Как на Федины именины

На окраине древнего славного города Шуя, расположившегося по двум берегам тихой речонки Тезы, впадающей дальним своим концом в Оку, раскинулось широкое подворье боярина Нащокина. Одним краем сбегая до самой водной глади, огороженное по трем другим высоким, сплошным частоколом из толстой, гладко обтесанной сосны, имение то по праву считалось жемчужиной городскою, соперничая роскошью даже с подворьем князей Черкасских, приходившихся родней будущей государыне Марии Темрюковне. За широкими, расписанными живописцами Переславскими, воротами стоял высокий ладный терем, усыпанный по крыше сплошь яркими башенками, мерцающими алыми, зелеными, желтыми и оранжевыми глянцевыми чешуйками, словно тела свернувшихся невиданных дракониц, устремивших в лазурные небеса острые серебристые хвосты шпилей. Хоромы боярские высились в три этажа — на белокаменной подклети стоял двухярусный деревянный терем, искусно сложенный из гладких бревен будто бы без единого гвоздя. Наличники были ярко выкрашены, а ставни писаны цветами да птицами дивными. Вкруг третьего — бабьего — этажа шло широкое деревянное гульбище, скрытое от посторонних глаз частыми пузатыми столбиками, сливающимися в пеструю мозаику, отчего разглядеть гуляющих невозможно было бы при всем желании. На второй этаж взбегала широкая деревянная лестница, укрытая от непогоды навесом, покоящимся на двух расписанных столбах, обрамленная резными перилами. Окна все были убраны слюдою, демонстрируя достаток жильцов. Несколько в стороне высились вторые хоромы в два этажа, убранством и нарядностью не уступающие боярскому терему и соединенные с ним белокаменным крытым переходом. Дом этот специально был возведен к приезду государя Ивана Васильевича, когда тот, направляясь на Казань, был проездом в Шуе. Сам царь — как того требовало чиноположение — остановился у князей Шуйских, но и боярину Нащокину выпала честь великая царедворцев принимать, и говаривали опосля, что чуть ли не более пышный прием им боярин устроил, чем премного смутил князя. Государя в доме боярском чтили наравне с Господом, вознося молитвы о нем каждую службу, как о родном. Боярин и сам служивый был человек, воеводою при отце Ивана Васильевича отличился, много чести себе сыскал, ныне же за почтенными летами хоть так рад был послужить юному самодержцу. По двору разбросано было множество построек хозяйственных — конюшни, скотный да птичий дворы, амбары, сушильни, караульня, летняя поварня, псарня и многие другие. Особой гордостью боярыни была полотняная мастерская, где девки от рассвета до заката пряли, ткали и вышивали искусными узорами аршины и аршины ткани, ценившиеся в городе весьма. Все эти многочисленные ладные и опрятные постройки утопали в березах и липах, а за теремом на версты тянулись яблоневые, грушевые и вишневые сады. Дом боярский был окружен многочисленными кустами шиповника, за теремом росли крыжовник да смородина, очерчивая собою эфемерные границы дорожек, уводящих в сад, украшенный ровным, как блюдечко, прудом, где летом проживала пара белоснежных лебедей, облюбовавших это место пару лет назад и возвращающихся неизменно по весне. У пруда в тени высоких плакучих ив, укрытые их ветвями, как занавесками, стояли широкие, гладкие лавки, вытесанные из одного ствола и оттого сохранившие свои природные узоры, словно отпечатки ладони неведомого великана. Здесь же были и качели на резных высоких столбах, летом увитых цветущим душистым горошком и изукрашенных шелковыми лентами, качелей было трое — по количеству детей в боярской семье, дабы ссор меж ними не бывало. Чуть в стороне высилась деревянная резная шатровая церковка с собственной невысокой колоколенкой, где ежедневно слушали утреню, обедню и вечерню, лишь в праздники великие посещая городской храм Покрова Пресвятой Богородицы. Здесь и венчалися боярин с боярыней много лет назад, здесь же и детей своих крестили, а опосля отпевали тех, кому Господь