Как на Федины именины

Вечер укрыл Нащокинский терем заботливыми своими крылами, гася огни да запирая резные ставни. Все улеглись на сон, помолившись да возблагодарив Господа за день прошедший да за именинника любимого. Уложили и Феденьку, но сон все не шел к нему. Он потребовал было Дашку, да та куда-то подевалась опосля праздника, чем разозлила боярина еще пуще. Никитишна, что предложила Феде поведать сказочку, была им с криком изгнана из опочивальни. Сестрицы, что пытались братца дорогого утешить в несчастии его — тятенька так и не воротился — уж тоже спать ушли, а потому лежал нынче Федя в горенке один при тусклом свете свечи единственной, лаская уснувшего у его бока черного котеночка, и слезы молчаливые, обиды полные, катились по его круглым щекам. Довольный сперва тем, что один он остался, что редко ему удавалось, теперича он загрустил — желалось ему быть утешенным да приголубленным. На матушку Федя был зол, не разумея того, что ничего она поделать не могла, чтоб воевода домой воротился — только в Божьей да Государевой воле дела такие были — а потому идти нынче к ней он не спешил. Всхлипнув тихонько, он все ж откинул одеяло и спустил укутанные в пестрые чулочки ноги на ковер, осторожно котенка отодвигая. Федя подошел ко входу, стараясь ступать бесшумно, и прислушался — в доме тихо все было, а потому он отворил дверь и тихонечко покрался к лестнице, что в третий — бабий — этаж вела, куда отрокам его возраста ходу уж не было. Не то чтобы Нащокины придерживались строгих правил относительно единственного внука, но в доме гостила Агафья, и встречаться с нею среди ночи у Феди не было никакого желания. Достигнув заветной горницы, он замер: дверь была приоткрыта и сквозь нее отчетливо слышались голоса. — Почто они со мною так, бабуленька? — причитала Меланья, всхлипывая, совершенно забыв при том, что этим же утром отхлестала девку рубахой за то, что одежа ее была недостаточно гладкою по разумению молодой боярышни. Любопытство охватило Федю — не видал он ранее сестрицу такой расстроенной, при нем она всегда весела была — и он растворил дверь шире, замирая на пороге незамеченный. — Невместно боярышне из-за пересуд девок дворовых слезы лить! — ласково говорила Евдокия Романовна, оглаживая внучку по распущенным длинным волосам. — Лишь бы боярин твой любил тебя, серьгами да шелками дарил! А тебя как не любить-то? Ты словно лучик солнечный, всегда светла, добра со всеми! — И весела, — сказал вдруг Федя, выдавая тем свое присутствие. — Ты отчего плачешь? Кто тебя забидел? — нахмурился он, проходя в горницу и тоже на ложе садясь с другой стороны от бабушки. — Ах, Феденька, братик мой любимый, — Меланья сжала его ладошку благодарно, — спустилася я токмо что за молочком на поварню, пить захотелось оченно, а там ведьмы эти окаянные про меня болтают! Мол Меланья вона как дурна собою, сплошные веснушки на роже! А я и так каждый день простоквашей умываюсь! — она снова заплакала, закрывая руками щеки, будто желая скрыть свое несовершенство. — Узнаю кто болтал, велю кнутом сечь, — зло проговорила Евдокия Романовна, снова внучку обнимая да качая, как маленькую. — Совсем закручинилась моя Меланьюшка, — ласково проворковала она. — А я знаю! Знаю, которая! — сказал вдруг Федя, вскакивая с постели. — Идем, покажу тебе, бабушка! — Как же? — удивилась боярыня, приподняв брови. — Не спал ты разве? — Да они и вчера болтали, — соврал Федя — настроение у него было прескверное, а потому желалось ему, чтоб и другим худо было. — Я не стал ябедничать просто, — добавил он невинно, хлопая длинными ресницами. — Да и Меланьюшку не хотел загорчить. Не верить внуку единственному Евдокия Романовна не могла, а потому все вдруг ожило среди ночи: Груня, девка боярыни, что много лет ей уж служила верой и правдой, побежала на поварню да передала приказ хозяйкин: «Немедля все бросить и в опочивальню ее явиться». Скоро уж девять холопок стояли пред боярыней и ее внуками, Меланья глядела на них зло и обиженно, Федька едва скрывал ехидную ухмылку. «Даже ежли они