2336: Худший год

Ада сидела и смотрела на жёлтый цветок. За хорошее поведение заключённых уровня «А» отпускали на прогулку раньше остальных на час. Торек находился на уровне «С» и ещё не появился. Повезло, что не попал на два самых нижних уровня, где содержались худшие из худших. Тогда их встреча была бы маловероятной. Она нахмурилась, глядя на цветок, словно тот скрывал ответы на терзающие её вопросы. Как прошло прощание с Дискавери? Что последнее сказал ей капитан? Как выглядит сон, не похожий на ночной кошмар? Сколько времени она провела в этой колонии? Почему она ещё ни разу не попыталась внедрить Скайнет в местную систему управления? Отчего ещё никто не пытался отсюда сбежать? За что её отправили именно сюда? Память сыпалась сквозь пальцы. Внешне мирная тюрьма первые дни не вызывала никаких подозрений. Странными выглядели заключённые. Они казались растерянными, приторможенными, сбитыми с толку и не совсем соображающими, что именно происходит. Скайнет порывался проверить их состояние, однако доступное со стороны ПИПа сканирование ничего не показывало. Народ просто вдруг становился рассеянным. И это вызывало определённые опасения. Что с ними делают? Что сделают с ней? Но никакие манипуляции с ней не проводились. Первое время она недоверчиво косилась на еду и воду, анализировала состав воздуха. И, что напрягло её сверх всякой меры, она поймала себя на неспособности перейти даже в неполное состояние берсерка. Комбинация для активации ни к чему не приводила. * — Дело не в тюрьме, — спустя неделю её поисков сжалился над ней Торек. — Не в воздухе, еде или воде. Мы проверили всё задолго до тебя. Дело в планете. Или тем, что находится за ней. * — А что находится за ней? — уточнила она, рассеянно пытаясь подсчитать, сколько дней прошло с тех пор, как она оказалась в колонии «Андромеда». С первого раза не получалось. Он знал общий язык. Ада видела, как он спокойно изъяснялся на земном английском, китайском и даже ромуланском, но когда мог — говорил на родном наречии с видимым облегчением. Ей и самой отчего-то было проще поддерживать с ним разговоры на лающем клингонском. * — Границы исследованного космоса не просто замерли здесь. Ни одна из цивилизаций-исследователей не расширила их. Что-то там, дальше, их остановило. Немногие вернулись. А вернувшись, сошли с ума… Сегодня иди в кружок вышивания, а потом вязания. Странный совет вызвал ещё больше вопросов, но Ада не рискнула строить из себя всемогущую одиночку и поспешила записаться на два предложенных кружка. Отсек, предназначенный для вышивания, выглядел, как класс пионерского лагеря. Простенько, ярко, с рукотворными плакатами, изображающими труд разных рас с надписями, сделанными на нескольких диалектах. Миленько, но не менее подозрительно. Помимо Торека, её товарищами по кружку оказался старый японец, неизвестный чешуйчатый гуманоид, два ромуланца и вулканец. У каждого был свой напёрсток, большое начатое полотно для вышивания гладью или крестиком, пяльцы и длинные самодельные чётки со множеством бусин и свободным местом на шнурке. У каждого количество бусин было разным. — Ада, — махнул в её сторону рукой Торек, удерживая во второй пяльцы с начатой вышивкой. — Все?.. — Сирен, — кивнул чешуйчатый, продемонстрировав три ряда акульих зубов в пугающей улыбке. Из-за его странного внешнего вида и низкого андрогинного голоса трудно было понять возраст, пол и настроение этого гуманоида. Волосы длиной до плеч тоже опознанию не помогали. — Мамору Мори, — сказал вслед за ним старый седой японец, лет восьмидесяти или больше. Несмотря на низкий рост и внешнюю немощь, он достаточно шустро управлялся с шитьём. — Валерис, — сообщил остроухий вулканец, носивший вполне нейтральную короткую стрижку на смуглой голове. Как и со всеми представителями этой расы, после тридцати их возраст будто застывал на последующие двести лет, лишая возможности точно оценить количество прожитых годков. — Найджил, — указал ей на свободное место рядом с собой ромуланец постарше. Совсем седой, из-за чего похожий на потрёпанного землянина. Они, несмотря на внешнее сходство с вулканцами, старели заметно. — Д’Тан, — назвал своё имя его молодой соплеменник. Ровесник Ады. Она растерянно протянула руку к ниткам и свободным лоскутам ткани. Остальные продолжили свои вышивки, удерживая пяльцы так, чтобы никто другой не мог видеть, что именно вырисовывается в их работе. Ада посмотрела на своё белое полотно, не зная, как вообще