жизнь краткую уготовил. Подворье это богатое принадлежало высокородному боярину Михаилу Юрьевичу Нащокину, здесь же и жил он со своей женою Евдокией Романовной, отданной за него шестнадцатилетней девочкой по родительскому уговору — виделись они до венчания всего раз, да и то под неусыпным приглядом мамок да нянек. Сам Михаил Юрьевич был едва ли старше невесты на три года, не знавший ничего окромя родительского дома да государевой ратной службы и не успевший никому отдать свое сердце. С покладистой, веселой и ласковой женушкой они скоро поладили, приняв смиренно выбор, назначенный им родителями, как того и требовал обычай. Союз их был вполне счастливым, с годами они научились понимать друг друга с полуслова, взгляды заимели на большинство вопросов схожие, а потому и жили душа в душу вот уже более сорока лет. Господь подарил им пятерых детей: первенца Евдокия Романовна родила спустя пару лет опосля замужества, да сразу мальчика — то-то радости было в боярском доме, наследник народился! Декабрьского мальчонку нарекли Николаем, отдавая сына под защиту любимого и почитаемого на Руси святого Николая Угодника. Спустя год родился второй сын, да не прожил и недели, даже окрестить не успели, как Бог его прибрал. Только рождение дочери уняло горе молодой боярыни, уж она в дитяти души не чаяла, да случилась беда: спустя два годочка от рождения захворала Натальюшка и померла, сгорела за пару денечков, как свечка, будто и не бывало. Часто дитяти умирали в веке шестнадцатом, ничего в том удивительного не было, да разве ж сердцу материнскому объяснишь то? Безутешна была боярыня, год смирное платье носила, все снимать отказывалась, да муж ее и не неволил. Наконец, когда Николаю Михайловичу было уже семь, родилась долгожданная, вымоленная девочка, названная Елизаветою в честь матушки Михаила Юрьевича. Бабка, что роды принимала, молвила боярыне, что детей у нее не будет более, а потому особенно над Лизаветой тряслись: кутали чрезмерно, от всего оберегали, поминая Наталью. Но ошиблась повитуха, а может то чудо и Божий промысел был, да только спустя три года нежданно и оттого еще более счастливо настигло Евдокию Романовну новое материнство — вторая дочка родилась, Катерина Михайловна. Дети росли дружными, счастливыми и балованными, но бескапризными, чувствуя любовь и матушки, и батюшки, которого, впрочем, частенько не бывало дома, ибо войны случались часто, и воевода отбывал на подвиги ратные. Строгая с челядью, с детьми боярыня была неизменно ласкова, находя радость в играх и забавах их шумных. Николай Михайлович в сестрицах души не чаял: качал на качелях, играл с ними в догонялки и прятки, выступал в качестве резвого скакуна, ползая на коленях по всему терему. Дом Нащокиных был полон детским смехом и весельем. Часто и соседские отроки к ним наведывались — дети боярские Собакины да Бабкины, потому что чад в доме Михаила Юрьевича любили: «Без дитятей и терем не полон», — говаривал часто боярин, посмеиваясь очередной проделке. Семья при том была набожная, по всем законам людским и Божеским правильная, а потому уважением соседским пользовалась. Когда Николеньке — как звали его матушка и сестрицы — минуло пятнадцать лет, отправился он на службу государеву, где быстро проявил себя как храбрый ратник да дальновидный стратег, за что был пожалован милостью царскою. Пока сынок родину защищал да земли новые завоевывал, родители и невесту ему подыскали — дочку ярославского боярина, чтоб родом была знатна не менее, приданного имела достаточно, да лицом была красна. Выросший с чувством величайшего уважения к отцу и перечить ему ни в чем не смея, Николай Михайлович принял их выбор с честью. На Покров, как было то принято, обвенчали детей, да спустя каких-то пару месяцев снова уехал Николай Михайлович, оставив потяжелевшую Агафью Тимофеевну на попечение матушки да малолетних сестриц. Ласковая с собственными детьми, с невесткой Евдокия Романовна