и не болтали, так стало быть слушали, раз все на поварне были, когда Меля спустилася, — рассудил он, — а стало быть, нет среди них безвинных, все виноватые!» — Эта вот, — ткнул он пальчиком в круглолицую девицу, которую ранее и не видал. — И эта! — добавил вдруг, указав на другую, что как-то пару лет назад боярину маленькому леденца до обеда не дала. — Не ожидала от тебя, Матрена, — покачала головой боярыня, поджав губы. — На конюшню обеих, да по двадцать плетей! А этих, — она поглядела на перепуганных служанок, — глядеть! Чтоб в другой раз неповадно было о внуках моих толковать! Наказанные девки заплакали и запричитали, падая в ноги хозяйке, моля пощадить их бедных, но с Евдокией Романовной то бывало чаще бесполезно. — Вон пошли, бесстыжие! Еще перечить мне смеете! Радуйтесь, что то я прознала, а не Михаил Юрьевич, а то бы вовсе не сносили головы! — она поглядела на них презрительно, отступая, отворачиваясь и обнимая Меланью с Федором. Груня меж тем девок за дверь вытолкала. — Ну, довольна ты теперь, моя душечка? — обратилась Евдокия Романовна к Меланье ласково. — Бабулечка никому не даст своих деточек яхонтовых в обиду! — Довольна, бабуленька, — отвечала Меланья, к бабушке прижимаясь, — благодарствую за заботу твою! И тебе спасибо, Федюшенька, ежели б не ты, так бы и болтали гадины! Федя промолчал, сделав дело сие дурное, ему будто и не так обидно вдруг стало, да и признательность сестрицына была весьма приятна. Он улегся с Евдокией Романовной да с Меланьей на пуховые перины и скоро уснул, заласканный и забаюканный любящими его женщинами. *** Проснулся Федя от того, что кто-то ласково тряс его за плечо да шептался над его головою. — Не надобно его будить, Катюша, до утра уже подождет новость эта, едва заснул миленький, — шептала Евдокия Романовна. — Как же не разбудить его, матушка, ведь ждал он так батюшку, — также тихо отвечала Катерина Михайловна, снова Федю потряхивая да по головке оглаживая. — Проснись, мой ясонька, проснись, Феденька. — Ох, что за неуемная, — вздохнула боярыня и тоже Федю по руке погладила, одеяло чуть откидывая, дочке помогая. Федя вольностей таких не любил, а потому заворчал да засопел, переворачиваясь на другой бок да натягивая одеяло на кудрявую головушку. — Проснись, Федюша, батюшка воротился, — ворковала его матушка, пытаясь ласково отнять у сына одеяло. — Батюшка?! — взвизгнул Федя, тут же садясь на постели и раскрываясь уж полностью. Он растерянно хлопал заспанными очами, глядя то на Катерину, то на Евдокию Романовну. — Когда? — сердечко его взвилось до небес, будто ласточка жарким летним днем. «Неужели дождался? — думал он взволнованно. — Али сон это?» — Токмо что, Феденька, — отвечала матушка его, — я уж сразу тебя будить побежала. На-ка одень кафтанчик, золотце, студено в нижних горницах, — она принялась натягивать на ошалелого и потому не упорствующего сыночка одежу. Сообразив наконец, что произошло, Федя сам руки в рукава спешно засунул да так и побежал из опочивальни бабушкиной, как был неодетый — поверх ночной рубахи белой длинной был криво застегнутый оливковый кафтан с сутажным шитьем, а на ногах босоногих только теплые полосатые чулочки. Не боясь уж более никого потревожить, захваченный радостью, он топотал и верещал на весь терем: — Тятя! Тятенька приехал! — он кубарем скатился с лестницы, у подножия которой дожидался уж Алексей Данилыч, раскрывши широкие объятия. И не важно было теперь Феде, что батюшка с дороги был совсем грязен и плащ его промок, с нечеловеческим визгом он бросился отцу на шею, повисая привычно. — Федька! — воевода подхватил сына и закружил по горнице, обнимая крепко. — Федька мой! Вырос-то как! Возмужал! — он поставил Федю на ноги, но тут же обхватил большими, мозолистыми с войны ладонями его сонное личико. — С именинами, сын! — и расцеловал трижды. — Не кончилися еще? — спросил Федя, нисколько ласками этими не смущенный. — Час который? — Полночь почти, — отвечала подоспевшая Катерина Михайловна, набросившая на голову легкий платок да наспех одевшая