Скользкий лёд

Вот. Они сидят втроем и молчат.

Вокруг лишь тишина и пустота

с надлежащим ей безмолвием.

Все думают, что тишина лишь пустота.

Но на самом деле в ней тысячу звуков,

сотни тысяч эмоций,

миллионы несказанных фраз,

блуждающие мысли,

а в этих мыслях близкие нам люди.

Это как выслушивать приговор в суде. Ты стоишь и смирено ждешь решения. Руки трясутся, хотя ты уверен, что твоей вины нет. Но это не мешает страху царапать тебя изнутри. И неважно насколько ты невинен или виновен. Стоять на пьедестале Олимпиады чувствовалось так же. Анна будто ждала своего приговора. Гордо распрямившись, удерживая улыбку. Она ждала слов, который навсегда должны были что-то изменить в ее жизни. В какую сторону? Понятно станет лишь со временем. — Первое место — Анна Щербакова, — громко зазвучало на всю арену на иностранном. И захотелось проклясть свои знания английского. Лучше было бы вообще ничего не понимать. Какой-то разбитый взгляд устремился на Аню с правой стороны. Брюнетка чувствовала это, но ей было слишком страшно столкнуться с лесом ненависти этих самых глаз. Она так и не решилась повернуться. Лишь упорно смотрела вперед, на камеры и улыбалась, как ее учили. Приторно — идеально. Еще Аня знала, что где-то уже наверняка в отеле есть еще одна пара разбитых глаз. Наблюдала ли она за этим по телевизору или предпочла не смотреть, было непонятно. В любом случае она была разбита. И Аня чувствовала себя, как маленький ребенок среди всех этих осколков из чужих целей и мечтаний. За бортиком стояли тренеры, и у всех них тоже взгляды полностью опустошенные и сломленные. Они все просто невероятно хотели навсегда забыть эти дни. Дни, которые должны были стать самыми счастливыми. Дни, которые должны были принести триумф. Дни, которые теперь черным клеймом отпечатались в сознании. После цветочной церемонии, предстояла череда вопросов в Микст-Зоне. Поначалу чувство было будто язык прилип к небу, не удавалось выдавить ни слова. Комок плотно стоял в горле, не давая не единой мысли быть озвученной. А вопросы не кончались, перекрикивая один другой. Что бы Аня не ответила, вспомнить этого потом не удавалось. Будто говорила не она, о кто-то совсем другой. Возвращение в отель сопровождалось всеобщим волнением и тишиной. Саши с ними не было. И никто знать не знал, где она. Всеобщей паники при этом всём тоже не было. Тренеры выглядели спокойными, волонтеры не суетились, водитель автобуса пожал плечами, заводя мотор двигателя. Все будто находились в какой-то прострации. Никто ничего не понимал. Все двигались по четко выстроенному сценарию. И кто бы не придумал этот сценарий, он был тем еще психопатом. Потому что писать такое — настоящее доказательство безумия. Молчание сопровождало Аню вплоть до самого номера. Пустой взгляд коснулся комнаты её рыжеволосой соседки, которая так и не появилась. Одиночество начинало сводить с ума. Мысли в голове активно метались от одной к другой. Оптимистичных среди них почти не было. Вся эта серая мгла засасывала и убивала. Душ, сообщение в телефоне, поздравления… Все это происходило будто без ее участия. Аня что-то писала, кому-то отвечала, с кем-то говорила по телефону, но вместе с этим будто бы совсем не осознавала своих действий.

— Ты хоть рада?

— Не знаю.

Наверно да.

Я же должна быть рада.

Я ведь хотела этого.

