Как на Федины именины

Катерина Михайловна пробудилась в то утро раньше обычного от частого биения материнского сердца, что колыхалось всполошенной голубкой, потревоженное счастьем предвкушения — днесь мальчик ее дорогой, обожаемый справлял десятые уж именины. Лизаветы Михайловны в светлице ужо не было, та вставала затемно и уходила обыкновенно в храм, чтоб в тишине помолиться еще до заутрени. Накинув шелковое распашное платье с длинными рукавами с украшенными золотым шитьем прорезями на уровне локтя, не завязав не единой тесемки, а лишь запахнувшись, с растрепанной после ночного сна длинной и толстой каштановой косой почти до коленей, Катерина выскользнула из горницы и спустилась этажом ниже, чтоб заглянуть в опочивальню Феденьки, что мирно спал, укутанный многими одеялами. В горенке царил полумрак — запертые на ночь ставни слабо пропускали утренние лучи — на скамейке у полатей прикорнула старая нянька Никитишна, подперев морщинистой рукой повязанную шерстяным платком голову и тихо всхрапывая. Феденькины темные локоны рассыпались по белоснежной, шитой цветными птичками, подушке, угрожая перепачкаться в сахарной лужице растаявшего леденца, с которым Федя давеча заснул — скверная привычка, вновь поощренная сердобольной бабушкой, от которой едва лишь как несколько годков назад смогли отучить боярина — до того засыпал Федя всегда с петухом за круглой щечкой, чем премного смущал домочадцев. Неприятность эта, однако ж, не вызвала раздражения в матушке его — та глядела на сына с той особенной нежностью, с какой можно глядеть лишь на единственное долгожданное чадо свое. Для матери он все еще был маленьким мальчиком, которому она прощала абсолютно всё, любя сверх всякой меры и балуя непрестанно. Любуясь спящим отроком, Катерина Михайловна вспомнила, как была тяжела: как наслаждалась каждым нетерпеливым, упрямым пиночком круглых пяточек, вышибающих из хрупкой женщины дух, как нравилось ей глядеть в зеркало на свой округлившийся живот да наглаживать его украдкой, как готовила она и еще два десятка сенных девок приданное долгожданному дитятке. Вспомнилось и как рожала она Феденьку — бесконечно долго и мучительно страшно, потому что повитуха все хмурилась и крестилась пред иконами и казалось Катерине, что дело кончится худо. И как затопило ее всеобъемлющее счастие, когда маленького, малинового и сморщенного, но уже длинноволосого и кудрявого, голубоглазого крошечного мальчика подали ей на руки и когда тот пронзительно, требовательно заверещал, предвещая многие и многие часы безутешных слез. Как показалось в дверях взволнованное лицо Алексея Данилыча, дожидавшегося за дверью и не желающего отойти даже до соседней горницы, как он присел к ней на постель и как горд и счастлив он был, когда ему сообщили, что народился сынок. «Я б и дочери рад был, Катюша», — заверял ее воевода, раздвигая большими ладонями складочки и оборочки шелкового одеяльца да любуясь мальчонкой. Вспомнился и день крестин Фединых, когда нагрянули в Елизарово все Нащокины, да друзья ратные Алексея Данилыча со женами своими и дитятями — как не желалось Катерине отдать сыночка долгожданного на руки родителям его крестным, чтоб диакон обряд совершил, да как забрала его поспешно, хотя сама едва стояла — четверо девок поддерживали боярыню, да муж любящий не отходил ни на шаг. Федя завозился во сне, сморщив носик, как морщил его с самого детства. Пред взором матушкиным мелькнули и первые шажочки его, и первые словечки, своего требующие. Улыбка расплылась по лицу ее — отрадно Катерине было, что Феденька с детства самого знал, чего желал, значит и в жизни получит, чего захочет. Уж петухи прокричали на дворе третий раз, а Катерина Михайловна все не спешила уйти али разбудить сыночка возлюбленного — время и так неслось для нее с непостижимой скоростью, а потому ей хотелось остановить это мгновение, чтоб то