Другой родной дом

— Подъём! Подъём!!! — орала из-за двери Ангелина, колотя по ней ногами и кулаками. Пик вскочил, как подброшенный. От визгливого голоса сестры у него жутко заболела голова, он еле сдержался, чтобы, открывая дверь, не наговорить «любимой» сестрице заслуженных гадостей. — Уже десять минут кричу! — Ангелина дала брату подзатыльник, чем ухудшила головную боль. — Живо завтракать и собираться! Мама сказала, что собирается тебя подстричь, так что пошевеливайся! Она пошла вниз, а Пик поплёлся в ванную умываться. Глаза наотрез отказывались открываться, мальчик засыпал на ходу, ведь лёг почти в два часа ночи, а сейчас было семь утра. Пока Пик не окунул лицо в холодную воду, он не мог окончательно проснуться, но в конце концов умывание сделало своё дело. Когда Пик спустился вниз и прошёл на кухню, на столе его ждала ненавистная овсянка на молоке, а рядом — не менее ненавистное какао на воде, ещё и сваренное. Ангелина была в своём репертуаре — напакостила брату с самого утра. Сама она вышеназванные продукты обожала и с демонстративным аппетитом уплетала кашу, куда ещё и вывернула банку вишнёвого йогурта. Вздохнув, Пик с отвращением, ложка за ложкой, принялся запихивать в себя тошнотворный завтрак. Другой ему не светил, денег на обед, до которого предстояло сидеть 6 уроков, не давали, а упасть в школе в голодный обморок мальчику не хотелось, ведь, хоть Агнес и угощала друга за свой счёт каждый день, тот всегда отнекивался, как мог — стыдно было. Кашу он еле осилил, несколько раз его чуть не вывернуло, а сестра тем временем рылась в телефоне, иногда с ухмылкой поглядывая на беднягу. — Вкусно, братик? — насмешливо спросила она, глядя, как Пик давится её стряпнёй. — Д-да… — соврал Пик, понимая, что если скажет правду, то сестра его отлупит, — спасибо… Он сделал вид, будто допивает какао, и незаметно вылил остатки в раковину, будучи не в силах пить такую дрянь. После мытья посуды (за всей, кстати, семьёй) Пик направился было наверх переодеваться в школьную форму, но в коридоре его окликнула мать: — Куда?! Ангелина тебе ясно сказала: после завтрака я тебя подстригу! Пик замер на месте, вспомнив, что сестра и в самом деле предупреждала его о стрижке, но он тогда ещё мало что соображал. Каждый раз, когда волосы Пика дорастали до лопаток, мать обрезала их по плечи, мол: «Не хочешь нормально стричься — значит, будешь ходить, как девчонка!», и её ничуть не беспокоил тот факт, что причёска от пола не зависит. — Ты что, оглох?! — рявкнула мать. — Марш ко мне! Не дожидаясь, пока сын опомнится и подойдёт, Евгения Джозефовна поднялась с дивана и за волосы втащила его в гостиную, дёргая так сильно, что мальчик заплакал. — Не надо… Пожалуйста… — просил он сквозь слёзы, пока мать, поставив его перед зеркалом, искала расчёску и ножницы. — Пожалуйста, мама, не обрезай хоть раз! Ему было жалко волосы. Мягкие, шелковистые, блестящие, густо-фиолетового цвета, они были чуть волнистыми и настолько красивыми, что Пик рыдал при каждой стрижке. Но матери, разумеется, было даже не то что плевать на чувства сына, ей хотелось насолить ему за сам факт того, что тот, скотина такая, посмел родиться! Она принялась нещадно расчёсывать волосы мальчика, едва не вырывая их. Бедняжка вскрикивал и дрожал от боли, даже предпринимая слабые попытки вырваться, но получая по макушке расчёской каждый раз. В школе над Пиком смеялись из-за длинных волос те, кто были напичканы стереотипами так же, как и Евгения Джозефовна, в том числе и некоторые учителя. А вот Агнес его волосы нравились, она часто гладила их и если уж принималась за расчёсывание, то Пик не плакал, как сейчас, а мурлыкал. Теперь же от всего этого великолепия останется чуть ли не каре, большая часть волос будет обрезана… Расчесав Пика, женщина принялась его стричь. Каждый щелчок ножниц будто резал сердце мальчика, а не волосы. Пик беззвучно рыдал, видя, как очередная прядь падает на пол. — Хватит реветь! — ругалась мать. — Нытик какой-то в семье растёт! Откромсав последний длинный локон, она спрятала ножницы и