Как на Федины именины

По широкому боярскому подворью Басмановых, что раскинулось россыпью ладных домиков да фруктовых дерев, окутанных салатовой дымкой скорой листвы, разносился деревянный стук. Весна выдалась ранняя и теплая, снега уже сошли, да и дождей не было, а потому двор был сух, чисто выметен и присыпан свежей соломой. По лазурным небесам плыли редкие пузатые кучевые облака, ярко сияло солнце, двор был полон птичьего щебетания. На пригретых жаркими уже лучами опушках зеленела первая трава и желтые головки мать-и-мачехи. На лавке под самыми окнами высокого, в три жилья, терема, сидел светловолосый мальчишка лет десяти на вид в овчинном распахнутом тулупчике да в сползшей набок суконной коричневой шапочке с заячьей вытертой опушкой и практически не моргая глядел на своего боярина, готовый в любую минуту налить вишневого взвара из стоявшего подле него расписного глиняного кувшина, обмотанного пуховым платком да шитым узорами льняным полотенцем. То был Демьян, и сидел на лавке он не спроста — ему была поручена важнейшая задача: следить, чтоб питье не остыло и боярин молодой, не приведи Господь, не застудил горлышка. Забыв о кувшине да приоткрыв рот, Демка наблюдал за идущим на его глазах сражением — Федя Басманов, сынок воеводский девяти лет от роду, рубился на деревянных мечах с молодым боевым холопом, что оставлен был Алексеем Даниловичем заместо него, дабы обучал сыночка делу ратному. Сказать, что то была легкая задача, было никак не можно, ибо молодой боярин желал не учиться, а побеждать, и потому закатывал истерику всякий раз, как был повержен. Когда батюшка его бывал дома, то сам учил сына — то было и правильно, и почетно, и считалось самым подходящим времяпрепровождением родительским. Выросший на историях о батюшкиных кампаниях, мечтая тоже стать воеводою да послужить царю и от всей души желая гордость родительскую снискать, с отцом Федя держался иначе — плакал только когда уж совсем ему обидно али больно было, и тогда уж выбегала сердобольная матушка да уводила Феденьку в дом, где начинали вкруг него ворковать мамки да няньки: дуть, жалеть, причитать, чтоб заболело де у собачки и кошечки, а у Федюши все прошло. Но Алексей Данилович часто уезжал, на долгие месяцы оставляя домочадцев, а прерывать Федино образование было никак не можно — каждый отрок на Руси, а уж тем более воеводский сын, с семи лет обязан был учиться сидеть в седле да владеть саблей да луком, чтоб в пятнадцать отправиться на службу государеву и там уж не посрамить родной фамилии. Человек шесть у Феденьки в учителях перебывали, никто не мог с ним сладить — только стоило боярину молвить, что он де неверно меч держит, как тот начинал кричать да ногами топать, а уж коли победу над ним одержать в бою учебном, то и вовсе заливался такими слезами, что не могли утешить еще час кряду. В общем, в дядьках у Феденьки никто особенно не задерживался, пока отец не сыскал Матвея — молодого еще мужика, что служил у боярина в отряде и вельми отличился во многих сражениях мастерством и отвагою. Секрет его успеха заключался в непомерной наглости, которая в прочих обстоятельствах могла бы довести его до розог, но довела до учительского чина. На Матвея Федины слезы, крики и топанье ногами не производили ровным счетом никакого впечатления — он пережидал бурю, пожевывая травинку, а когда Федор успокаивался, не находя никакого отклика, только говорил: «Унялся чай, боярин? Ну-с, сызнова!». Слышавший от батюшки не одну историю о ратных подвигах самого Матвея, Федя испытывал к нему некоторое уважение, что было в целом ему не свойственно — холопов за людей он едва ли считал. — Вышее руку-то держи, Федор Лексеич, вышее! Так! — говорил Матвей, кружа с Федором по двору и отражая его удары, не нанося ни одного в ответ. — Не махай же ты так саблей, чай не коромыслом от собаки отбиваисси! Занятие шло не первый час, а потому Федя уже утомился и ошибался все чаще и чаще, от чего сердился все паче и дрался все отчаяннее. Шапка его давно валялась на земле, кафтан скинут был на лавку — на Феде была лишь голубая хлопковая рубаха да плотные тканевые латы, набитые соломой, чтоб смягчить удары. Щеки его раскраснелись, мокрые кудри прилипли ко лбу, голубые очи блестели злыми искрами, а губы были плотно сжаты. Федор Алексеич походил на сердитого ежика и сопел примерно также. — Передохнём, — наконец молвил Матвей, прекрасно зная, что гордый мальчишка никогда первым не остановится. Федя с облегчением выдохнул, утирая лоб рукавом и опуская хоть и деревянное, но оттого не менее утомившее его оружие. Обучение ратному делу начиналось всегда с меча из липы — легкого и мягкого, самого подходящего для отрока. Оружие то хоть и не было боевым, но не могло считаться и игрушечным — изготовленное по меркам, учитывая рост и длину руки, оно копировало боевое, отличаясь лишь материалом и весом. Когда липовый меч бывал успешно освоен, его заменяли более прочным и тяжелым — из дуба али ясеня, и Федя отчаянно ждал этого момента, и потому еще нынче так старался. Перед отъездом, батюшка обещал, что приедет и проверит Федины успехи и, ежели сочтет их достаточными, будет Федору новый «практически взрослый» меч. — Демка! Пить! — Федя хотел бы крикнуть, но получилось практически жалобно. Демьян тут же подскочил к нему с кубком и зашептал восторженно: — Ух, хозяин! Федя! Как лихо ты его, когда… Что именно произвело на холопа впечатление, Федя не узнал, потому что оконце во втором белокаменном этаже с тихим стуком растворилось, являя миру его матушку. — Феденька! Ты отчего же без кафтанчика? Застудишься! Одень немедля, родненький! — Катерина Михайловна покачала хорошенькой головкой в обрамлении белой воздушной ткани, укрывавшей ее голову и шею, длинные рясы ее высокого кокошника мелодично звякнули. — Жарко мне, матушка, — отмахнулся Федя, жадно прихлебывая вишневый узвар. — Тут же солнце! — Солнце али нет, а без кафтанчика не можно! Погляди, вон Демьян в полушубке, — она нахмурилась и еще сильнее высунулась в окно. Демка стыдливо покраснел, не желалось ему быть причиной того, что Федора заставят одеться. — Ах, матушка, да он же сидит, а я сражаюсь! — крикнул в нетерпении Федя, топнув ногой. — Не надену! — Ох, горе мне, горе! — прошептала Катерина Михайловна, обхватывая щеки руками. — Катерина Михайловна, матушка, да ведь и правда в кафтане-то несподручно, неудобно вовсе! — заступился за подопечного Матвей, широко улыбаясь белозубой улыбкой, не выкинув даже соломинку, которую жевал. — Да что ж ты будешь делать, — вздохнула боярыня. Катерину Михайловну вельми злило, что наглый холоп ей вовсе не был покорен, чтоб не молвила она, он все приказом боярина парировал и продолжал терзать ее бедное дитя бесконечными тренировками. — Заканчивайте ужо, обедать скоро! Феденьке еще умыться надобно! — крикнула она строго. — Еще кружочек и закончим, — продолжая улыбаться, отвечал Матвей, ничуть не смущенный. — Сдюжишь, Федор Лексеич? — Сдюжу, — упрямо отвечал Федя, хотя сил у него уж вовсе не осталось. — Вот я Алексею Данилычу молвлю, что ты приказов боярыни не исполняешь, выпорет тебя на конюшне, — зло проговорила Катерина, скрываясь за створкой окна и прекрасно уж зная, что в вопросе