была холодна и даже строга, ревнуя безмерно сына единственного к новой в его жизни да молодой пригожей женщине. Агафья Тимофеевна сносила все с молчаливой гордостью, утешаясь тем, что Николай Михайлович обещался по возвращении перевесть ее в вотчину свою близ Шуи, что была пожалована ему государем, а там уж зажить отдельной семьею. Однако и по возвращении его остались они жить в родительском доме, там и родился их первенец, нареченный Юрием — темноволосый и голубоглазый мальчик, какими рождались все дети в семье Нащокиных. «Истинно наш!», — воскликнул новоиспеченный дед, когда вынесли ему первого внука — счастье безграничное затопило весь терем от подполов до башенок на крыше. Выросший с сестрами, привыкший об них заботиться и лелеять, Николай Михайлович и с женушкой был ласков — говорил слова нежные, дарил подарки ценные, руки не поднимал, хотя того и советовала книга всем известная. Женившись не по любви, они оправдали с годами поговорку, что стерпится, да слюбится. Вслед за сыном родились у них две красавицы дочки — Василиса и Меланья. Дети росли в обожании и заботе, любимые и родителями, и тетушками малолетними, и дедом с бабушкой. Николай Михайлович часто отбывал в кампании, а тогда Агафья Тимофеевна со чадами своими переселялася к свекрови, чтоб без конца выслушивать, как правильно дитятей растить да гладью шить, да как следует о сыне ее дорогом заботиться. Когда Николай отбыл на службу, Лизаветушке было восемь, а Катеньке пять — чудесный, нежный возраст. Евдокия Романовна всю любовь свою перенесла на дочек: летними днями все больше сидели в саду, плели косы, ели ягоды, сказывали сказки; зимними же днями занимались рукоделием, в чем премного преуспели обе девочки. Все дети получили образование, хотя девок в то время учить грамоте считалось и излишним, но отец говаривал: «Дочь что отрезанный ломоть, замуж выйдет, уедет далече, так хоть весточку отправить сможет нам», а потому умели и читать, и писать девицы Нащокины. Сестры меж собой зело дружны были, хоть и являли собою явные противоположности. Тихая, покладистая и кроткая, Лизавета Михайловна словно жила в своем воображаемом мире — играть могла одна часами, премного увлеклась чтением душеспасительным и рукоделием, еще будучи девочкой жалела всех: тащила в дом то брошенного котенка, то выпавшего из гнезда птенца. Милостыню подавала неизменно, говоря матушке, что ей не надобно пряника, но дала бы та ей монеточку, чтоб одарить неимущего. Катерина же Михайловна была весела, звонка, задорна, что весенний ручей. Вечно везде бежала, хохотала, выдумывала проказы, неизменно сходившие ей с рук, ибо была она в семье любимицей — живая, активная, к тому же Богом дарованная — оба родителя и брат с сестрою не чаяли в ней души, даже слуги обожали Катеньку, а уж нянька ее Никитишна и вовсе любила, как родную. В отсутствии Николая, место его в сердце сестриц Нащокиных быстро занял молодой боярин Константин Егорович Бабкин, бывший всего годом старше Лизаветы Михайловны. С веселой Катюшей ему отрадно было бегать и скакать, но трепетная Лизавета вызывала в нем какие-то новые, неведомые, непонятные еще ему самому чувства. С ней было хорошо и покойно просто быть: сидеть ли у пруда, ковыряя длинной палкой в воде, раскачивать ли ее на качелях, глядя как яркий сарафан колышется и взмывает в вышину, слушать ли ее не по возрасту зрелые рассуждения о Боге, молиться ли с ней в полутьме домовой церкви — все было в радость, ежели рядом была Лизонька Михайловна. Родители их нежной дружбе не противились, приметив склонность друг к другу и быстро договорившись о выгодном для всех союзе. Повзрослев, они часто гуляли вкруг пруда в боярском саду, под чинным присмотром няньки, быстро, правда, засыпавшей. Скромная Лизавета и в мыслях допустить не могла непристойного и лишь мизинцем дозволяла касаться своего мизинца. Обручились молодые пред тем, как Костеньке на службу отбывать надобно было, да все