Время близилось к двум, а Саша так и не возвращалась. Аня выбралась из своей кровати. Ступая по паркету, на цыпочках она добралась до номера Камилы. Два стука и в ответ звенящая тишина. Девушка прислонилось лбом к дереву двери, шепотом умоляя ей открыть. Ане было необходимо находиться в этот момент с кем-то, кто мог ее понять. Когда стало понятно, что ей не откроют, Аня развернулась, собираясь уйти. Но отошла она на слишком маленькое расстояние, чтобы не услышать тихого щелчка. Быстрый оборот, и янтарный взгляд уперся в карамельный. У Камилы были красные от слез глаза с блеском разбитых мечтаний. Аня подошла к ней, глядя с примесью сожаления и безграничной нежности. — Впустишь? — тихо и робко. Читая между строк: впустишь в свой разбитый мир? Впустишь в свои поломанные мечты? Впустишь в плачущее сердце? Камила колебалась всего секунду, после чего отошла в сторону, впуская. Аня шагнула за порог, чувствуя, как ответственность царапнуло горло. Ей доверились, она не имела права оплошать. Но как понять, что говорить? Как можно было узнать, что делать, если они оказались в такой ситуации впервые? Девушка ступала наугад. Вслепую. Прекрасно понимая, что любое неверное движение и без того шаткий мир Камилы руинами падёт под ногами. А руинов и без того было достаточно. В комнате было темно. Так же темно, как и в их сердцах, наверное. Разве в таком возрасте они должны были познать всю горечь жизни? Чемоданы стояли собранными в углу. Камила улетала уже завтра. За эти слова сейчас её обязательно поругала бы Яна, сказав, что технически завтра уже сегодня, поэтому и улетает Камила уже сегодня. Эта ненавязчивая мысль чуть успокоила. Подумать о чем-то отвлеченном полезно. Камила прошла в комнату следом, обойдя Аню и проигнорировав кровать, она уселась на холодный паркет, оперевшись спиной о стену. Щербакова сглотнула свою неуверенность, садясь рядом. — Как ты? — вопрос был глупый, но казалось правильный. С чего-то надо было начинать. Не зря же пришла. — Не лучше чем ты. Голос у Камилы был пропитан усталостью. Она была такой ощутимой, что казалось протяни руку и сможешь дотронуться. «Мне так жаль» — обожгло горло, оставаясь не высказанным камнем между ними. — Поздравляю с зол… — Не надо, — качнула головой Аня, жмурясь. Она потянулась к шеи. Завтра там будет висеть медаль. И она знала, что по своему весу она будет тяжелее кирпича, ведь ко всему прочему на ней будет груз вины, хотя вроде бы винить себя не в чем. Не она ставила оценки. Не она ошибалась. Не она сломала Камилу. И все же внутри бушевала вина. Она билась о стенки желудка, причиняя дискомфорт. Не тот дискомфорт, когда шарф колет горло, а дискомфорт, который до крови царапает тебя изнутри, а ты ничего не можешь сделать. Просто терпеть, желая, чтобы он побыстрее прошел. Камила замолкла, и недосказанность зависла над ними стальным лезвием, обещая обрушиться в любой момент. — Я не знаю, что мне надо говорить, потому что чтобы бы я не сказала это прозвучит абсурдно и несуразно, — Аня сокрушалась, желая просто заплакать от бессилия. — Ты… Ками, боже… Ты самый добрый и честный человек, которого я знаю. Ты прекрасна во всех своих проявлениях и пусть те, кто этого не понимают просто… — странно было, что будучи человеком, которого всегда хвалили за прекрасную речь, в самый нужный момент девушка не могла подобрать нужных слов. Они все казались недостаточными либо неправильными. — Они просто идиоты. Они не знают тебя. Не понимают, что тебе все это совершенно не нужно. Они не понимают, как упорно ты к этому шла. Они ничего не понимают. — Ань, — Камила уложила голову на плечо подруги, прекращая поток несвязных предложений. Ее рука в тьме комнаты отыскала руку Ани, сплетаясь в прочный замок, — давай помолчим. Щербакова хотела возразить. Горло саднило от всего не сказанного. Она хотела сказать о том, что ей жаль, что она совсем не об этом мечтала, думая об Олимпийских играх, что