этом мужа никак не уговорить будет, да и Феденька как назло увлечен делом ратным. Когда окно за ней закрылось, Федя закатил глаза и пожаловался Демьяну: — Вот же матушка не уймется никак, носится со мною, будто я дитя! — страшно злила его в последнее время чрезмерная опека, коей окружен был он в доме. — Скорей бы батюшка воротился! Демка понимающе кивнул, хотя ничего подобного с ним не бывало: матушка его, Акулина Степановна, служившая в доме Басмановых кухаркой, заботами ему не докучала, ибо некогда ей бывало не то что опеку, но и просто внимание проявить. — Чаво, Федор Лексеич, умаяла матушка заботами? — усмехнулся весело Матвей. — Ей бы младенчика, у моей вот матери тринадцать чад было, да трое дожили. Уж ей не до воркования бывало. — Ты говори, да не заговаривайся! — нахмурился Федя. — О боярыне толкуешь, уважения не забывай, а то мигом язык укоротить велю, он тебе чтоб мечом махать не нужен! Мысль о том, что у матушки может появиться новый любимец, Федору совсем не понравилась. — Прости, боярин, не хотел забидеть, — Матвей с улыбкой пожал плечами. — Ну, продолжим? И они снова закружили по двору под звук деревянных ударов. Увести Феденьку со двора удалось токмо спустя час: уж и Никитишна, нянька его, ходила на крыльцо, звала дитятко к обеду, и Даша, девка его сенная любимая, погрустневшая правда весьма с тех пор, как боярыня ей венчаться запретила, звала Федора Алексеича кушать, и сама Катерина Михайловна на двор выплыла, поражая челядь ярким малиновым сарафаном с шитой золотом вошвой — все не желал Федя меча сложить, пока наконец под укоряющим взглядом боярыни Матвей не поддался ученику, для пущего эффекта даже падая наземь. — То-то же! — воскликнул довольный Федя, кидая Демке свой меч — они играли, будто Демьян его стремянной холоп. — Победил я! Не запамятуй батюшке молвить! — самодовольно бросил Федя через плечо, уходя с матушкой в дом, наслаждаясь ее похвалами его смелости, ловкости и ратным талантам. — Ты же поддался, — тихо молвил Демка, оставаясь на дворе с Матвеем — теперича его черед тренироваться, наконец, наступил, с недавних пор Демьяна тоже ратному делу учить стали: приметив их с Федором близость, Алексей Данилыч счел разумным готовить холопа к службе военной. — В бою так не бывает. — Эх, Демка, то бой, а то учение! Пришлось мне, иначе б боярыня меня взглядом спалила, как грешника в пламени адовом, — усмехнулся Матвей. — Ну, вставай супротив, начнем уж. *** В тереме Басмановых топили жарко, ибо боялась Катерина Михайловна, что Феденька застудится, а бывало то с ним нередко. К запоздалому обеду Федю умыли, переодели, причесали с большим его нежеланием, и теперь за столом сидел пригожий круглощекий отрок, наряженный в алую косоворотку и синий кафтанчик, повязанный багряным кушаком. Обедали в просторной двурядной трапезной с рядами узких, забранных решетками стрельчатых окон. Стены и сводчатые потолки были расписаны фресками — по стенам шли узоры сказочных дерев, цветов и зверей, на голубом потолке в лучах восходящего золоченого солнца ангелы небесные улыбались приветливо парящим голубям. Полы были застелены ткаными пестрыми коврами, в углу виднелись два теплых бока выложенной политыми рельефными изразцами печи, где вечерами рассказывали сказки, подоконники укрыты были алыми наоконниками с золотыми узорами и уставлены церковными свечками да писанками в резных подставочках — седмица всего прошла с тех пор, как Пасха пронеслась колокольным звоном над Русью. Красный угол был убран червленой парчою с вышитыми золотыми нитями буквами ХВ, пред вынесенной по случаю иконой Воскресения