свадьбу откладывали, дожидаясь, когда же уж вернется он не на недельку, а поболее. Лизавета Михайловна ждала его нежно, молилась об нем неустанно, чтоб сберегла его Богородица для нее и для их счастия. Наконец уж и дату назначили, приданное богатое приготовили, весь дом гудел в предвкушении, под рученьки водили Лизавету, сажали отдельно, говорили с нею причитаниями, когда в ночь дождливую принесли весть из дома Бабкиных — Константин Егорович занемог. Сперва лишившаяся было сил от тревоги и ужаса, ибо любая застуда в веке шестнадцатом могла обернуться смирным платьем, воспряв духом, Лизавета Михайловна устремилась в храм, где молилась днями и ночами, стоя на коленях пред образами, кладя земные поклоны и шепча молитвы всем ведомым ей святым и Пресвятой Богородице. Шли дни, собираясь в недели, как бусины на нитку, а боярину не легчало, токмо пуще болезнь свирепствовала. Едва успела Лизавета с Константином проститься, как заутра в дом Нащокиных принесли весть, что молодой боярин ночью скончался. Лизавету Михайловну новость эта сразила, как бывает сражает вражеская стрела на поле брани — скоро и необратимо. Переживая горе бескрайнее, боярышня захворала и болела почти год — все лежала, к еде не притрагивалась, слезы лила горькие, будто и не слышала, когда к ней обращалися, токмо просила, чтоб Катенька снова и снова читала ей святые Евангелия да Иаковлеву повесть. И до того богомольная, опосля смерти возлюбленного и вовсе сделалась она фанатично Христу преданной, в монастырь даже уйти вознамерилась, да слабое ее здоровье ей не позволило — поехали с матушкой к игуменье, все как на духу поведали, не дозволила мудрая женщина Лизоньке постриг принять, домой отправила, велела жить скромно да затворницей, о батюшке с матушкой хлопотать, благо людям творить, смиренно волю Господа принять, ибо не навечно расстались они с Константином и свидятся в райских кущах, там и обвенчаются. Так и потекла жизнь Лизаветы Михайловны в молитвах, постах да богомольях частых, да в заботе о семействе своем уже не маленьком. В городе каждый обездоленный ее знал и об ней молился. Всю любовь свою нерастраченную она перенесла на племянников, а все часы свои посвятила рукоделию, вышивая искусно золотом плащаницы, ризы и прочую церковную утварь. Со временем горе утихло, и только печаль в ее светлых, голубовато-серых очах, не покидавшая их даже тогда, когда Лизавета улыбалась, не давала забыть о случившемся. Потрясенная случаем этим страшным и переменой, вдруг случившейся с ее сестрицей, Катерина Михайловна тоже изменилась — стала будто настороженнее: как трепетная лань, что пугается лесного шороха, Катенька пугалась всякого разговора о своем возможном замужестве. Уж семнадцать лет стукнуло девице, а она не была все просватана, что удивительно было для боярышни ее положения и красоты. Так и жила в отчем доме, окруженная заботами матушки и батюшки, ухаживая за Лизаветой да нянча часто подросших уже племянника и племянниц. Но что-то менялось в душе юной, будто ждала чего-то Катерина — а чего и сама не ведала, но чудное томление никак не оставляло ее — все чаще в вечерней тиши, укрывшись одним одеялом и прижавшись тесно к сестрице, она спрашивала и спрашивала какого это — любить кого-то. Наступил солнечный, теплый май, зацвели в саду яблони и вишни, усыпая ароматным кружевом зеленые травяные ковры. Весь дом кипел приготовлениями — собирались встречать Николая Михайловича, отпущенного со службы на целое лето после полученного им неопасного, но досадного весьма ранения. Агафья Тимофеевна с дитятями поселилась у свекров, Лизавета Михайловна, все носившая смирное платье, сменила черный на темно-синий оттенок, выражая тем свою безмерную радость. Катерина Михайловна, любившая, казалось, братца более всех, вовсе не находила себе места — все слонялась по терему, вздыхая ежечасно да глядя в оконца, а потому, заслышав на дворе шум на четвертый день томительного