начать. Перед ней лежали нити всевозможных цветов, несколько разноцветных шнурков различной толщины и бусины. Цепкий взгляд определил, что из бусин и шнурков остальные и сделали свои чётки. Марсианка обвела остальных взглядом. Она ожидала, что в этом кружке по интересам, в который её пригласил Торек, будет хотя бы мимолётное обсуждение странностей, творящихся на станции-колонии, но в отсеке царила тишина. Для каждого из кружков полагался один или два надзирателя, но к ним представитель Андромеды заглядывал лишь время от времени. Они явно знали, что рассеянные заключённые не будут представлять опасность для себя и других. Удивительно, но даже выходцы из групп «D» и «E» не проявляли никакой агрессии, а ведь туда попадали самые опасные — убийцы, террористы, фанатики и прочие почитатели шумной расправы. На Андромеде они на прогулке тихо перебирали песчинки в песочнице, сидели у растений или бездумно гуляли, не притворно теряя связь с реальностью. — Лучше начни с чёток, Ада-сан, — указал ей на шнурок Мамору Мори. — Если не знаешь, что вышивать, значит, время ещё не пришло. — Э-м-м, а для чего чётки, — растерялась она, судорожно припоминая, как следует вежливо обращаться к японцу, — Мори-сэнсэй? Он поднял руку и показал, что на запястье у него висит не один шнурок с бусинами, как сначала показалось, а два различных. Один больше, другой меньше, разного цвета, с разными бусинами. — Для вопросов, — указал он на шнурок с большим количеством почти одинаковых бусин, а следом продемонстрировал другой, где размер, количество и форма различались: — Для ответов. Она удивлённо уставилась на чётки. Остальные, словно по команде, явили свои пары. Вопросных значительно больше, чем ответных. И вопросные у всех выглядели одинаково даже по количеству. Зато бусины ответов по форме, размеру и количеству разительно отличались. Ада медленно выбрала средний серенький шнурок. — И какие вопросы вы задаёте? — поинтересовалась она. — Как давно сидишь, Рыжуля? — осклабился в жутковатой улыбке Сирен. — Неделю, — уверенно произнесла Ада, но, чуть подумав, поправилась, — восемь дней. Все шестеро одновременно коротко хохотнули. Беззлобно, даже с долей сочувствия, что ещё больше дезориентировало. Без сомнения, они все преступники, у каждого своя статья, за которой может скрываться немало нераскрытых подводных камней, однако они что-то знали и явно собирались в своеобразной форме с ней поделиться, иначе не позвали бы её в кружок вышивания. — Скайнет выражает степень озабоченности: Кроха, с твоим счётом есть проблемы, — опередил всех ИИ, вызвав удивление. — Любопытный девайс. Интересно, как его пропустили? — с восхищением оценил Найджил, но, опомнившись, вернулся к главной теме: — Торек рассказал нам о тебе две недели назад. А до того присматривался к тебе ещё семь дней. «Что? Как?!» — поразилась Ада. Себе она всё это время казалась нормальной — не заторможенной, растерянной и полусонной, как остальные. Ей казалось, что разум её чист и трезв. За исключением странности с программой берсерка, она всё та же. Шурикова попыталась начать считать дни, вспоминать их один за другим, но из-за одинакового расписания каждый из дней был точной копией предыдущего. Они сливались в единый поток, и теперь, кроме первого дня, когда она прибыла и встретила Торека, всё казалось сном. Сон длился три недели. А она казалась себе абсолютно вменяемой! Очевидно, что и заключённые-сомнамбулы тоже считают себя трезвомыслящими. — Охрана и все работники используют систему электронных дневников и различных напоминающих автоматических систем. Каждое их утро — это процесс кропотливого восстановления в памяти своей личности, окружающего мира и профессии, — пояснил Валерис. — Они тоже подвергаются искажению мыслей и памяти, поэтому не доверяют себе. Тебе тоже не стоит теперь этого делать. Раз у тебя есть работающий автоматический ассистент… — Скайнет подчёркивает: я попрошу относиться ко мне уважительно. Я — полноценный искусственный интеллект с опытом работы более трёх веков, а не «автоматический ассистент», — взвился возмущённый ИИ. — Прошу прощения, мистер Скайнет, — покладисто кивнул вулканец. — Хотя память автоматики в данном секторе более надёжна, чем память живых организмов, случаются… моменты, когда и она способна дать сбой. Для этого мы вышиваем, создаём чётки, повторяем каждое утро все вопросы и ответы, которые имеем. Без них мы обречены. На шнурок нанизалась круглая красная бусина. Вопрос — сколько