навсегда отпечаталось в ее сердце и памяти. *** Пока Катерина Михайловна наслаждалась видами спящего Феденьки, терем боярский бурлил и кипел приготовлениями, что было заметно даже во втором этаже. Такой суеты в доме Нащокиных, казалось, не случалось с тех пор, как Иван Васильевич со своим войском да царедворцами и воеводами останавливался в Шуе. С вечера уж начали холопы готовиться к празднику и не останавливались даже ночью, прерываясь лишь на положенные по времени молитвы — обрадованные приездом внука единственного, боярин с боярыней не скупились на приготовления пышных именин. Пока сам виновник торжества и все его родные сладко почивали на мягких пуховых перинах, вблизи реки возводили сказочные шатры, словно то были именины не боярского сыночка, а самого царевича. На поварне тем временем стряпали пироги, что по утру надо было разнести гостям дорогим в качестве приглашения, да подготавливали все, что можно было заранее подготовить — накормить предстояло человек семьдесят, не менее. С самого раннего утра, вставшие с первыми лучами солнца девки выколачивали на дворе пестрые ковры да начищали до блеска серебряные и золотые посуды. К тому времени, как прокричали петухи, челядь уж утомилась, хоть не сделала еще и половины из намеченного. — Фрося, готовы пироги для гостей званых? — Евдокия Романовна, уже одетая к праздничной службе в храме в дорогие бархатные и парчовые одежи, появилась вдруг на поварне, вопрошая кухарку свою. — Готово всё, боярыня-матушка, — отвечала ей полная, конопатая баба лет сорока, сильными руками месившая сдобное тесто для именинного каравая. — Погляди, голубушка, — она отерла муку с рук о белоснежный фартук да подняла тонкую льняную салфетку, что укрывала одну из множества плетеных корзин, показывая хозяйке румяные, ровненькие и аккуратные, искусно украшенные хлебными цветами и рюшами пирожки. — Удались на славу, Евдокия Романовна, желаешь ли испробовать? — Не можно, Фросенька, к причастию идти поутру. И так вижу, что прелесть пирожки твои, рукодельница моя! — к кухарке боярыня питала добрые чувства и зазря не бранила, ибо еще мать ее учила, что девка на поварне важна особливо для дому. От похвалы ее баба расплылась в улыбке, хозяйку она любила и угодить ей всегда старалась. — Пришлю девок нынче ж, чтоб по подворьям несли, — с этими словами боярыня выплыла из поварни. Не минуло и пяти минут, как в подклеть потянулись наряженные и нарумяненные сенные девушки, чтоб взяв по корзинке полной теплых еще, ароматных печеностей да отправиться по всему городу и его окрестностям, дабы звать гостей дорогих к празднику — в те года на именины приглашали пирожками да булочками, кланяясь в пояс да приговаривая: «Именинник велел кланяться пирогами и звал хлеба откушать». Меж тем пробудились уж все домочадцы, засуетились холопы с тазами да рушниками, собирая к заутрене праздничной, с коей обязательно праздник святой начинался, сонных господ. Даша скользнула в Федину горницу, когда тот разбужен был своей матушкой, чтоб расцеловать дорогого своего мальчика да причесать его локоны непослушные — по Фединому мнению никто лучше нее не справлялся с этой непростой задачей. — С праздничком, миленькай, Феденька Лексеич, — орудуя гребенкой с редкими зубцами, улыбалась девка, доставая из кармана чистого вышитого передника обережную куколку, что сама для Феди смастерила из цветных шерстяных ниток и тряпочек. — Подарочек тебе от меня на память долгую, родненький мой, — она не удержалась и поцеловала боярина в макушку. — Это чего еще такое? — спросил Федя, нахмурившись. Он хотел было уже возмутиться, что он не девка, чтоб кукол ему дарить, да погодил. — Желанница это, Феденька Лексеич, оберег тебе, миленькай, чтоб жалела тебя и все желания твои исполняла, — рассмеялась Даша, поглядев на хмурого Федю. Хоть давно язычество на Руси не в чести было, а всё бабы в