ожидания, как была простоволосая, в алом шелковом сарафане да тонкой белой рубахе вылетела на двор, едва не скатившись кубарем под ноги серого в мелкую гречку коня, несшего на своей спине чужого, незнакомого вовсе ей ратника — не один вернулся Николай Михайлович. Смущенная, Катерина понизила очи, не зная, убежать ли ей обратно в терем али уж остаться — и то, и другое было теперича и глупо, и соромно. Вышли уж из дома все домочадцы, выбежали дети, тут же повисшие на отце, слезливая Агафья целовала руки мужа, матушка и Лизавета обнимали Николая Михайловича, и токмо зардевшаяся Катенька стояла на ступенях чуть поодаль, кидая смущенные взгляды из-под ресниц на нежданного гостя — тот был высок, строен, широкоплеч и явно сконфуженный дворовыми нежностями семейства Нащокиных. — Ну полно, полно, вы совсем уж меня засмущали, — смеялся Николай Михайлович, одаривая многочисленное семейство своим веселым смехом и улыбками. — Принимайте гостя дорогого, воеводу и друга моего верного, Алексея Даниловича Басманова, — он широким жестом указал на мужчину, уж спешившегося и держащего своего коня под уздцы. — Проездом он нынче, в село свое следует, в Елизарово, сделал крюк, друг любезный, не желал меня одного отпускать опосля ранения. Все тут же переключились на Басманова, кланяясь и благодаря: знали они из письма Николая, что тот ему премного помог в бою. Гостя разместили, уговорив остаться отдохнуть хотя бы недельку, прежде чем дальше путь держать. В тот вечер мужчины много пили, говорили и славили царя, пока женщины да дети тихо трапезничали в отдельной горнице, не смея на глаза показаться. И только Катерина, сославшись на нездоровье да улизнув из трапезной, убежала в светлицу свою, да там легла ранехонько спать, но не шел к ней сон — все стучало сердце, бежало куда-то, словно гнался кто за ним. Шли дни, я покой к Катеньке не возвращался — каждая случайная встреча с Алексеем Басмановым оборачивалась для нее смущением, разливавшимся болезненным румянцем по ее белому личику. Сердце ее будто лишалось всякого ритма, слова не шли, а мысли путались, когда он оказывался рядом — а он оказывался, и пречасто, будто нарочно их сталкивала судьба то у лестницы, то у пруда, то в тишине домовой церкви. Стыдясь саму себя, Катерина не могла отвести очей, как того требовали приличия, глядела на воеводу прямо, будто желая что углядеть в его карих, добрых глазах, от уголков которых разбегались едва приметные тонкие морщинки. На службе, покуда все увлеченно молились, она скользила голубыми очами по его темным кудрям, по пленительному профилю, по сильным рукам, перебирающим четки и забывала даже шевелить губами. Дни складывались в недели, их случайные встречи становились чаще, они все дольше безмолвно глядели друг на друга, изредка обмолвливаясь вежливыми словами, но не дозволяя себе ничего кроме. Катенька совсем потеряла и сон, и аппетит, едва понимая, что с нею происходит. Алексей Данилыч был старше Катерины на четырнадцать лет, а потому в вопросах любовных был весьма сведущ и сразу понял, что случилось –влюбился он в младшую сестрицу Николая с первого взгляда, как никогда не влюблялся прежде. Уж минула седмица, а он все не спешил с отъездом — прекрасно понимая, что злоупотребляет гостеприимством, что Катерина Нащокина ему не пара, что никогда ее родители не отдадут единственную дочь — историю Лизаветы он знал от Николая — за худородного воеводу, но влюбленные Катины взгляды, ее нежная и трогательная смелость в попытках остаться с ним, заговорить, коснуться рукавом не давали ему сесть в седло и ускакать, надеясь, что все забудется, как дивный сон. Ежели б речь шла токмо о его сердце, он бы принес эту жертву, но казалось ему, что Катерина Михайловна отвечает взаимностью, а потому колебался Басманов, задерживая отъезд. Однажды вечером, завидев, что Катерина с Лизаветой сидят на скамейке у пруда совсем одни, Алексей Данилыч направился к боярышням