я здесь нахожусь. Первый и самый главный при пробуждении. Теперь каждое утро на этот вопрос ей будет отвечать Скайнет. — Почему никто не реагирует на странности в этой колонии? — задала Ада самый очевидный вопрос. — Да ты сама покумекай, Рыжуля, — хмыкнул Сирен, — колония, где преступники слишком туповатые и забывчивые, чтобы устраивать махач, наводить шороху или пытаться откинуться досрочно. Да, есть небольшие неудобства, но им всё терпимо. На знаменитой уматной Крематории происходят побеги и надзирателям могут наделать дырок, даже в последний путь отправить. А тут образцовая колония, жопа Вселенной, куда даже самые отбитые воинственные расы не суются, и небольшая забывчивость в качестве побочки. Всех всё устраивает, а проверяющим нужно прожить тут с полмесяца, чтобы заметить и почуять на себе странности. Ещё одна бусина упала на шнурок. Не столь важный вопрос, как предыдущий, но он тянул за собой кое-что беспокоящее её. — Мне было обещано, что если я тихо-мирно проведу здесь год, то смогу получить амнистию и выйти раньше срока, — честно призналась она, надеясь, что никого не заденет её возмутительно короткий срок. Но вопрос требовал ответа. Если всем известно, что заключённые теряют чувство времени, то через год она едва ли сможет точно понять без посторонней помощи, сколько времени прошло. Будет думать, что месяц или меньше. — Хоть кто-то покидал тюрьму раньше срока? Все отчего-то повернулись в сторону молодого ромуланца. Быть может, упустившего свой шанс на сокращение срока? — Нет, — покачал головой Д’Тан, — немногие находят свои методы запоминать. Мы нашли… пять месяцев назад! Ровно через месяц после того, как я мог подать прошение о пересмотре срока. Я не смог вспомнить. Я до сих пор не могу вспомнить, сколько дней я провёл в этой колонии. Только по месяцам… примерно. Побег, как сказал Сирен, невозможен. Вызволение извне — тоже. Станция не просто так находится в отдалении от планеты, в окружении астероидного пояса. В нужных местах они заминированы и, если найдётся кто-то достаточно безумный, сила взрыва превратит местный пояс в чудовищную шрапнель, а сама станция закроется силовым полем. Образцовая колония, внешне напоминающая пионерский лагерь, теперь блеснула совсем иным оскалом. Невольно вспомнилось Чистилище. Корабль, внешне почти безобидный, если не думать о мёртвом экипаже, держал в ангаре то, что играло с разумами в свою особенную изощрённую игру. Вот только теперь капитан не поможет ей отправить страшную посудину сгореть в ближайшей звезде. Она должна найти способ продержаться тут целый год. — Что мне делать, чтобы продержаться год? — взяла она со стола ещё одну бусину. Время пошло. Тюрьма стала во много раз страшнее и сложнее, чем Крематория. На последней достаточно было вовремя включать берсерка, чтобы защитить свою жизнь и ждать, когда момент свободы приблизится. Здесь собственный разум стал ловушкой. Торек оказал ей бесценную услугу, когда пригласил в кружок шитья. Она потеряла всего три недели, но могла лишиться и большего количества времени. Кружок вязания мало отличался от шитья. Ещё один способ помнить, только теперь при помощи хитрого шифра из узлов, в своих кружевных салфетках заключенные скрывали историю о самих себе. По мнению остальных, она не была готова ни вышивать, ни вязать. Пока только осознавать и понимать. В вязании её тормозило незнание шифра, который она день за днём пыталась усвоить, но из-за особенностей места получалось очень медленно. А с вышивкой… * — Мы не просто вяжем и не просто вышиваем. Каждое из наших действий имеет смысл. Мы сохраняем наш разум, память и чувство пространства и времени. Здесь всё это можно потерять, — наставлял её клингон. — Подумай, чего ты будешь стоить, когда всё, что является тобой, просто сотрётся. Тень себя былой. Андромеда высосет тебя досуха. * — Я не протестую. Я готова учиться, но дай мне больше инструкций, что надо вышивать, и я сяду за работу… — пыталась было она оправдаться, но так и не приступила к своей работе. * — Нанизывай бусины. Это первый этап. Чётки — все вопросы, которые ты задаёшь, как проснёшься. Следом — все ответы, что у тебя есть для себя и этого мира. Когда ты закончишь с ними, по-настоящему закончишь, ты поймёшь, что вышивать. Дело было не только в том, чтобы знать. Для знаний годился Скайнет. В тюрьме имелись новостные порталы, которые вещали о течении войны с клингонами и общими событиями с различных планет ОФП. Самым важным являлся