деревнях в обряды старые верили, и не приходило оттого девке в голову, что негоже такое на именины святые дарить. Благодарить холопку Федя почел излишним, он только хмыкнул довольно, куклу разглядев, да спрятал ту за пазуху атласного голубого кафтана, расшитого серебряными цветами и листьями и украшенного по вороту и манжетам жемчужным шитьем. Закончив с кудрями, Дашка помогла боярину натянуть новые алые сафьяновые сапожки, а вернувшаяся матушка повязала сыночку серебряный кушак пышным двойным узлом. — До чего ж пригож ты, Феденька, золотце, сокровище мое! — восторгалась матушка его, прижимая ладошки к груди и улыбаясь широко. — Идем, милый мой, помолимся заступнику твоему небесному! — с этими словами она взяла Федю под руку, обнимая второй рукой за плечи, и увела на двор, где дожидалось уж все семейство. Завидев Федю на вершине высокого крыльца, сестрицы побежали к ним навстречу, чтоб первыми расцеловать именинника и осыпать того поздравлениями, непрестанно перебивая друг друга. Лизавета Михайловна, приходившаяся Федору крестной матерью, дожидалась того на нижней ступени и одета была нынче светлее обычного — ради праздника долгожданного позволила себе голубка безутешная смирное платье снять на день. — Феденька, свет мой ясный, с праздником, сыночек во Христе! Да сохранит тебя Господь и все ангелы Его! — она трижды расцеловала племянника, перекрестила и обняла крепко. — Погляди, какая погода нынче славная, то Он тебе улыбается, любовь моя! Погода и правда была особливо прекрасна — лазурные небеса слегка лишь были расчерчены полупрозрачными белыми лентами облаков, теплое солнце золотило мир, полнящийся птичьими голосами, напевающими свои весенние песни. Широкие одуванчиковые поля желтыми шелками расстилались на версты кругом, сливаясь вдалеке с белыми вершинами зацветших уже вишень. — С именинами, моя кровиночка, — бабушка тоже обняла обожаемого мальчика, всхлипнув даже от переполнявших ее чувств. — Будь счастлив, дорогой мой мальчик! — Смелым и решительным будь, Федор, — дед потрепал того по плечу и добавил с какой-то особенной, свойственной только бородатым мужикам нежностью, — наследник наш единственный! Гордость наша! Агафья Тимофеевна тоже Федю расцеловала да поздравила, а затем уж все вместе отправились в церкву домовую, что благовестила на всю округу, сообщая новость радостную — именинник в семье Нащокиных нынче. Звон колокольный стих лишь тогда, когда семейство вошло под высокие своды, где дожидались уже диакон и служки, обряженные в праздничные одежды. Повсюду горели восковые свечи, коими уставлено было решительно все, ибо свеча в храме есть жертва Богу, а в день радостный не скупились. Войдя, по очереди подходили к иконе Великомученика Феодора Стратилата, что покоилась нынче на аналое поверх бархатной, расшитой Лизаветой золотыми нитками, ткани, кланялись, крестились, целовали почтительно уголок и снова крестились, чтоб опосля занять свои места. Заутреня нынче была длиннее и многословнее обычного, совмещенная с молебном о здравии Феодора сына Алексеева Басманова, и закончилась причастием, как требовала того православная традиция. Умаянный долгими молитвами и уже весьма голодный, что всегда скверно сказывалось на Федином настроении, он едва дождался, когда вышли наконец на свежий воздух. Кроме того, и еще одна мысль не давала Федору нынче покоя — тятенька его так и не воротился, хотя Федя загадал себе, что к именинам тот обязательно прибудет, а уж ежели Федя что решил, спорить с ним было бесполезно. — Где ж батюшка? — спросил он у матушки, улыбка ее лучистая вмиг померкла, будто ветром задуло огонек свечи, и она поглядела на Федю взволнованно и жалостливо. — Есть вести от него? — Нету покамест, Феденька, ангел мой, — качнула она головой, протягивая руки, чтоб обнять сына, но тот увернулся. — Отчего же? Отчего батюшка на именины мои не