она готова была променять золото на совсем другой расклад, что она с радостью бы осталась в стороне… Но все это осталось лишь не озвученными мыслями. И девушка поняла, как многое на самом деле навсегда остается не высказанным. Как многое мы хотим сказать, но просто не можем подобрать слов или нам не хватает решительности. Завтра Камила улетит, и они больше не вернутся к этом разговору. Он останется в этих словах, что так и не сорвались с уст. Аня крепче сжала руку Камилы в своей, глядя на одинокую Луну сквозь стекло окон. /// Аня вернулась в номер ближе к рассвету. Дверь отчего-то была открыта, и внутрь закралось плохое ощущение. А уходила ли оно вообще? Девушка аккуратно толкнуло ручку, приоткрывая своему взору достаточно странную картину. Два волонтера что-то пытались объяснить Саше, в то время, как она сама из последних сил держалась чтобы не сорваться. Языковой барьер мешал ей, поэтому когда обычно Саша шла гулять по олимпийской деревне, то Щербакова всегда находилась рядом, чтобы в случае необходимости помочь с переводом. — Они говорят, что другой номер освободиться лишь после восьми, — перевела Аня, проигнорировав тупую боль, что въелась под кожу. Саша решила переехать. Решила переехать, зная, как тяжело Щербакова переносила одиночество. Что это если не конец? Саша перевела полный ненависти взгляд на Аню. С трудом подавив желание убежать отсюда подальше, брюнетка прошла вглубь номера. — Не лезь, — каждая буква кричала злостью. Волонтеры поспешили ретироваться, оставляя их двоих наедине. Хотелось крикнуть им вслед, чтобы они остались. Чтобы они просто постояли рядом, помогая предотвратить неизбежное. — Мы можем поговорить? — сама Аня не горела желанием выяснять отношения, ведь ночь с Камилой высосал все последние силы. И все же она чувствовала необходимость все обсудить до медальной церемонии. Странно, что остались силы что-то вообще чувствовать. — О чем? — губы Саши искривились в разбитой улыбке. Она все еще была в одежде произвольной программы. Аня подумала о том, насколько давно, или скорее недавно, она вернулась. — Где ты была? Я беспокоилась и тебе звонила раз десять. — Зачем? — Аня непонимающе нахмурилась. Видимо от усталости мозг уже отказывался функционировать. — Мы с тобой не подруги, чтобы ты обо мне беспокоилась, — внутри все сжалось от боли и понятие, что сейчас рушиться что-то очень ценное между ними. — Ты злишься, я понимаю… — Ни черта ты не понимаешь, — тут же оборвала ее рыжеволосая. — Ты знаешь, какого это расшибаться в лепешку, но ни разу так и не выиграть?! Делать все, что только возможно, но все равно оказываться на нижних ступенях. Аня проглотила все свои оправдания. Она давала Саше выговориться и выпустить весь гнев, пусть и этот гнев всё больше отдалял их друг от друга. — Я побила рекорды. Уйму рекордов, но все равно получила серебро. Серебро! А не сделай они всего этого с Камилой, то наверняка повторился бы пьедестал Европы. Каждый раз одной и тоже. Будто никто не видит всех моих стараний. Будто вся моя работа идет в никуда. Я устала. Я устала от всего этого, — слезы вновь потекли по бледным щекам, и Аня не сразу поняла, что не у одной Саши. Она и сама плакала. — Мне правда жаль. Я… — Не надо меня жалеть. И ничего говорить. Избавь меня от своего сочувствия, мне оно не требуется. Просто оставь меня в покое и не лезь ко мне. Саша развернулась, чтобы скрыться за стенами своей комнаты. Аня вновь почувствовала все эти слова, оставшиеся не сказанными. Они переполняли ее изнутри, царапая, заставляя болезненно морщиться. Ей хотелось бежать, но она оставалась смотреть своим невидящим взглядом в захлопнувшуюся за Сашей дверь. Ноги подкашивались, тело слабело, она добрела до своей кровати, рухнув в нее лицом вниз. Подушка пропитала ее соленые слезы. Стены выслушали ее тихие всхлипы. Память сохранила болезненное состояние. Олимпиада прошла для всех, они трое остались под ее завалами.