сам мозг. Он должен был постоянно работать. При помощи бусин, узелков и вышивки он восстанавливал то, что терялось за ночь. Страшнее всего была именно ночь. Вместе с шестёркой ребят, разделённых уровнями, бодрствующая Ада была во всеоружии. Она нагружала себя простейшими загадками, вопросами, перебирала в памяти различные события из жизни и всячески давила на больные мозоли собственного прошлого, чтобы память оставалась острой. Но спящей она была беззащитна. Ночью приходили кошмары. Не просто тени, что стояли за её спиной. Нет, теперь вместе с ними было что-то ещё. Жуткое, пробирающее до животного желания бежать и прятаться любой ценой, первобытно отвратительное. Оно приближалось к ней. Оно пожирало тени её близких, вынуждая её слышать их отчаянный предсмертный плач. Оно держало её в своей чёрной паутине обездвиженную. Беспомощную. Слабую. Хрупкую. Оно касалось своими паучьими лапками её головы и с ослепляющей болью пронзало кожу, с хрустом проходило сквозь череп, мучительно врывалось в мозг и беззастенчиво в нём ковырялось. Оно искало. Оно пытало её. Оно жаждало получить ответ на один вопрос. — Чего ты хочешь? Под её отчаянный визг наступали страшные силуэты. Не люди. Что-то угловатое, с торчащими острыми краями, со множеством конечностей. Похожее на насекомых. На самых страшных жуков, которых мог породить мрак. Огромные. Недобрые. Они наступали на неё. И она чувствовала, что для них являлась экспонатом. Бабочкой, в которую следует воткнуть иглу и пришпилить в коллекцию на стене. Она ощущала ту самую иглу, проходящую сквозь её мягкое тело. Утром Ада едва могла вспомнить сон. В беспамятстве шевелилось что-то тёмное, жуткое и до того отвратительное, что не появлялось желания копаться в кошмарах. Но не только память об ужасах ночи пропадала. Исчезали фрагменты памяти, которые она так стремилась сохранить. Каждое утро сам процесс воспоминаний вызывал физическое отвращение, словно она приближалась к чему-то страшному, а всё её существо рвалось в противоположную сторону. Кошмары растворяли прошлое, съедали её саму. Всё, чем она была и чем являлась. Именно тут остро ощущалось, насколько прошлое, память и мысли о нём создают личность. Каждое утро она плелась к жёлтому цветку, касалась рукой чёток со списком своих вопросов и методично припоминала каждый. Этот ритуал теперь повторялся снова и снова. Сонный мозг стряхивал паутину забвения и возвращался к работе. Всё начиналось с вопросов. Как долго она здесь?.. Что последнее помнит о Дискавери? Что на прощание ей сказал капитан? Что она видит в своих кошмарах? Почему нельзя отвечать на тот самый вопрос?

***

— Миром правят вечные вопросы, Ада-сан, ответы на которые мы ищем. Но именно здесь о них лучше забыть, — во время одной из прогулок говорил ей Мамору. — И если услышишь хоть один, то беги так далеко, как сможешь. Друг не задаст их тебе, а враг, способный подобраться так близко, чтобы прошептать их в твоё ушко, слишком силён. Его не победить. — Вы говорите загадками, Мори-сэнсэй. Что это за вопросы? — хмурилась она, сжимая пальцами бусины-вопросы. — Кто ты? Чего ты хочешь? Куда ты идёшь? Кому ты служишь? Кому доверяешь? Не отвечай на эти вопросы, не говори с тем, кто их задаёт. Но держи ухо востро! Она начала вязать шаль. Спустя месяц тренировок непослушного разума шифр из узелков врезался в её голову. Это была вторая ступень их выживания на Андромеде. Первыми — чётки. До третьей — вышивки — она ещё не доросла. Вопросы твоей жизни, ответы твоего сознания, твоя история и… что-то ныне неизвестное. Все шестеро молчали. Как бы она ни расспрашивала их поодиночке, ответ был один. — Когда до тебя дойдёт, сама поймёшь, что вышивать, Рыжуля! — уверенно заявлял ей Сирен. Преступник, разыскивающийся почти во всех системах ОФП и некоторых союзных. Талантливый парень, умеющий ненадолго облачаться в чужую внешность. Пару раз, чтобы развлечь Аду, он притворялся ею. Выглядело невероятно странно. Ада разумом понимала, что перед ней её точная копия, но некое внутреннее чувство ощущало фальшь. Как позже пояснил Сирен, это ощущение всегда возникает, когда оригинал видит копию. Почему — он и сам не знал. Зато когда притворялся кем-то из оставшейся пятёрки, она не могла заметить разницы. Скайнет помогал. Он не мог подключиться к местной системе из-за нескольких уровней защиты и жёсткого сегментирования всех участков Андромеды. Тюремный ИИ оказался слишком сложным для полного взлома. Таланты ограничивались