скомандовала: — Стриженое убрать! Чтоб ни одной волосинки не валялось! Мать вышла из гостиной, оставив Пика убирать обрезанное. Вздохнув, мальчик опустился на корточки, принявшись собирать волосы в длинный пучок. Жалко было выкидывать, но есть мать найдёт у него этот пучок, то выпорет обязательно. Подумав, Пик отнёс волосы наверх, связал канцелярской резинкой и спрятал в рюкзак, решив отдать Агнес. Внезапно зазвонил будильник… До выхода из дома оставалось десять минут! — Ты собрался?! — раздался снизу голос Евгении Джозефовны. — Почти, — соврал Пик, бесшумно открывая шкаф и доставая школьную форму. По-быстрому нацепив её и проверив, чтобы рубашка нигде не торчала и другого повода получить леща не было, мальчик сложил домашнюю одежду стопкой на кровать, сцапал рюкзак и побежал вниз. Мать поджидала его внизу. — В кои-то веки нормально оделся… — буркнула она, придирчиво оглядев сына и не найдя причины отправить его в школу с новыми синяками. — Живо выходи, опоздаешь — убью! Пик вымелся за дверь. Закрыв за собой ворота, он огляделся: Агнес не было, но в её доме где-то наверху было открыто окно, и оттуда доносились сдавленные рыдания кого-то из близнецов и встревоженные голоса. Пик забеспокоился — что у них случилось? Кто-то умер или серьёзно заболел? У кого-то из близнецов нервный срыв? — Ты всё ещё не ушёл?! — грозные интонации голоса матери заставили мальчика вздрогнуть и обернуться. — Чего на соседский дом пялишься?! На нём надписей нет и фильм не показывают! — Оттуда просто звуки такие… Может, у них что-то случилось, — попытался оправдаться Пик. — Без твоей помощи выясню! — рыкнула мать, уже выходя из ворот и идя к соседской калитке. — Шагом марш в школу! Она нажала звонок, и через некоторое время ей открыл отец Агнес — невысокий светловолосый человек лет тридцати пяти. Сама же девушка выскользнула мимо него и, завидев друга, побежала догонять его, пока Евгения Джозефовна ругалась насчёт «что за вой, что за рёв, уж не стало ли коров». Едва завидев Агнес, Пик с облегчением вздохнул — хоть с ней всё в порядке, на лице следов слёз нет, значит, как и предполагалось, плакал Рудольф. Но с ним-то что произошло? С неизвестного номера позвонили, шершня увидел? — Агнес, а с братом твоим что? — тихо спросил мальчик, когда подруга подошла. — Не заболел? — Ногу сломал, — отозвалась Агнес. — Он потерял тетрадь по химии, а ты ведь знаешь, какой он педант. Носился в её поисках по всему дому, на лестнице запнулся о собственную штанину и грохнулся с двухметровой высоты. Нос разбил, поцарапался об огнецвет и, похоже, сломал ногу. Бедняга… Когда я уходила, он плакал от боли. Ещё и контрольную пропустит… Елена Владимировна весь мозг ему выест, у него долги… Пик, конечно, понимал, о чём она. Елена Владимировна, учительница литературы и русского в их школе, была одной из препротивных училок, уступая разве что своей подружке англичанке. За любой долг и пропуск она способна была так надругаться над мозгами учеников, что многие были готовы выучить всё, лишь бы она наконец отвалила, а особо бессмертные, напротив, изводили её несделанной домашкой и вежливым хамством. Все классы, где сия учительница преподавала, на дух её не переносили и мечтали об её увольнении, надеясь, что новая крыса на её место не придёт. А бесило в Елене Владимировне всё: прилизанные белобрысые волосы, непомерно большое самомнение, попугайская одежда, безвкусные макияж и аксессуары, вычурная речь, демонстративность, неприятие любого хоть немного не консервативного мнения, привычка оскорбляться и высказывать не соответствующее ситуации возмущение и, конечно, уверенность в том, что её уроки, где большая часть времени отводилась на расхваливание автора и её любимых персонажей, кому-то интересны… Друзья направились к школе. Шли они молча, но в раздевалке Агнес неожиданно нарушила молчание: — Опять мамаша подняла руку на твои волосы? Пик, закусив губу, чтобы не заплакать, кивнул. — Опять… — подтвердил он. — Мне удалось собрать отрезанное в хвост, он в рюкзаке… Мальчик достал пучок волос и протянул