поверх рубахи ночной опашень. — Успел батюшка, Феденька! Спешил, чтоб тебя поздравить! Верно говорю, Алешенька? — ворковала она, прижимая руки к груди и глядя на воссоединение отца с сыном подернутыми счастливыми слезами очами. — Верно, спешил, — подтвердил воевода, наконец выпуская Федю и отдавая сонным холопам, что зевали да неловко топтались вдоль стен, плащ. — Гроза застала дорогою, сильна была, пережидать пришлось, так бы поспел поранее. Письмо твое, Катенька, меня едва застало, но уж Бог миловал, получил. Прямиком в Шую поскакал. С верхнего этажа выглядывали, перегнувшись через перила, Агафья Тимофеевна с дочерьми: разбуженные и всполошенные Федиными криками, они выскочили из постелей как были — простоволосыми и полуголыми, а потому не могли спуститься нынче и токмо украдкой глядели. Агафья смотрела с плохо скрываемым раздражением, поджав и без того тонкие губы: «Отвратительный мальчишка! Весь терем переполошил посреди ночи, а всем и дела нет! Еще и умиляются!», — зло думала она, припомнив, как ей Евдокия Романовна велела стенать родами потише, чтоб детей ее не напужать. Василиса с Меланьей же за братца очень были рады, знали они, что такое батюшку ждать да дождаться наконец, а потому стояли с улыбками. Меж тем Евдокия Романовна, Груней наспех одетая, поспешила спуститься да распорядиться, чтоб стол накрывали боярину Басманову в трапезной да холопам его боевым в людской. Потревоженный шумом Михаил Юрьевич, что во сне отражал татарский набег, тоже вышел, надев любимые свои свободные шальвары да переменив рубаху на более случаю приличную, с опояскою. — Алеша! Вот так радость нежданная! Воротился! — он обнял воеводу, словно тот был его родным сыном, похлопав по спине шумно. — Как государь наш батюшка, долгая лета его правлению, здоров ли? — Здоров Иоанн Васильевич, слава Господу, — Алексей перекрестился размашисто. — Удача царю православному в бою следует, наша Нарва! — Вот так вести! — бас Нащокина прокатился по дому не хуже Фединого визга, понуждая девиц еще ниже над перилами склониться. — Взяли?! — Взяли, — улыбнулся широко Алексей Данилыч, — поприжали ливонцев окаянных! — Поприжали, — радость боярина осветила будто горницу. — И ты брал? — Я и брал, — смущенно отмолвил воевода, — с государем нашим плечом к плечу сражался. Федя, что слушал разговор их затаив дыхание, даже в ладоши захлопал. — Расскажи, расскажи, как все было, батюшка! — попросил он взволнованно. — Такое за чаркою рассказывать надобно! — взревел боярин, снова Алексея по плечу хлопнув да потрепав. — Дуня! Отчего не кормите гостя дорогого? Стол готов ли? — обратился он к всполошенной женушке. — Готов почти, готов, батюшка, — закивала она, в дверцу выглядывая, взглядом холопок поторапливая. — Да в мыльню б мне сперва с дороги-то да платье переменить, — усмехнулся воевода. — А банька уж протоплена, Алешенька, ждет тебя, — Катерина повисла на мужней руке, преданно заглядывая в карие глаза. — Ступай, сокол мой, мы пока стол накроем, да тоже платья переменим, негоже радость такую в ночном славить! — Верно, верно толкуешь, дочка, — поддержал ее отец, — ступай, Алеша, ступай, да токмо не задерживайся! — и он пошел из горницы прочь, громко клича холопов да веля доставать кафтаны нарядные. — Наша Нарва, — бормотал он довольно, — поприжали ливонцев! Благослови Бог Иоанна сына Васильева! Федя, взбудораженный ночным сюрпризом, бросился снова вверх по лестнице, крича при том прегромко: — Вася! Меля! Сестрицы! Тятя воротился! Нарва наша! Тятя воротился! Агафья Тимофеевна, дерзости такой не ожидавшая, заслонила дочек собою, будто Федя чего не видал в их ночных нарядах, но те все равно весело выглядывали из-за ее худых плеч. — Одевайтеся, одевайтеся скорее, батюшка сейчас про Нарву сказывать будет! — от нетерпения он даже переступал ногами, как молодой коник. — Можно, матушка? — спросила Василиса кротко, едва скрывая любопытство. — Прошу, прошу, матушка, — Меланья сложила ладони в умоляющем жесте. Пускать их Агафья не желала, но, рассудив, что ежели она запретом