некоторыми фокусами. Но друг помогал иначе. — Кроха, я с тобой. Если твой разум подведёт, я буду думать за нас двоих! — обещал он. В часы кружков он записывал высказывания каждого из их группы, чтобы впоследствии в случайном порядке транслировать то, что они друг другу говорили. Заставлял их напрягать память, припоминать все детали. Стал их суровым тренером, не позволяющим слабостей. В играх разума слабость подобна смерти. И всё же было что-то ещё. Ада не могла себе объяснить что именно, но она ощущала присутствие кого-то или чего-то. Виновника их всеобщего состояния. Где-то совсем близко. Незримый силуэт. Что-то приближающееся. — Скайнет, у меня есть шансы вернуться отсюда в своём уме? — как-то не выдержала она перед отбоем. — Скайнет обнадёживает: Кроха, где твой разум не справится, я вытащу нас обоих. — Повезло мне, что на тебя это место никак не влияет, — пробормотала она, растягиваясь на узкой койке, сопротивляясь сну. — Скайнет поправляет: влияние присутствует. Скайнет подвергается сканирующему излучению, а также неизвестной форме исследования, — вдруг заявил ИИ, заставив её встрепенуться. — А чего ты раньше не говорил? — Корректировка: слишком мало данных. Технология, изучающая Скайнет, не поддаётся определению. Неизвестная органотехнология. Ада подскочила на месте, не в силах теперь заставить себя лечь обратно на койку. После слов ИИ ей виделись страшные технологии, непонятные сканеры и изучение её, как лягушки на белом хирургическом столе. Сон от такого отбился напрочь. Больше хотелось выбраться из своей камеры и… да, бежать так далеко, как это только возможно. Но что делать, если бежать некуда? Вокруг тюрьма. Тюрьма-станция. Не в космос же убегать. А впрочем, порой сам бег важнее пункта назначения. — Скайнет, ты можешь открыть мою камеру? — шепнула она ему. — Поднеси ПИП к замку, Кроха, и смотри на мои чудеса! — хохотнул ИИ и через секунду выпустил её из камеры. — Сим-салабим, а ещё система тревоги теперь воспринимает тебя как часть персонала и не станет реагировать на твоё перемещение! Он явно напрашивался на похвалу. Впрочем, Ада и не собиралась удерживать все тёплые слова при себе. — Умничка! — шепнула она и бросилась бежать подальше от своей камеры по тёмным коридорам спящей станции. Условное ночное время уже началось и охрана разошлась по своим постам, практически не показываясь на пути. А когда показывались, их голоса звучали на десятки метров раньше, чем наступала необходимость от них прятаться. Ада понятия не имела, куда бежит и зачем. Она лишь чувствовала, что не может больше находиться в своей камере. Лучшим планом было бы найти способ не спать вовсе. Не спать вовсе целый год. Что останется от мозга при столь долгом недосыпании, можно будет щедро жертвовать науке. Ей самой ни мозг, ни тело уже не будут нужны. Мёртвым останки ни к чему. Скайнет шустро вскрывал все двери на её пути, позволяя бежать в любую сторону. Сначала Ада осмотрелась. В ночном полумраке станция-тюрьма выглядела чуть иначе. Только сейчас марсианка обратила внимание на серо-платиновые стены, контрастно окантованные красными перемычками, создавая почти образ ретро-футуризма, всё ещё модный кое-где в СССР. Все переходы, коридоры и отсеки, вместо привычной корабельной угловатости, радовали глаз плавными линиями. Вся станция от камер казалась гостеприимным круглым тоннелем, переходящим в тоннели поменьше. Но чем дальше шла Ада, тем больше становилось понятно, что уютной казалась только одна область станции. От центра архитектура менялась. Она была построена в форме огромного креста, с бесконечными коридорами, ведущими во все стороны. Это создавало ощущение того, что станция являлась ловушкой, из которой невозможно выбраться. Хотя кто сказал, что ощущения не отражали истину. Она направилась в сторону отсека для прогулок. Что-то первобытное внутреннее тянуло её ближе к живым растениям, чтобы попытаться скрыться среди них. От кого скрыться? Коридоры оставались тёмными и пустыми. Только запросто взламываемые замки стояли между ней и любым местом, в которое она могла пройти. — Скайнет, ты не замечаешь тут странностей? — напряглась она. — Или тебе не кажется странным отсутствие кое-чего, что мы должны заметить? — Скайнет отмечает: по нынешним нормативам колонии «Андромеда» охрана должна была встать на нашем пути уже пятнадцать раз. И только пять из них мы действительно избежали встречи, — отозвался ИИ. — Вот и я о том же. Охрана филонит? Из-за