его подруге, с сочувствием и огорчением глядящей то на друга, то на обкромсанные волосы. Взяв хвост и убрав к себе в рюкзак, девушка обняла Пика, поглаживая его по голове — она знала, как он расстраивается после стрижки. Пик уткнулся ей в шею и всё же заплакал. — Ну ты что так, солнышко… — Агнес поцеловала друга в лобик. — Ты всё равно очень красивый, а волосы скоро отрастут. Давай я тебе до урока кончики подправлю, чтобы было как раньше, когда отрастёт? Пик попытался улыбнуться. — Спасибо… — прошептал он, пытаясь унять слёзы. Мальчик видел, что подруга не меньше него расстроена, но был благодарен за то, что она пытается исправить ситуацию и вдобавок его, рёвушку такого, успокаивает. — Тогда пойдём? — Агнес погладила друга по всё ещё довольно длинным волосам. Пик уже не плакал, а мурчал, как котёнок. Они направились на третий этаж в «предтуалетник», комнату с раковинами, разделяющую женский и мужской туалеты — место для сборищ, разборок, курения и казни старых тетрадей. Подоконник здесь был достаточно просторным, чтобы с удобством разместить свои персоны. Вскоре Агнес подровняла волосы друга — мать обстригла его как попало, но теперь волосы мальчика вновь выглядели аккуратно. — Повернись ко мне, солнце, — Агнес отложила расчёску с ножницами и посмотрела на Пика: — Вот, другое дело. Она поцеловала друга в щёчку, от чего тот смущённо улыбнулся. — ГОЛУБКИ!!! — вдруг раздалось со стороны двери, открывшейся как раз в этот момент. — Пантера в приёмыша втюрилась! Парочка, голубки, когда свадьба? «Голубки» дружно повернулись на голос. Возле двери стоял Вару — зеленоволосый кудрявый мальчишка, не снимающий зелёные очки со спиралями, одноклассник Агнес и Пика, самый противный человек в школе. Его родители были очень богаты, сына избаловали до безобразия, и Вару презирал всякого, кто, по его мнению, был «ниже». Пик, чужой в своей семье, носящий дешёвую старую одежду, молчаливый, худой и слабый, попадал в эту категорию. Время от времени Вару предпринимал попытки к нему лезть, но огребал от Агнес и шёл срывать злость на менее защищённых жертвах. Увидев зеленоволосого задиру, Пик покраснел от стыда и злости. Драться ему было категорически запрещено, да и не справиться хрупкому Пику с Вару, который был не слишком силён, но бил метко, знал слабые места и не брезговал самыми грязными и подлыми приёмчиками. Это средний Зурталёв знал по себе: как-то раз в пятом классе, через пару месяцев после знакомства с Агнес, мальчик рискнул нарушить запрет и дал Вару сдачи в ответ на пинок под колено. Плохо бы тогда пришлось Пику, если бы не подруга, заметившая драку. Тогда-то девушка и получила прозвище «пантера» — намереваясь дать леща задире, она промазала и попала ему по физиономии своими довольно острыми ногтями. Родителей Агнес тогда вызывали в школу, но они не дураки, разобрались и не стали ругать приёмную дочь. А вот Вару больше недели ходил с пластырем и обиженно называл Агнес пантерой, а Пика приёмышем, аргументируя это тем, что первая с когтями, как у дикой кошки, а второй в своей семье всё равно что приёмный — его родных и родными-то не назовёшь. Пик, слыша последнее в свой адрес, порой не мог сдержать слёзы, Агнес же давала Вару пинка, прекрасно зная, как болезненно реагирует друг на напоминания о том, что он не более чем случайность и вообще родился по залёту. Вот и сейчас девушка слезла с подоконника и направилась к насмешнику, мигом утратившему гордый вид: — Что ты там про нас ляпнул, паразит? Повтори. — Голубки… — неуверенно хихикнул Вару, пятясь к выходу. — Стоять! — рявкнула Агнес, правой рукой отрезав грозе первоклашек путь к отступлению. — Запомни, ты, тина болотная: будь мы хоть трижды голубками, твоей ехидной рожи это ни в коем случае НЕ КАСАЕТСЯ! Вон отсюда, скотина! Схватив Вару за шиворот, девушка выкинула его из туалета. Грохот и мат оповестил о том, что снаряд достиг цели (видимо, угодил в ведро уборщицы) и теперь от греха подальше куда-то ползёт. В эту секунду послышался предварительный звонок, и друзья, позабыв о Вару, помчались в класс.