ответит, то и пяти минут не минует, как Федор нажалуется бабушке али матушке и тогда дозволить все равно придется, молвила кисло: — Ступайте уж, коль радость на Руси такая, токмо оденьтеся прилично да косы уберите. Сестры расцеловали матушку в обе щеки и скоро убежали обряжаться, Федя тоже в горницу поспешил, чтоб хоть портки надеть да личико умыть, не желалось ему при разговоре таком как дитяти в рубахе сидеть. Наконец, собрались все в трапезной просторной за столом богато накрытым — множество яств осталось с Фединого праздника, что было очень кстати. Алексей Данилыч рассказывал о кампании, упуская моменты, что не для женских ушей были, Михаил Юрьевич бесконечно перебивал его вопросами да громкими восклицаниями, размашисто хлопая по столу ладонью, не желая сдерживать радости. Феденька глядел как зачарованный и пред очами его вставали образы, будто не батюшка, а он с ливонцами сражается. Женщины — Лизавета тоже сошла в платье смирном — молчали, глядели робко из-под ресниц полуопущенных, слову каждому внимая, обмирая иной раз от страха да охая и крестясь. Так пролетела ночь разговорами: разошлись уж под самое утро, выпив во славу государеву да за здоровье Феденьки не один сосуд вина фряжского, и даже девицам да Феденьке в тот вечер по чарочке досталося. *** На будущее утро поднялись ранехонько, как полагается человеку православному, токмо Евдокия Романовна да Лизавета, что вовсе спать не ложилась, да Агафья Тимофеевна, ибо единственная она рассказ воеводин не слушала, а почивала мирно. Хотела она было дочерей будить к заутрене, да свекровь ей не дозволила, велев всем в тереме сидеть тихонечко, оберегая сон любимых домочадцев, будто то было редкое сокровище. — Нет дурного в том, чтоб поспать немноженько опосля ночи долгой, — говорила она Лизавете за завтраком. — Алексей и вовсе утомился дорогою, не можно гостя дорогого тревожить. Лизавета Михайловна на то токмо кивала, блины медом намазывая: хоть к себе она была вельми строга, до других милосердие ее и терпение безграничны были. До самого обеда терем парил, словно летучий корабль, в сонной неге. Феденька, что со слезами ночью затребовал, чтоб тятеньку в его горницу разместили под предлогом того, что там натоплено лучшее, спал поперек полатей, прижимаясь во сне к отцу — Федя умел быть на диво ласковым, ежели сам того желал. Алексей Данилыч, при свете дня все более смущенный такими нежностями, под покровом ночи дозволял многое. Уж все женщины давно были на ногах и наряжены привычно, когда заспавшиеся мужи пробудились и сошли к обеду, выполнявшему днесь роль завтрака. Окончив трапезу, ужо впору было на сон дневной отправляться, да только проснувшиеся и прекрасно выспавшиеся бояре, боярыни да боярышни решили нынче переменить порядок. «Хозяин я в доме моем али нет? — пробасил Михаил Юрьевич, решая вопрос. — Не дитя ж я спать все время! Евдокия Романовна, вели заедки на дворе подавать!». Семейство большое высыпало к реке, где остался еще один шатер со вчерашнего праздника, чтоб там в уюте и солнечном ласковом свете предаваться лености и беседам обо всем на свете, но более все ж о войне да о подвигах народа русского. Довольный Феденька лежал на коленях у матери, слушая и внимая каждому словечку, поглаживая котенка, что тоже на двор был вынесен. Катерина Михайловна перебирала неспешно тугие локоны сына, глядя на мужа влюбленными глазами. Василиса с Меланьей лежали в подушках, вдвоем почесывая за ушами большого пушистого пса, что тоже пришел поласкаться. Лизавета Михайловна прильнула к матушке и соснула на ее плече, как бывало дремала в детстве. — Федька, — вдруг позвал разомлевшего сына Алексей Данилыч, — ты на саблях-то упражнялся покамест меня не было? — Упражнялся, Алешенька, каждый день упражнялся! Уж совсем умаял его Матвей твой, — не дала Феде и слова молвить его матушка. — Премного преуспел в деле ратном, вот и батюшка подтвердит. — Хороший ратник выйдет из Федора, — кивнул Нащокин, оглаживая бороду. — Сам Федю испытывал. — Вот, стало быть, как, — усмехнулся