лени, безнаказанности… или страха? — нервно сглотнув, она продолжила свой путь. Теперь в голову начали лезть мысли, противоположные тем, что выгнали её из камеры. А что, если взаперти было безопаснее? Марсианка решительно стряхнула с себя постыдные страхи. Что бы тут ни скрывалось, она должна знать хоть что-то о враге. Коридор — поворот — коридор — поворот. Вот-вот должен был появиться этот тюремный сад… но где же он? Утром, будучи сомнамбулой, едва способной вспомнить собственное имя, Ада могла с закрытыми глазами дойти до отсека с растениями. Почему же сейчас ноги шли в правильную сторону, но все коридоры резко стали незнакомыми? Она растерянно остановилась, посмотрела по сторонам. Справа и слева уходили в темноту два совершенно незнакомых коридора, а вместо ожидаемого отсека с растениями её встретил тупик. Весь коридор справа был покрыт тонкими слоями льда, словно станцию кто-то или что-то заморозило. Но даже при такой неприятной атмосфере одна дверь выделялась на фоне: она была распахнута, словно кто-то только что проник на станцию. Проник? Откуда? Ада точно помнила, что стыковочные отсеки находились далеко. Слишком далеко от камер, чтобы она сама случайно приблудила к ним. Шурикова нервно выдохнула и дыхание белым тёплым паром заскользило вверх. Коридор слева и не думал замораживаться. Стены его были покрыты механическими манипуляторами-хваталками, которые выглядели, как живые существа, ползущие по поверхности. Эти хваталки издавали странные звуки и светились в темноте, создавая неприятное ощущение того, что станция обладает сознанием и своей волей. Она проходила здесь множество раз. Почему раньше не замечала? Разве можно случайно проглядеть морозилку и коридор, который сам кого хочешь полапает? Идти назад? Идти в холод и узнать, кто прибыл незваным гостем? Идти знакомиться с манипуляторами? — Скайнет, — шепнула она в ПИП, — где я? Ответа не последовало. ИИ молчал. Процессор на руке не подавал признаков жизни. Ада всё же выбрала повернуть назад. Теперь идея «погулять перед сном» стала казаться самой настоящей блажью. Что-то вокруг творилось не то. Коридор за спиной выглядел особенно тёмным. Где-то далеко впереди виднелись яркие блики света, которые создавали мрачные силуэты на стенах. Из темноты доносились странные шорохи и шумы, словно что-то пряталось в тени и следило за каждым её движением. Марсианка сглотнула и сделала было шаг назад. Но тень в коридоре в ответ шевельнулась, вынуждая отпрянуть. Теперь оттуда начали доноситься и нарастать странные шипящие звуки, которые вызывали ощущение, что вокруг скрываются опасные существа. Выбор сократился до холодильника и коридора с хваталками. Недолго думая, она выбрала первое. Холод не должен вцепиться в неё механическими манипуляторами. Тишина. Шаг — шаг — шаг. Тревожное дыхание. В ушах грохотал пульс. Коридор и не думал заканчиваться. Не собирался разветвляться. Не давал шанса выдохнуть. Скайнет молчал. Шипящие звуки нарастали. Но не только они. Теперь Ада отчётливо слышала их. Цок — цок — цок. Приглушённые шаги конечностей, которых явно было больше двух, а заканчивались они чем-то острым. Она попыталась спрятаться, но в прямом, как игла, коридоре с единственной открытой дверью, да и то далеко позади, это оказалось трудновыполнимым. Вдоль хребта пробежали мурашки. Долгие, мучительно ледяные, сковывающие всё тело холодом ужаса. Дышать становилось всё труднее. Что-то приближалось. Она пыталась бежать, уже окончательно не узнавая станцию. Цок — цок — цок. — Дада, — окликнул её знакомый голос. На этот раз где-то впереди, а не за плечом. Слабоволие толкало сжаться в комок и сидеть на месте. Вперёд — мучительно, назад — пугающе. «Они никуда не уйдут. Но можно справляться. Каждый день…» — напомнила она себе слова капитана и побежала вперёд. Лучше к Раечке. Она выбежала к большому иллюминатору, демонстрирующему ей планету За’ха’дум. Два разветвления направо и налево существовали в теории, но проходы к ним опутывала множеством слоёв странная чёрная паутина. Приближаться к ней было откровенно страшно. Она не просто опутывала всё пространство, она шевелилась, будто дышала. — Дада, посмотри! — вновь услышала марсианка у самого иллюминатора и поспешила подойти и увидеть. Звёздное пространство сначала не удивило. Всё та же знакомая и незнакомая одновременно чернота, разбавляемая точечными вспышками звёзд. На первый взгляд ничего нового. Вот только… Ада присмотрелась. Планета куда-то исчезла. Она всматривалась во мрак за иллюминатором, но никак не могла высмотреть молочно-жёлтый шар За’ха’дума. Что было очень уж подозрительно для станции, находящейся на орбите планеты. Её поверхность просто обязана была маячить перед глазами, занимая большую часть обозримого пространства. Где же?.. Космическая тьма шевельнулась, вызвав внутреннее содрогание. Внутренности обдало холодом. Дыхание замёрзло где-то в горле, когда глаз наконец разобрал, что именно он видел. Тьма снова шевельнулась и теперь стала окончательно различимой, ужасающей, отвратительной, противоестественной всему, что может выдержать разум…

