. Та, преодолевая сильнейший поток воздуха, наклонившись вперед всем телом, делает два широких шага к сестре и снова одним рывком хватает девочку. — Больше ты ее не возьмешь! Больше я ее не отдам! — громкий голос Уэнсдей почти не дрожит. Она крепче прижимает к себе Гуди, смело глядя в искаженную гримасой морду призрака. Гарретт медленно, словно смакуя каждый шаг, движется к дрожащим Уэнсдей и девочке. Он своим вонючим присутствием обволакивает всех в комнате, лишая легкие кислорода и заставляя сердца сжиматься судорогой страха. Ксавье, видя как призрак приближается к девушке, рывками пытается вырваться из придавившего его стола. Понимая тщетность своих попыток, парень кричит во весь голос: А ну иди сюда, тварь! Сюда иди, я сказал! Гарретт с жуткой ухмылкой останавливается, повернув косматую голову на мужской голос. Его блеклые, рыбьи глаза впиваются в голубое одеяло, которое Ксавье все еще сжимает в руках. Мерзкий рот приоткрывается, а костлявые руки сами собой тянутся к милой детской вещице. — Уэнс, дверь! Сломай дверь! Дверь — это порт! Разбей стекло! Выбей дверь! Сломай ее! — пользуясь замешательством призрака, кричит Ксавье. Уэнсдей, сжимая девочку в объятиях, услышав слова Торпа, быстро переводит взгляд на Ксавье. И поворачивает голову к разбитой, но все еще на своем месте двери. На красивом лице девушке мелькает облегчение, и она, быстро поцеловав спутанные волосы сестры, молнией бросается к перевернутому черному стулу. И одновременно с раздавшимся оглушительным криком Гуди, Уэнсдей, изо всех сил размахнувшись, сносит стулом черную дверную перегородку. Поток ветра подхватывает сломавшиеся остатки мебели и всей массой бьет по витражам, снося последние висящие острыми осколками стекляшки. Призрак хватает Гуди и волочит ее по полу. Девочка истошно визжит и отбивается тонкими, посиневшими ручками от навалившегося на нее монстра: Помогите мне! Миддли, помоги!!! Обоих призраков сносит порывом сверкающего вспышками призрачного света, затягивая в воронку зияющей в двери дыры. — Ксавье, брось мне одеяло! — стараясь перекричать порывы ветра, Уэнсдей с развивающимися как у мегеры волосами, встает во весь свой невысокий рост. Ксавье протягивает руки вперед. Он делает очередную попытку вырваться, но все безуспешно. — К двери, веди его к двери! — Ксавье точным движением руки бросает покрывало в сторону Уэнсдей. Бешенный поток воздуха подхватывает легкую ткань и быстро уносит одеяло в зияющую как открытая пасть дыру. Уэнсдей ловко успевает перехватить летящее покрывальце одной рукой, высоко подняв его над головой. — Гарретт! — звук ее голоса перекрывает даже завывание урагана в кабинете. Призрак резко вскидывает голову, упершись злобным взглядом в руку Уэнсдей. Не мигая, смотрит на девочку, затем снова переводит взгляд на знакомую, манящую его вещицу. И мгновенно кидается навстречу девушке, хватая грязными руками пушистое покрывало. А Уэнсдей, ловко скользнув всем гибким телом в сторону, подхватывает падающую на пол девочку. Черного призрака воронкой тяжелого искрящегося светом воздуха затягивает спиной в дыру на двери. Он стоит, прижимая синее одеяльце с желтыми мишками к своей костистой груди, и смотрит прямо перед собой. Уэнсдей, разворачиваясь с девочкой на пол оборота вокруг себя, распахивает свои бездонные глаза. Ее лицо искажает ярость, она полна решимости защищать свою сестру до конца своих дней. Она четко, несмотря на бьющий по глазам обжигающе ледяной ветер, видит как проясняется мутный взгляд Гаррета. Его белесые радужки как по волшебству наливаются ярким синим цветом, становясь живыми и блестящими. Он бросает последний взгляд в лицо девушки, улыбается и по-детски трогательно морщит лицо. А после, раскинув руки в стороны, отпускает одеяльце и падает назад, затягиваемый в зияющую дыру, подхваченный порывом сильного ветра. Мгновенно растворяется в воздухе, не оставляя за собой и следа. Пару секунд по кабинету проносится разрывающий барабанные перепонки грохот, а после разом все стихает. Словно кто-то невидимый твердой рукой перекрыл доступ призрачного урагана в комнату. Гуди в объятиях Уэнсдей замирает, громко выдыхает и внезапно растворяется в воздухе, превращаясь в светлый теплый дым. Уэнсдей, неожиданно теряя равновесие, падает на колени, ощущая как через ткань джинсов больно впиваются в кожу острые осколки разбитых стекол. Ксавье, чувствуя как тело словно само собой освобождается из-под гнета привалившегося письменного стола, наконец, выбирается из плена и быстро переползает к девушке. Он обнимает притихшую Уэнсдей. Она обхватывает парня руками, улыбается ему, ощущая томительно разливающуюся по телу усталость. Ей хочется плакать. Она с усилием выдыхает и просто кладет тяжелую голову на крепкую грудь Торпа. Главное, они живы. Есть надежда, что у них все получилось. И они справились…