и, раскланявшись, спросил, дозволено ли ему будет обмолвиться словом с Катериной — вопиющая дерзость, граничащая с оскорблением. Понявшая все прежде сестры Лиза, потерявшая свою любовь и желающая Кате счастья, бессловно встала и ушла, не слишком, впрочем, далеко, не смея оставить сестру наедине с мужчиной, но не желая смутить их своим присутствием. Пруд отражал закатные небеса цвета нежных розовых гортензий, ветер едва шевелил ивовые ветви, Катерина Михайловна глядела огромными голубыми глазищами на воеводу, что смущенно опустился на дальний край скамейки, не желая ее скомпрометировать. Алексей Данилыч, комкая в руках шапку, объяснился в своих чувствах, сообщив, что заутра уедет, и что Катерина Михайловна ничем ему не обязана, но ежели она питает взаимность теперича и сердце ее не переменится к августу, когда он поедет мимо Шуи снова, он будет счастлив увидеть ее вновь и получить от нее любой ответ. Он уж встал и поклонился, когда Катерина тоже вскочила поспешно и схватила белой рученькой его большую, мозолистую от сабли и лука ладонь и стиснула так крепко, что воеводе стало больно. «Я теперича ответ дам, я согласная, — молвила она смело, не колеблясь вовсе, улыбаясь открыто и радостно, — присылай сватов». На будущий день, тем не менее, Алексей Данилыч покинул Шую, увезя в сердце ответ зазнобушки, не разумея, как быть ему теперь и как договариваться с ее отцом. Медленно тянулись те летние месяцы для обоих, лишь в начале августа снова Басманов в гости наведался уж к Николаю да заручившись его поддержкой и удостоверившись, что Катерина решения не переменила, отправил сватов в дом боярина Нащокина. Визит этот произвел эффект налетевшей татарской орды — боярин был вне себя от гнева, что наглец, которого они так радушно принимали, смеет позариться на их драгоценную доченьку. Боярыня тоже вздыхала да охала, качала головою и поддерживала супруга. Катерина же удивила всех более даже сватов, сообщив родителям, что любит Алексея Басманова и ни за кого другого замуж не пойдет, а ежели тятенька с матушкой ее решению воспротивятся, то она помрет с тоски или утопится в речке, потому как не желает прожить всю жизнь несчастною, как ее сестрица. Сколько ни спорили с нею, сколько ни гневались, сколько ни молили, а не могли переменить ее решения. Тут уж и Николай за друга вступился, и Лизавета батюшку слезно просила, и сдавшаяся раньше мужа под гнетом страха — помнила она как старшей дочери едва не лишилась — Евдокия Романовна, скрепя сердце, на коленях за Катерину стала упрашивать. Нечего было делать Михаилу Юрьевичу, дал свое согласие, не поскупившись на приданное. По осени на Покров и свадьбу скорую сыграли, никогда Катеньку такой счастливой не видали в доме Нащокиных, вся светилась девица, идя под венец. Да и Алексей Данилыч помолодел будто лет на пять, очей от женушки отвести не мог, улыбался беспрестанно. Скоро после венчания по первому снегу молодые уехали в Елизарово, увозя многие сани добра и слуг, что отправили с Катериной ей в помощь. В Елизарове зажили счастливо, душа в душу, там и сына родили первого, там же его и схоронили. Приехала к сестрице Лизавета утешать безутешных Катеньку с Алешей, а вернувшись в Шую рассказала родителям как живет Катюша, как любит муж ее, как об ней заботится — сердобольная Лиза много в каких домах бывала, за больными ходила, в унынии утешала, много повидала она отношений, но никогда не видела, чтоб муж жену любил так, как Алексей Катерину. Оттаяли Нащокины немного, а когда родился внучок долгожданный, Феденька Алексеич, тогда уж и вовсе обиды на дочку оставили, да с годами и с успехами придворными Басманова и к зятю смягчились, ибо чего уж теперича — раз так Господь уготовил, не им спорить со Всевышним, им нести крест свой да молиться о смирении гордыни своей непомерной. *** Нынче полон был дом Нащокиных: Лизавета Михайловна к Пасхе с богомолья воротилась, Агафья Тимофеевна с дочерьми на праздник светлый