***

Вспышка света заставила зажмуриться. Утро. Музыка, яркий свет и шорох отпирающейся двери камеры. Как всегда, в колонии-тюрьме. Что там по расписанию? Зарядка и завтрак? Пора подготовиться… Но в этот раз от кошмара она умудрилась подпрыгнуть и свалиться с койки. Слишком детальный. Слишком осязаемый и настолько пробирающий, что ледяной ужас до сих пор ощущался где-то на уровне позвоночника. Какой-то слишком реалистичный сон… Жаль, никак его не вспомнить. Перед жёлтым цветком в садовом отсеке она мысленно перебирала свои вопросы и ответы, сжимая в пальцах соответствующие бусины. Порой она меняла вопросы и ответы местами, поскольку последние были не столько ответами на конкретно поставленные вопросы, сколько историей о ней самой. Краткое изложение тридцати лет её жизни, которые во время создания вторых чёток она громко и чётко проговаривала в их кружке вязания. Так делали все они. Друг перед другом. Открыто и без секретов. Не то место, чтобы оставаться недоверчивыми друг к другу. Только бесконечное повторение своей истории снова и снова держало память под контролем. Ада поднялась на ноги. Голова начала работать в более привычном режиме, можно было начать новый день с пробежки по большому отсеку. Её уровню это хобби позволялось. Она было направилась в сторону края периметра, чтобы никому не мешать, как на всех стенах вспыхнули новостные голограммы. Излишне громкие и объёмные. Явно произошло нечто значимое. Ада пробежала почти полный круг, как уловила ушами знакомые названия и невольно остановилась, глядя уже на повтор новостей, сопровождающийся объёмными фигурами корабля, планетоида и кое-кого ещё. «…Дискавери в ходе героического противостояния смог предотвратить уничтожение планетоида Корван II. Нынешним героем войны вне всякого сомнения станет капитан Габриэль Лорка, не только спасший множество жизней сотрудников Федерации, но и не допустивший неизбежное поражение ОФП в войне с Империей Клингонов. Потеря Корвана II стала бы удручающим финалом… Федерация вечно будет помнить своих героев. Ныне известно, что если и есть надежда на победу в этой войне, то она зиждется на звездолёте Дискавери и его бесстрашном капитане…» Она замерла. В памяти что-то шевельнулось. Она совсем недавно вспоминала капитана. Но зачем? Нет, не капитана, а его слова. Но когда? С чего ей припоминать его науку на станции-тюрьме? Нет, его слова имели огромное значение для неё, но не годились для выживания на Андромеде, когда собственный разум активно пытался утонуть в беспамятстве. Так почему? Да ещё и с ощущением, что что-то неприятное происходило, пока она вспоминала. Что-то жуткое… промораживающее. Что-то противоестественное? Аду будто ошпарило кипятком и бросило в ледяную прорубь. Нет, она не догадалась, при каких условиях вспоминала капитана. Она поняла, что покидала свою камеру. Она искала… Она хотела спрятаться… где и от чего? От кого? И если уходила, то как вернулась? Ведь уходила? — Прошу прощения, сэр, как я оказалась в моей камере этим утром? — осторожно подошла она к одному из охранников. Уровень «А» позволял ей вступать в диалог и не получать в ответ грубость или удар по сопатке. — Вы вернулись в камеру до отбоя. При отбое всё запирается и отпирается к моменту подъёма, — ничуть не удивившись вопросу, ответил охранник. Создавалось стойкое ощущение, что она вновь стала впадающей в безумие заключённой. «Нет, так не пойдёт! — решительно отказалась от идеи собственного безумия Ада. — Попробуем иначе. Чуть радикальнее». — Я хочу признаться, что нарушила дисциплину Андромеды, — решительно заявила она и уже привлекла искреннее внимание охранника. Тот посмотрел на неё недовольно, насупив брови. Теперь взгляд его можно было назвать суровым. Даже без натяжки. Нарушение дисциплины тут не жаловали. — И как же вы нарушили дисциплину? — Я выходила ночью из камеры. После