горела красная лампадка. Стол был убран белоснежной скатертью с алыми узорами и уставлен серебряными да деревянными расписными посудами, полными скоромных яств — пост закончился и народ православный наслаждался редкой вседозволенностью. Серебряные пузатые плошки блестели в лучах солнца, что длинными яркими лентами падали на стол. Под иконами никто не сидел — то было отцовское место, и никто не смел сесть туда в его отсутствие. Спиною к окнам сидели боярыня и Федя, вокруг них суетились холопские девки, разливая в округлые расписные плошки наваристые щи на мясном бульоне да с щедрыми кусочками телятины. Изголодавшийся и умаянный от ратного учения на свежем воздухе, Федя даже не капризничал, уплетая кушанье за обе щеки да закусывая сдобным пирогом с курицей — ему жуть как надоели постные печености с капустами да кашами. Катерина Михайловна, как зачарованная, глядела на сыночка, улыбка не сходила с ее губ — ежели что и было ладное в занятиях этих, так то, что опосля Феденька ел без привычных уговоров. — Кушай, кушай, золотце мое, — ворковала она, пододвигая поближе к Феденьке тарелку с пирогами. — Умаялся, бедненький, совсем Матвей тебя загонял. Федька ее будто и не слышал, мыслями он был далеко — брал город за городом на лихом коне. Вдруг думы его обратились к батюшке, который и в самом деле брал нынче Нарву. Федя не видел тятю с Рождества и страшно стосковался, а потому с каждым днем становился все несноснее и капризнее. — Скоро ли батюшка воротится? — молвил он жалобно, поглядев на матушку. Катерина Михайловна замерла, ложка со щами остановилась на половине пути к ее рту, лицо ее мигом переменилось — брови жалостно сошлись, она поглядела на Феденьку с такой бескрайней нежностью, что у девок аж сердца захолонуло и они понуро потупились. В веке шестнадцатом мужи уезжали часто и надолго, оставляя домочадцев тосковать и ждать, получая редкие вести али не получая их вовсе. Катерина Михайловна вспомнила вдруг, как сама она скучала по батюшке, когда того подолгу не бывало дома, подумалось ей и о том, как истосковалась она без Алешеньки. — Ах, Феденька, — она опустила ложку и придвинулась к сыночку, крепко обнимая свое единственное чадо, — скоро уж! Как только царь-батюшка отпустит, так сразу ж и воротится! — К именинам? — с надеждой спросил Федя. — Не ведаю, родной, — грустно отмолвила его матушка, воображая, каким унылым будет праздник без Алексея Данилыча. С соседями Басмановы особенно тесных отношений не имели, наведываясь изредка друг к другу только из вежливости — не особенно знатного происхождения Басманова было достаточно, чтоб их чурались, а Федино отвратительное поведение только подливало масло в огонь их неприятия. Опосля того, как Алексей Данилович был пожалован боярским титулом и заслужил многие милости от Ивана Васильевича, проявив себя дальновидным стратегом и смелым воином, отношение их, понятное дело, переменилось, да только дружбы быть меж ними уже не могло. Федя зло бросил ложку, расплескав щи по скатерти и ударил кулаком по столу. — И Пасха без батюшки, и именины! — закричал он, и на глазки его лазурные набежали слезы. — Хочу, чтоб батюшка приехал! Хочу-у-у-у-у-у! — он громко заплакал, как плачут дитяти, и как голосить отроку, уже переселенному на мужской этаж, никак не годилось. В доме Басмановых, впрочем, никого то не смущало. — Феденька, ясонька! Сыночек дорогой, любимый мой! — утешала Катерина Михайловна, покрывая его лицо и макушку поцелуями. — Не плачь, не плачь, родненький! Воротится скоро батюшка, к лету точно воротится! Вокруг крутились девки, подавая боярыне кубки