прибыла, поджидали и Николеньку, да дела ратные не позволили ему службу оставить. Катерина Михайловна жила далече, потому по ней да по Федюнюшке все более всего тосковали — с ноября не виделись с ними, и когда повидаются не ведали — как сходил снег, сложнее добираться становилось, а потому на Руси в основном зимою путешествовали. Вечер выдался ясный, прозрачный и упоительный, какими бывают вечера токмо в России. К трапезе вечерней сели поздно, позволив себе после службы церковной прогуляться по саду да подышать теплым уже, напоенным весенними ароматами воздухом. Василиса Николаевна, бывшая в пору эту ужо просватанной за молодого ростовского князя, с особенным чувством гостила в доме отцовых родителей — каждым своим вздохом, взглядом и шагом она прощалась с детством и с местом, где выросла, готовясь по осени покинуть его, быть может, и навсегда, чтоб в доме новом зажить с едва знакомым ей человеком. Меланья Николаевна, обычно веселая хохотушка, предчувствуя разлуку, временами будто заранее впадала в печаль — меж сестрами с самого детства установились самые теплые чувства. Сегодня же вечер был чудный, и на сердце оттого легко было и покойно, они шли под руку, убежав от старших шагов на десять всего вперед, что не нарушало приличия, но давало им уединение, и хихикали, и шептались, обсуждая девичьи свои истории. Ряженые в парчовые сарафаны с шитыми серебром вошвами — Василиса в синий, Меланья в янтарный — да теплые бархатные душегреи на собольем меху, расшитые тонкими гладкими шелковыми узорами, со струящимися нижи талии толстыми темными косами, с покрытыми опосля храма шелковыми платками головами, они по праву составляли гордость своего рода. За девицами чинно шли боярин с боярыней, Лизавета Михайловна да матушка их, Агафья Тимофеевна. Михаил Юрьевич был высок и широкоплеч, дороден в талии весьма, но все еще силен и ловок, упражняясь на саблях практически ежедневно, чтоб «не терять сноровки», как сам об том говаривал. На груди его широкой покоилась опрятная окладистая борода — уже седая, но еще не белоснежная. Одет он был в богатый охабень на куньем меху, расшитый самоцветными каменьями, с завязанными за спиною длинными рукавами, атласный кафтан и свободные шальвары — вольность, что позволял он себе в кругу семьи — да сафьяновые сапоги алые, как маки. Женушка его едва доставала ему до плеча даже в высоком кокошнике, покрытом шитым золотом покрывалом, скрывавшем ее щеки и шею. Бывшая в молодость свою тонкой, как тростинка, с годами да с многочисленными родами Евдокия Романовна наконец приблизилась к идеалу средневековой русской красы. Из распахнутой от весеннего тепла бархатной шубы виднелся богато расшитый парчовый узорный опашень цвета сирени. С одной стороны под локоть поддерживал ее боярин, с другой же Лизавета Михайловна. Шла она так не от того, что не могла иначе, но как прилично было старшей в роду женщине. На шаг позади с гордо поднятой красивой головкой, увенчанной невысоким, но густо расшитым самоцветами кокошником, осторожно ступала Агафья Тимофеевна. — Агафья, — молвила вдруг боярыня, оборачиваясь к невестке, — чего ж ты там отстала? Опять подурнело тебе чего ли? Уж ты не молчи, молви, мы остановимся. А то потом опять Николеньке ябедничать станешь, что свекровь тебя уморить думает. Лизавета при том погладила матушку по руке, будто успокаивая и поглядела на Агафью с жалостью, словно говоря очами светлыми: «Прости ей, она уже в летах, ее ужо не переменить». — Нет, Евдокия Романовна, не подурнело, — отвечала Агафья Тимофеевна, игнорируя колкое замечание. — Вечером наслаждаюсь просто, не тревожься обо мне, матушка. — Как же о тебе не тревожиться, пока ты в доме моем, с меня сын спросит за тебя, — продолжала боярыня. — Все хвори твои, Агаша, от нрава твоего печального да от уныния. То ли дело Васенька с Мелашей — нрав веселый, вот и хворобы на них нет! Чудо, а не девки, — невестку полюбить Евдокия Романовна так