приехал? — Федька глядел обиженно, губы его задрожали, лазурные очи наполнились слезами, потекшими полноводными ручьями мгновение спустя. — И грамотки не прислал даже! — Федя заплакал совсем уж горько, невнимание обожаемого батюшки ранило больно. — Ох, миленький, ну не плачь, не плачь токмо, — запричитала Катерина, в мыслях своих ругая Алешу за то, что не прислал хоть письма сыну единственному. — Все одно днесь день чудесный будет, не плачь, ясонька мой! — Право, Феденька, утешься, родной, и без батюшки весело справим, — подхватила Евдокия Романовна, пытаясь утереть Федино личико платочком, но тот рыдал и толку в том не было. — Он не люби-и-и-ит меня-я-я-я-я! — голосил Федька так, что выбежал их церкви даже диакон, не разумея как взрослый такой детина может так вести себя безобразно в день столь особенный. Агафья Тимофеевна схватилась за голову, сжимая виски. Дочки ее осыпали Федю нежными словами и махали ладонями да дули на братца. — Полно, Феденька, полно, голубчик! — то уж была Лизавета. — Батюшка тебя очень любит, оченно! Не сумел он просто службы оставить, да, батюшка? — Вестимо, что так, — согласился Михаил Юрьевич, — гордись отцом, Федор, он Русь-матушку оберегает, земли новые в границы ее вкладывает! Во славу государя нашего трудится, чтоб опосля и ты мог ему послужить в терлике белом. А что письма не прислал, так то, быть может, и придет еще, затерялось, видать! Всяко на войне бывает, внук! Бывает и такое, что думы все о доме дорогом, а нет и минуты строчку написать, — боярин задумался, вспоминая свои кампании да отсутствия долгие. Безутешный Федя все плакал и плакал, пока вели его к терему и утешали на все лады, суля праздник пышный и дары многие — но не хотел нынче Федя ни скоморохов, ни балалаечников, ни зверей ученых, ни игр веселых, все бы отдал он, лишь бы тятя воротился днесь. *** К обеду потянулись на подворье Нащокиных первые гости. С веселым бубенцовым звоном подъезжали зашторенные дорогими тканями колымаги, выпуская из своих глубин ярких, сияющих боярынь и боярышень с дитятями, грациозные кони с гордостью несли на спинах своих дородных пожилых бояр — война нынче шла кровопролитная, а потому все больше стар да млад, да бабы были среди гостей званых. Встречали их Михаил Юрьевич да Евдокия Романовна, окруженные нарядной челядью, подающей каждому чарку по возрасту да поднося караваи пышные, пока обиженный Федор сидел в горнице своей совсем один, выгнав криками сперва прислугу, а после и матушку, и тетушку, и сестриц, да глядел на эту бесконечную процессию в щель приотворенного окна. Хоть считалося, что чем более гостей, тем счастливее выйдет год у именинника, Федя людям этим был не рад: во-первых, большинство из них он вовсе видел впервые в жизни, во-вторых, не было среди них того, кого увидеть он желал. Выплакав все слезы, Федя теперича злился, проклиная весь мир во главе с ливонцами, обходя в гневе своем, кажется, только государя Иоанна Васильевича — царь был для Феди таким небожителем, что сердиться и винить его он не мог. Федор решил уж вовсе никуда не ходить, а сидеть в опочивальне, и принялся расстегивать кафтан, когда рука его наткнулась на Дашин подарок. Он вытащил куклу и поглядел на нее внимательно, ему вдруг неловко стало, что он такой взрослый, а в чудеса верит, но верить так желалось, что, стиснув крепко в кулаке пестрые тряпицы, он отчаянно прошептал: — Пущай батюшка днесь воротится! Дверь скрипнула, и Федя вздрогнул от неожиданности, поспешно спрятав оберег обратно за пазуху. На пороге стояла Даша, одетая в расшитый мелким речным жемчугом желтый шушун и красный сарафан, на шее ее были те самые жемчужные бусы, что пару лет назад подарил ей Федя. По плечам ее вились длинные пестрые ленты, падающие от невысокого венца, обтянутого алым льном и расшитого ее руками гладкими пестрыми узорами и разноцветными деревянными бусинками. — Ты