воевода. — Что ж, Федька, покажешь батюшке чему обучился? Али совсем разомлел с леденцом-то? На войне петушков не дают, — хохотнул он. — Ничего не разомлел, — надулся тут же Федя, вынимая изо рта сласть и выкидывая прямо на пол, застеленный кызылбашским ковром. — Эй, ты! Сабли тащи! — велел он холопу, что за столом прислуживал. Запоминать имена прислуги в доме чужом Федя считал излишним. — Ох, Алеша, да ведь только откушали, — засуетилась Евдокия Романовна, — дай хоть отдохнуть дитятке! — На поле брани, матушка, вороги про обед не спросят, — качнул головой воевода. — Ежели хорош ратник, то уж и с полным пузом, и с пустым. Меж тем явились холопы с саблями деревянными да с доспехами, сеном набитыми, помогли отцу с сыном кафтаны снять да латы надеть. Лизавета пробудилась, гомоном потревоженная, сестрицы на лавку пересели, чтоб видеть лучшее, Катерина Михайловна нахмурилась, но молвить поперек не смела и тоже села поближе: словом, все семейство в шатре разместилось, словно род княжеский фряжский, что поединок рыцарский глядеть изволит. Федька стоял супротив батюшки, как стоял множество раз прежде, но отчего-то нынче волнительно ему особливо было — сердце его скакало заполошенным зайцем, что от лисицы удирает, ладошки вспотели, норовя оружие выронить, а к глазам уж слезы подступили. «Сором-то какой, — думал Федя, — ежели приметит кто!». — Ну, Федька, нападай чего ли, — молвил Алексей Данилыч. Делать Федору было нечего, опозориться пред всем семейством он никак не желал, а потому он глубоко вздохнул и пошел в атаку. По искрящемуся солнечным светом двору раздался деревянный стук, эхом отдаваясь от растущих недалече дерев. Катерина Михайловна в волнении крутила золоченую пуговицу опашеня, что был на ней надет, все глядели внимательно и громко вздохнули, когда Алексей Данилыч выбил саблю из рук сына. От обиды и разочарования Федя уж ничего не видел, едва удерживая слезы, пеленой застилающие мир. — Снова, — вскрикнул он, подхватывая оружие и делая выпад, нанося удары размашисто и импульсивно. — Разревется, — тихо молвил Матвей, что тоже поглядеть пришел, Кузьме, стремянному боярина Басманова, по обыкновению своему совершенно спокойно, пожевывая соломинку. — Чай батюшку засмущался, лучшее обыкновенно рубится. — Федор Лексеич-то могёт, — хмыкнул Кузьма, нрав молодого боярина давно изучивший. — Всего слезами получает, баловень. Меж тем Федька, захваченный гневом и обидой, пропускал удар за ударом, отчего волнение его токмо росло и злость сильнее в сердце закипала — проигрывать Федор не умел. Наконец, совсем выбившись из сил, он споткнулся и упал, как падают дитяти — сел на попу внезапно и оглянулся вкруг себя изумленно. Женщины все охнули, Меланья вскочила даже, готовая братцу на помощь прийти. — А ну цыц! Расквохтались! Что ж за порода ваша бабья, — Михаил Юрьевич легонько хватил ладонью по столу. — Токмо смущаете мальчонку! — однако ж видно было, что ежели б он мог, то бросился бы на подмогу. Воевода вздохнул и головой покачал разочарованно будто, сыну руку протягивая: — Поднимайся. Соберись, — велел он строго. — Водицы выпей, охолони. У тебя чувства первей разума, не можно так в сражении. Ты не мысли, кто пред тобою, делай, как тебя учили — глаза боятся, да руки делают, — он потрепал Федю по плечу утешительно да улыбнулся одними глазами, отчего от уголков их разбежались тонкие ласковые морщинки. — Давай еще разик. В совершенно растрепанных чувствах Федя поднялся и обвел глазами взволнованное семейство, после — толпу отцовых боевых холопов, что собрались на сына воеводского в деле посмотреть, да глядели теперича насмешливо. «Ну уж нет, не посрамлю рода Басмановых да Нащокиных», — подумал Федор, делая глубокий вдох и саблю занося для удара. Снова по двору закружили отец с сыном под стук деревянных ударов, снова Катерина Михайловна принялась за пуговицу, но теперь уж зря волнение ее было — Феденька ее дорогой на зависть многим сражался теперича, удары отцовы отражая да собственные нанося. Полчаса почти битва их длилась, не желал