с водицей и узварами, тонкие платочки, влажные полотенчики и просто обмахивая боярина фартуками. — Дурацкие именины, — закричал снова Федя, отталкивая чарку, да так сильно, что та даже выпала из Малашкиной руки. — Не хочу их! Ничего не хочу-у-у-у! Батюшка чтоб воротился хочу-у-у-у-у! — надрывался он, никак не успокаиваясь. — Ах, Феденька, ах, миленький! — Катерина Михайловна сама уже чуть не рыдала. — Ну, не плачь, не плачь, ангел мой! Я вот что выдумала, давай к дедушке с бабушкой отправимся, там именины твои справим! Уж как там все рады тебе будут, сокровище мое! Федя стал плакать чуть тише, бросив на матушку быстрый взгляд и громко шмыгнув носом, и тут же перед лицом его оказалась девкина рука с платочком, чтоб боярин носик высморкал. — В Шую? — всхлипнул он. — Да, да, милый мой, в Шую! Там и Василисушка с Меланьюшкой нынче гостят с матушкой своей, вам весело будет! — Василиса и Меланья приходились Феде двоюродными сестрами и души в нем не чаяли, чуть не дрались, кто Феденьку на руках носить будет, когда тот был маленьким. — А уж как Лизавета Михайловна обрадуется, да и всяко дело богоугодное с крестной матерью именины провесть! — Федя плакать почти перестал, только всхлипывал еще изредка, рукавом утирая лицо. — Ну, что скажешь, ангел мой? Дороги нынче сухие, доберемся денька за четыре. — На коне поеду, — подумав, отмолвил Федя. У Катерины Михайловны аж сердце удар пропустило. — Ну, поглядим, — уклончиво ответила она — перечить Феденьке теперь она не осмелилась, он бы снова зашелся в истерике. — Ты ступай сосни часок, миленький, а я письмо родителям напишу, чтоб ждали нас. Добро, Федюша? — Добро, — поколебавшись, ответил Федя и зевнул. Утомленный слезами не менее, чем ратными занятиями, он позволил увести себя в опочивальню, раздеть, уложить и скоро заснул, убаюканный сказкой старой своей нянюшки. Отправив Федю почивать, Катерина Михайловна тяжело вздохнула, выгнала девок из трапезной и горько заплакала, закрыв лицо ладонями — не токмо Феденька тосковал по батюшке. Наплакавшись, утерев лицо платочком и постояв немного у раскрытого окна, чтоб челядь боярыню не видела заплаканной, она пошла в горницу боярина и села за его стол, чтоб писать батюшке и матушке. «Да, так всяко лучше будет, чем здесь вдвоем», — думала она, доставая бумагу и обмакивая перо в чернила. Написав коротенькое послание, она снова призадумалась — а что, ежели Алексей Данилыч приедет, а жены с сыночком нету? Не можно было бабе века шестнадцатого без дозволения мужнего не то, что в гости поехать, но и в храм Божий пойти. Но не о гневе Алешином тревожилась боярыня — Алексей Данилыч нрава был не крутого, никогда он Катерину ни словом, ни делом не обидел, души не чаял в жене и сыне. Уверена была Катерина Михайловна, что он бы ее решение поддержал, но что ж, ежели воротится он и они разминутся? Как быть? До Шуи пути два дня, не менее, ежели скакать двуконным, да лошадей загоняя. Где теперь супруг ее дорогой? Писал давно уж ей, месяц прошел, как получила весточку, что он с царем под Нарвой. Подумав чуточку, она написала вторую записку, где извещала Алешу, что она с Феденькой отправляется в Шую в дом батюшки ее, боярина Нащокина, и ежели он отпущен государем будет — долгая лета его правлению — то пущай едет прямиком туда. Довольная своим решением, она отправила двух гонцов, наказав спешить обоим и скакать что есть мочи, меняя коней, но не останавливаясь. Затем кликнула слуг и велела собираться в поездку, а опосля уж отправилась в опочивальню, чтоб отдохнуть от трудов праведных, как-то и полагалось каждому русскому человеку.