чего, миленький? — улыбнулась ему девка, приметив, что боярин вздрогнул. — Напугала тебя чаво ли? — она притворила дверь и прошла в горницу. — Еще чего, чтоб девка меня какая напугала, — спесиво ответил Федя. — Сквозняк устроила ты, Даша. — Неужто ль? Тогда прощеньица прошу, боярин, — она потешно поклонилась и присела чуть поодаль от Феди на лавку, на которой и он сидел. — Чего пришла? Я уж сказал матушке, не желаю идти! — продолжал грубить Федор, нахмурясь и скрестив на груди руки. — Так я и не зову тебя! — Даша развела руками. — Я-то пойти желаю, Федор Лексеич, не стану лукавить, родненький, но меня ж без тебя все равно не пущают, так что я уж лучше с тобою посижу да хоть в окно погляжу на наряды боярские! Видал, какие венцы у боярышень? Прям даже и не разумею, какой мне более люб! Один другого краше! — Даша поглядела в окно, вздохнув. Феде тоже любопытно стало, и он высунулся сильнее. — Чего тут думать, вон тот, что с семью теремами, — задумчиво проговорил он. — Да, хорош! Будто венец царицын! — Даша поглядела тоже. — А кто это, миленький, ведаешь? — Не ведаю, — Федька даже фыркнул, давая понять, что и не желает он знать, кто это. — И не любопытно тебе чаво ли вовсе? — удивилась совсем по-настоящему девка. — Нет, — отрезал Федор. — Ох, а мне любопытно ка-а-ак, — Даша снова вздохнула, поглядев в окно, но краешком глаза наблюдая за хозяином. — Я там и мишку видала у конюшни, наряжали его, и… — Какого мишку? Живого? — перебил ее Федя, поглядев с любопытством. Мишек он страсть как любил, всегда спешил к ним на ярмарке. — Живого, — кивнула Даша, делая вид, что случайно она про медведя обмолвилась. — А тама еще скоморохи на длинных ногах деревянных, никогда таких не видала! — А медведя во что рядили? — любопытствовал Федя, взгляд его переменился. — Не приметила, Федор Лексеич, миленький, прощеньица прошу, — слукавила Даша, изобразив печаль. Более она ничего не говорила, дожидаясь покуда Федя — по его мнению самостоятельно — примет нужное ей решение. В душе юного Федора меж тем боролись упрямство и любопытство. Идти теперича, когда он сказал, что не выйдет, было как-то неловко, но и медведя поглядеть хотелось. — Два их там, кстати, — вздохнула вдруг Даша, и это решило дело. — Ладно уж, пошли, поглядим одним глазочком, — сдался Федя и тут же был выведен Дашей из горницы, покуда капризный ее подопечный не переменил своего решения. *** Когда именинник соизволил почтить гостей своим вниманием, все уж собрались и были теперича у реки, где на широком, гладко выкошенном и застеленном цветными пестрыми коврами берегу раскинулась настоящая потешная ярмарка, поражая пришедших своими чудесами и куралесами. Для гостей поставлены были три просторных парчовых шатрах — для женщин закрытый, а для мужчин и детей открытые, напоминающие более навесы с одной лишь тканевой стеною. Под пологами растянулись длинные столы, уставленные золотыми и серебряными посудами, полными всевозможных яств и напитков, вдоль которых поставлены были резные лавки, покрытые местами шитыми серебром полавочниками и уложенные подушками. Для Федора и его семейства шатер был поставлен отдельный — не прямоугольный, как все прочие, а круглый, чтоб удобнее было водить вокруг именинника хороводы, покуда тот трапезничает. Вокруг шатров рассыпалось превеликое множество забав: поставлены были качели всех видов и размеров, возведены деревянные, натертые для гладкости воском, горки да установлены колеса с пестрыми лентами, чтоб бегать вокруг да успевать ловить цветные хвосты, на импровизированной сцене плясали скоморохи, по другую сторону сказочники рассказывали истории, активно жестикулируя соломенными куколками, чуть поодаль и правда ходили какие-то ярко намалеванные люди на длинных деревянных ногах, а перед самым боярским шатром, супротив Фединого места расстелен был большой ковер, пока