никто уступить, но юный Федя совсем отца загонял, а потому тот вдруг рассмеялся радостно, саблю откидывая да руки вверх поднимая: — Сдаюсь, сдаюсь, Федька, умаял ты меня совсем! Федя сперва не поверил своим ушам даже и поглядел на деда — тот сидел довольный, румяный и едва не лопался от гордости, оглаживая обеими руками окладистую бороду. — Молодец, Федор, мой сын! Басманов! — Алексей Данилыч обеими руками потрепал Федю за плечи, а после, не умея скрыть эмоций, прижал к груди и взъерошил его и без того вусмерть перепутанные волосы. — Эй, Кузьма! Неси меч дубовый боярину, заслужил Федор Алексеич! С именинами, Федя! По лицу Фединому разлилась радость, граничащая с блаженством, и он широко улыбался, принимая из рук батюшки долгожданный «почти взрослый» меч. Он глядел на оружие с тем благоговением, с каким иные глядят на иконы в доме Божием. — Благодарю, батюшка, — промолвил он смущенно, — не разочарую я тебя, не подведу доверие, — Федя глядел на отца преданными глазками лазурными, как не смотрел на прочих. — Не разочаруешь, — улыбнулся Алексей Данилыч, обнимая Федьку за плечи и уводя в шатер. — Как же сын единый отца разочаровать может. Молодец Матвейка, хорошо тебя выучил, награжу его заслуженно, — добавил он, и Катерина Михайловна от слов этих скривилась и кинула злой взгляд в ту сторону, где стоял ненавистный ей холоп. Вопреки обыкновению, тот тоже горд был за воспитанника и никакие соломинки в его зубах не могли того скрыть. *** Еще с неделю семейство Басмановых прогостило в Шуе, а после раскланялись да тронулись в обратный путь, что был не быстр с поклажей да воеводскими холопами. В день расставания встали ранехонько да позавтракали скоро и молчаливо, все Нащокины — и даже Агафья Тимофеевна — вышли на двор на проводы, всё было непривычно тихо и как-то надрывно печально — никому прощаться не хотелось. Михаил Юрьевич был хмур и будто разом состарился. Женщины плакали, утираясь шитыми шелками платочками, обнимали Феденьку и Катеньку, прося не забывать их надолго и наезжать почаще. Пуще всех кручинилась Василиса, проплакавшая в плечо не разумеющего ее горя Феденьки всю прошедшую ночь — не знала она, свидится ли с братцем вновь и ежели да, то как скоро — в веке шестнадцатом девка шла замуж, словно в прорубь, не ведая что ждет ее и чем дело кончится. «Ну не плачь, я писать тебе стану», — растерянно говорил ей Федя в темной горнице. «Ах, Феденька, соколичек, ты ж в грамоте совсем не силен, милый мой», — чуть смеялась она, хлюпая носом. Простившись, расцеловавшись и обнявшись по десятому уж разу, Федя был подсажен на коня — не зря везли с собою его Витязя, верхом с батюшкой боярин юный в обратный путь пускался — Алексей Данилыч вскочил в седло, Катерина Михайловна забралась в колымагу и высунулась из открытого оконца, взмахивая на прощание белой рученькой. Федор единственный будто был весел и доволен, тятенька воротился и оставался теперь уж на несколько месяцев, ехали они в родной дом и дорога обещала быть настоящим приключением. Под звон бубенцов поезд боярский покидал широкое подворье Нащокиных, Катерина ласкала черного котеночка, что нежился на ее укрытых пышным сарафаном коленях, девки сенные, что ехали с нею, утешали расстроенную и взволнованную боярыню — не нравилось ей, что Федя на коне отправился. Федя, скакавший подле батюшке, весело молвил: — Тятенька, расскажи про государя нашего! Как вы Нарву воевали? — Федька, да уж с десяток раз поведал тебе, — усмехнулся его отец. — Ну батюшка, — заканючил Феденька, — ну еще разочек! — Ладно уж, слушай, — и воевода снова повел выученное уж Федей наизусть повествование. Солнце разливалось искрами по бескрайней лазури небес, изумрудные ковры стелились вдоль пыльной дороги, вспыхивая то тут, то там желтыми одуванчиковыми заплатками, редкие пузатые облака проплывали над путниками, не омрачая их пути, а только даря легкую тень. Басмановы ехали домой, в Елизарово, чтоб вдалеке от мира любить друг друга и радоваться жизни, как то заповедал Господь да дозволил царь земли русской.