отбоя. И бродила, — честно ответила она. Охранник начал быстро набирать какие-то команды на своём ПИПе. Ада не боялась того, что последует. Пусть будет наказание. Пусть случится одиночка, какие-то последствия. Пусть даже с амнистией из-за этого будут проблемы. Главное другое — она точно будет знать, что покидала камеру. Ведь было не только это. Было что-то ещё. Что-то слишком страшное, что вспоминать физически больно. — Не смешно, заключённая Фогт, — процедил он. — Вы не покидали своей камеры ни разу с момента появления. Больше не пытайтесь играть в такие игры с охраной. — Но как же… — растерялась она, однако разговор на этом себя исчерпал. Полдня она не могла отделаться от ощущения, что сходит с ума. Тот кошмар был слишком выпуклым, слишком реальным. Всё было по-настоящему. Она даже вспоминала слова капитана, чтобы… чтобы… А дальше мрак. Никаких ответов. Только что-то, что она никак не могла вспомнить. И, по словам охранника, она всё выдумала? — Скайнет, — осенило её ближе к ужину. — Я покидала мою камеру? — Скайнет подтверждает: мы покидали камеру, следовали в предположительном направлении отсека для прогулок, ароматерапии и фитотерапии. Он уверенного механического голоса ей захотелось расплакаться, начать танцевать и поцеловать потрёпанный ПИП. — Я бы тебя сейчас расцеловала, — призналась она, — не будь ты… ну ты понял. Что произошло? Что ты зафиксировал? — Кроха, на половине пути произошёл сбой неизвестного типа. Весь маршрут до точки сбоя записан, затем отключение. Включение было во время подъёма. «Даже его вырубили…» До самого отбоя она крупица за крупицей пыталась восстановить события ночи. Через физическое неприятие, через весь ужас, через все преграды она двигалась чуть дальше к истине… Последним возвращённым фрагментом стал момент, когда она подошла к иллюминатору. А следом темнота. И ещё больше секретов. «Я что-то видела, и если я не могу доверять ни себе, ни даже моему ИИ… Надо повторить весь маршрут. Надо найти способ записать… зафиксировать… зарис…» — бились в её голове мысли. Сигнал отбоя погасил свет в камере. Для верности она отсчитала полчаса, чтобы охрана успела покинуть их уровень. Следом Скайнет играючи вскрыл замок…

***

Глаза боялись. Сознание рвалось на куски. Как же безумно хотелось просто лишиться всех чувств, позволить себе забыться. Никогда и ни за что не вспоминать. Жить в любой форме безумия, в каком прикажут забвении, но не видеть. Не чувствовать присутствия. Не осознавать, что на станции не люди хозяева. Но зубы безжалостно вспороли кожу на пальце. Кровь — сносные чернила, а раскрытая ладонь — вполне годный холст. За неимением альтернатив. Главное не мыть и никому не показывать… до поры. От ужаса содрогалось тело, пока она старательно переносила все заметные линии, чтобы общая картина оставалась узнаваемой. Крови не жалела. «Не смей терять сознание! Только не сейчас!» Руку она не показывала никому. Не мыла и ничем не накрывала. Кровь запеклась и неприятно стягивала кожу. Как одержимая, Ада смотрела на ладонь до подъёма, боясь забыть увиденный образ. Её кровавый рисунок едва ли можно было назвать идеальным или хотя бы схематически точным, но он был и доказывал, что она не сошла с ума. Доказывал ей самой, а на остальных плевать. До кружка по вышиванию она едва дотерпела. В отсек влетела одной из первых, нервно теребя шнурки с чётками. Вопросный получил ещё одну бусину. Чёрную. Что это было за иллюминатором? — Какой чудесный день, Рыжуля, — первым после неё в отсеке появился чуть хамоватый в своей манере Сирен. — Чудесный, — машинально повторила она, показала ему и всем вошедшим ладонь и сказала: — Я придумала, что буду вышивать. Вошедшие смотрели на неё, как учителя смотрят на ученика, который наконец сумел освоить базовую школьную программу. Лучше поздно, чем никогда. «Ну наконец-то» плескалось в глазах каждого. По очереди они показали ей свои полотна для вышивки с набросками. Стиль и исполнение разнились. Единой оставалась только картинка. Космический корабль, один взгляд на который вызывал самый грязный глубинный ужас, когда подсознание вопреки воле соглашается на всё, лишь бы не видеть, не замечать и не помнить. Чёрный, живой, думающий настолько громко, что мыслить рядом с ним физически больно. И как будто знакомый. — Их самоназвание состоит приблизительно из десяти тысяч звуков и труднопроизносимо, Ада-сан, — мрачно произнёс Мамору. — Для нас, младших рас, они известны под именем «Тени».