пустовавший. — Феденька, ясонька, спустился! — Катерина Михайловна вскочила и побежала навстречу сыночку, забирая того из Дашиных рук, да поглядев на ту с благодарностью, что редкость было великой — матушка Федина тоже спесью отличалась с холопами. — Ступай, — велела она девке, но Федя ухватил ту за руку, не пуская. — Медведики где? — спросил он капризно, поглядев на матушку. — Сейчас придут, золотой мой, сейчас придут! — заворковала подоспевшая бабушка, усаживая Федю за стол. — Садись, садись! Груня, сбегай, вели мишек выводить! Боярин смотреть желает! Федька снисходительно дозволил себя усадить и нетерпеливо вздохнул. Тут же появилось перед ним блюда с дичью да бокал чеканный с теплым яблочным взваром, но аппетита у него не было вовсе. — Садись, — велел он, бросив в ноги свои подушку для Даши. — Погляди со мною, я тебе дозволяю, — при том поглядел он на матушку, зная прекрасно, что та бы такого не дозволила, но так как зол он был на нее, то нарочно делал нынче. Не успела Даша присесть, как на ковер выбежал небольшой медведик, обряженный в косоворотку с опояской да смешную шапку, набекрень надетую. За ним появились скоморохи с гуслями, балалайками и дудками, игравшие веселую мелодию, покуда мишка плясал. — Погляди, честной народ, Миша наш жениться хочет! Пришел невесту выбирать! — заголосил один из них, кувыркаясь и подпрыгивая. — Есть невесты среди вас для Миши нашего? — он обвел собравшихся взглядом дерзким, а медведь проревел, отчего Меланья, что сидела недалече от Феди, громко вскрикнула в испуге. — Миша молвит, что надобно, чтоб красна была лицом, стряпать умела и песни пела! — снова закричал скоморох. — Дашу вот возьми, — рассмеялся Федя, больно хватая девку за плечо да подталкивая к ковру. — Ой, боярин, боязно мне, — испуганно пролепетала Даша, но Федька будто и не слышал, снова толкнув ее к медведю, отчего ты повалилась на колени. — Выходи, боярышня, не боись, Миша женку не забидет! — мужик потянул ее за руку, помогая подняться и заставляя встать напротив медведя. — Ну чего, Миша, хороша жена? Берешь? Медведь принюхался, приблизив черный влажный нос к лицу Даши, отчего та вся обмерла и даже дышать перестала, а после отчаянно замотал головой и заревел. Федька от смеха чуть не упал с лавки и громко захлопал в ладоши, семейство его тоже засмеялось. — Извиняй, боярин, не люба Мише девка твоя! — отпустил Дашу скоморох, и та с отчаянно колотящимся сердцем упала снова к Фединым ногам — лицо было ее так бледно, что можно было б принять ее за утопленницу. — Другую давай! — закричал Федя весело, указывая пальцем на бабушкину холопку — ни жалости, ни смущения от поступков своих он не испытывал. — Ты! Иди! — велел он непререкаемо. Девка поглядела на боярыню жалобно, но Евдокия Романовна только кивнула на ковер, и та вышла, опасаясь плетей более, чем медведя. Так и предлагали Мише невест, наряжая их по-всякому да заставляя песенки ему петь, но никто ему не нравился. Вся детвора уж собралась вокруг и все хохотали, никому перепуганных девок не жаль было. Скоморох же еще и озвучивал мысли Мишины, что мол одна бела, другая худа, третья явно кашу плохо варит, чем приводил дитятей и самого Федю в неописуемый восторг. Наконец, Миша вдруг куда-то указал лапой, все обернулись и увидали, что идет ему навстречу подле пестро одетого мужика второй медведик, в сарафан парчовый ряженый да с венком на косматой голове. — Вот твоя невеста, Миша? — спросили у медведя, и тот закивал. — Тогда давай же свадебку сыграем! А ну, честной народ, насыпьте Мише с Машей монет на долгую лету! Медведи потешно затанцевали под веселый свадебный напев, осыпаемые золотыми и серебряными монетками, что щедро кидали гости, громко хлопая и хохоча. Наконец, новобрачные закончили танец и поклонились, а после были уведены. Повеселевший Федор был наконец накормлен, а после убежал играть и глядеть другие чудеса в