и не смогла несмотря на то, что та подарила ей троих обожаемых внуков. Дорогой домой обсуждали достоинства внучек да племянниц, нахваливая их рукодельные таланты, красу да покладистый нрав. За столом разговор всё продолжался, смущая молодых боярышень, уплетающих пышные оладушки с красной икрой — аппетит их тоже вельми радовал Евдокию Романовну. — Погляди, Михаил Юрьевич, ну токмо погляди на них, — улыбалась Евдокия Романовна, — до чего ладные девчушки уродились! Брови соболиные, глаза, что яхонты лазоревые, губы, как кораллы, щеки, что яблочки наливные! — боярыня даже руки к сердцу прижала. — Лизонька, ясонька, погляди! А шейки, что у белых лебедушек! — Лизавета Михайловна закивала в подтверждение слов своей матушки. — Ах, бабуленька, родная, ты совсем нас засмущала, — отвечала, краснея, Василиса, хотя похвалы ей явно приятны эти были. — Лебедушки-то прилетели уж, к слову молвить? — попыталась она сменить тему, ибо матушка поглядывала на них уже строго, что сидят да слушают хвалебные речи в свою честь — девице скромной быть полагалось. — Конечно, воротилися, жемчужины наши! — улыбнулась Лизавета. — Каждый год возвращаются, божии создания, — она перекрестилась, поглядев в красный угол над головою батюшки. Пошел разговор про лебедей да про то, что надо бы им новый терем на воду поставить, да что скоро и скворушки воротятся, пристало и им теремочки подлатать да подкрасить. Наконец, за беседами такими дошло дело до ухи, когда в горницу вошла девка и с поклоном сообщила, что прискакал умаянный дорогой холоп из Елазарова с посланием от боярыни Басмановой. — Мужика накормите, в бане попарьте да спать отправьте, письмо неси немедля, — распорядился боярин. — Катюша пишет, голубушка, — молвил он радостно всем собравшимся, откладывая большую расписную ложку и оглаживая в ожидании бороду. Все заерзали на лавках в нетерпении, одна Агафья Тимофеевна не шелохнулась. Вернулась девка со свитком, передала грамотку боярину да исчезла снова за дверью с поклоном. Михаил Юрьевич развернул листок и прочел, опосля изложив суть домочадцам и передав письмо жене, чтоб и та могла на буквы, любимой рукой дочери писанные, полюбоваться — читать Евдокия Романовна не умела. К матушке тут же прильнула Лизавета Михайловна, скоро пробегая ровные круглые буквы повеселевшими очами. — Ах, радость-то какая! — всплеснула руками боярыня. — Катенька приедет и Феденьку привезет! Стосковались там вдвоем, бедные! — Воистину Господень дар — крестника дорогого в день именин его увижу, — радостно молвила Лизавета Михайловна, крестясь трижды. — Богородица Пресвятая, защити в пути сестрицу и племянника дорогого. — Феденька! — воскликнула Василиса, будто забывая, что она уж на выданье и радости ей такие не по чину. — Соколичек мой ясный, любушка моя! Ах, подрос же как небось! Солнышко наше красное! — Федюшенька-душенька наш приедет, — перебивая сестру, Меланья даже ложку уронила от радости. — Вот потеха будет! Ой, сколько игр мы с ним устроим! Братик дорогой приезжает! — от восторгов она даже вскочила и покружилась, снова садясь на лавку под осуждающим взглядом матери, но улыбка не шла с ее лица. Все рады новости были, все ворковали и восхищались грядущим, строя каждый свои планы на Катерину и Феденьку, одна лишь Агафья Тимофеевна только губы поджала да ни словечка не проронила — не любила она Федора за вздорный нрав его да за крики бесконечные. Вечно маясь болями головными, шуму выносить она решительно не могла, а мальчишка избалованный верещал на весь терем чуть что не по его бывало, и никого то будто не тревожило — никто ему замечаний не делал, все только восхищались да исполнить спешили. Кроме того, напоминал ей Федя собственного сына, которого она потеряла. Ужин закончили спешно и смешливо, каждому не терпелось приготовления начать — весь терем встал вверх дном: не дожидаясь утра принялись все мыть, чистить, стирать да взбивать, готовя горницы и обсуждая планы.