сопровождении своих сестриц, тоже мишкой весьма довольных. Насмотревшись сказок, они подошли к высоким качелям, что стояли у самой речной глади, чтоб взлетая парить над водою. Сделаны они были в форме длинной резной ладьи и ярко писаны красками да увиты длинными лентами, что взмывали и опадали, вторя движению их плавному. Усевшись втроем, они качались и качались, и казалось Феде, что он летит по небу на заколдованном кораблике и еще чуточку и долетит до облаков, что пышными перинками плыли по голубому атласу небес. Опосля пошли кататься с горки, что издали походила на узорочье русское, оттого что над вершиной ее терем был выстроен. Чтоб детушки боярские одежей пестрых не замарали, катались на ковриках, широкими стежками к берестяным плетеным половичкам прихваченных. Натешившись и этим, побежали снова к речке кто быстрее — разумеется, победителем был Феденька — чтоб там поплавать на настоящих уж лодочках, украшенных лебедиными головками на длинных шеях да крашеных белым крыльями, устланных внутри так густо подушками, что едва два человека помещалось в них. Довольный развлечениями, Феденька будто даже и весел стал, хмурясь лишь когда матушка его али бабушка подбегали к нему то с кубком, то с блюдицем, чтоб напоить и накормить заигравшегося отрока. Наконец пришло время хоровода — именинник в центр был поставлен, вкруг него выстроились сперва молодые боярышни, взявшиеся за руки, за ними таким же образом встали дитяти с мамками да няньками, а за ними уж и юноши боярские — итого три круга, что в разные стороны неспешно шли, заводя песню задорную: Как на Федины именины Испекли мы каравай. Вот такой вышины, Вот такой нижины. При словах этих хоровод то подымал руки высоко, то приседал до самой земли, сарафаны и летники молодых девушек при том переливались и сияли, закручиваясь диковинной волной вкруг Феденьки. Вот такой ширины, Вот такой ужины. Каравай-каравай, Кого хочешь выбирай! Каравай-каравай, Кого любишь выбирай! Тут все замолкали и только девки — а Меланья с Василисой громче прочих — кричали весело: Я люблю конечно всех, Только Федюшеньку, нашего душеньку, больше всех! С хохотом они отпускали руки соседок и бросались к имениннику, чтоб одарить того своим поцелуйным вниманием — считалось, что то и им счастья в жизни принесет, коли первыми поспеют. Феденьке, впрочем, все это скоро наскучило, хотя приятно ему было внимание всеобщее, и он скоро сделался снова хмур. — Ну полно, полно, — вмешалась Евдокия Романовна, дородным телом своим проходя сквозь хороводящих и подхватывая Федю под белу рученьку. — Устал гляжу ты, Феденька, милый мой, пора бы уж потрапезничать. Какие караваи напекли мы тебе, драгоценный мой, у самого государя-батюшки на пиру такие подать не совестно! — и она повела его снова в шатер, где стол длинный уж уставлен был закрытыми пирогами восьмиугольными да узорами, что в имя его складывались, изукрашенными с осетрами, белугами да стерлядями — печености с рыбами в именины подавать было правильно — да пирожками небольшими, чуть открытыми, что являли внутри себя ягоды да варенья, что с лета сочного еще сохранились. — А опосля пирогов и заедки подадут, дорогой мой! Идем же! — Любопытно, что на заедки будет нынче? — мечтательно протянула Меланья, следуя за бабушкой и Феденькой. Сладкоежкою она была не менее, чем братец ее двоюродный. — А на заедки будут конфетки, токмо ты их не получишь! — хихикнула Василиса, подмигивая сестре, отчего да потешно надулась да ткнула сестру локтем в бок, а после они обе задорно рассмеялись. Такие же угощения и в другие шатры поданы были, а потому всё притихло на время — уставшие от развлечений и впечатлений дети ели охотно, жадно запивая взварами, морсами и квасами. Время уж было к вечеру, и солнечный диск, что служил сегодня исправно и поста своего не покидал, за облаками лишь изредка скрываясь на считанные мгновения, стремительно спешил к горизонту. — Самое время каравай ломать, — вернувшийся из шатра мужского, где много пили вин заморских да больше хлебных, вспоминая подвиги ратные былые да обсуждая дела военные нынешние, молвил Михаил Юрьевич и грузно опустился на скамью подле внука. — Дары уж получил, Федюша? — Не получил, — капризно отмолвил Федя, надувая губки. — Как так? — удивился боярин. — Вечер уж, а ты все без подарков! Негоже! Ясно дело, что недоволен! А ну несите боярину дары, ишь, оставил на часок, уж все проворонили! — Несут, несут уж, Михаил Юрьич, — заворковала Евдокия Романовна, мужа по плечу оглаживая — знала она, что ежели боярин чарку лишнюю выпьет, то спорить с ним невместно вовсе. Тут же место на столе освободили и потекла вереница свертков и ларцов, сундуков и мешочков, полных игрушек диковинных, книжек узорных, тканей драгоценных, сладостей заморских и прочего добра, но ничем пресыщенного мальчика не поразить было, все он откладывал будто бы с разочарованием едва скрываемым. Наконец поднесли Федору ларец какой-то странный, с дырочками будто, какого не видал тот ранее. «Чего же там такое может быть», — нахмурился Федя, замочек отпирая и крышку откидывая, чтоб встретиться со взглядом круглых голубых глазок и услышать тихое «мяу». — Котеночек! — вдруг радостно воскликнул он, собравшихся взглядом довольным обводя. — Кто подарил? — Мой подарок, Феденька, — улыбнулась Лизавета Михайловна. — Три недельки всего как народился у Ночки. — Благодарствую! — искренне сказал Федя — животинок он любил оченно, а котеночек был преславный — толстенький, черненький, лапки все четыре будто в носочках беленьких, на грудке тоже пятнышко словно снежное, а на шейке ленточка серебристая, голубыми звездами искусно расшитая. — Хорошенький какой! — он прижал нового питомца, расцеловал в носик крошечный. Котик не вырывался, как-то бывает часто, а сидел спокойно, млея будто даже от ласк нежданных и глазки щуря. — Черненький весь! Агатом нареку! — Спасибо, — одними губами прошептала Катерина сестрице, с умилением на сыночка глядя — ну до чего мальчик добрый растет! Больно ей было видеть страдания чада единственного, а потому рада была она тому, что хоть что-то мальчика дорогого осчастливило. Меж тем вынесли каравай новый — то был пирог с кашей, какой ломали над головою именинника, ибо считалось, что чем больше крупы на того просыплется, тем счастливее и богаче год будет. Катерина с Лизаветою — замещала она нынче Алексея Данилыча, ибо обыкновенно то родители проделывали — встали за плечами Феденьки, переглянулись да края в разные стороны потянули, осыпая мальчика рассыпчатым золотистым пшеном под всеобщий гомон и пожелания здравия да радостей. «Чтоб на тебя так сыпалось серебро да злато», — говорили матушка с тетушкой, и эхом им вторили гости. Феденька зажмурился и скривился, традиция эта ему не мила была вовсе — какая радость пачкаться на глазах у всего честного народа он не разумел, но каждый год она повторялась и никакой возможности избегнуть ее у него не было. Котенок меж тем не возражал и жадно слизывал вареные сладкие зернышки, чем рассмешил Федю. Тем временем совсем уж вечер опустился, с реки потянулся туман, и влажная прохлада разлилась меж шатрами да забавами. Гости засобирались по домам, благодаря сердечно семейство Нащокиных за праздник дивный. Дети кричали и плакали, не желая покидать потешной ярмарки, а потому каждому выдавали по два петушка сахарных в каждую руку, чтоб легче было нянькам с ними сладить. Феденька с сестрицами тоже были в дом уведены, ибо что Катерина, что Евдокия Романовна боялись весенних вечеров, опасных скорыми застудами. Хозяева, проводив наконец всех званых, тоже скрылись в тереме, и только холопы до самого утра прибирали и разбирали выстроенные по случаю забавы, да довольные скоморохи считали звонкие монеты подле прикорнувших медведей.