Май Мадригалей

      Иногда Долорес хотелось подойти к своей матери и спросить: «Почему ты назвала меня именно так?!» Maria de los Dolores — Мария Скорбящая — может, поэтому ей и выпал такой дар: слышать все, абсолютно все, даже если она этого не хотела?!       Она слышала, как Мариано сочинял стихи для Исабеллы, бормоча рифмы себе под нос и тихо наигрывая на типле, и ее собственное сердце обливалось кровью… Но на губах у нее всегда была неизменная улыбка. Она слышала, как люди обманывали друг друга, как шептали проклятья в спину того, кому только что мило улыбались, она слышала, как признавались в любви и каялись в грехах — и она абсолютно точно не хотела знать об этом! И это не говоря уже о некоторых аспектах жизни, которые тем более должны остаться в тайне от посторонних. Она даже на исповедь перестала приходить — не хотелось смотреть в глаза жителям Энканто. Чужие секреты переполняли ее, распирая изнутри, норовя прорваться в самый неподходящий момент — и почти все в Энканто считали ее сплетницей и болтушкой. Проклятье, да попробовали бы они сами пожить так!       Долорес была абсолютно счастлива, когда Касита развалилась — и впервые за долгое время она прибежала в церковь на исповедь. «Простите, падре, я согрешила — я рада тому, что наши дары исчезли» — прошептала она, и падре Флорес, спасибо ему за понимание, даже не стал ее упрекать. Лишь вздохнул: «Бедное дитя» и только.       Но когда дары вернулись… вместе с ними вернулось и тяжелое бремя, упавшее на ее плечи. Долорес хотелось слышать только Мариано, но она снова слышала всех в Энканто. Всех и абсолютно всё. Слышала — и чувствовала, как в сердце расползается ужас. Она поглядывала на свою prima Мирабель и своего tío Бруно — чей секрет она хранила целых десять лет, хоть порой ей и хотелось закричать во весь голос: «Он не ушел, он не бросил вас и не умер, он здесь, да как же вы не слышите его плач по ночам, почему вы не слышите, как он каждый день сражается за свою жизнь сам с собой, да почему же вы ничего не хотите услышать?!». Она смотрела на них и видела — слышала — то, что они еще сами не осознавали. То, что никто в семье — их прекрасной, волшебной, слепой семье не хотел замечать.       Было раннее утро, когда Долорес вошла в церковь, подходя к статуе девы Марии. Ее вытесал из дерева папа Феликса, и за минувшие годы ее лик слегка стерся, меняя черты. А еще из-за танцующих огоньков свечей сейчас дева Мария была похожа на tía Джульетту. Но если сощуриться, то на абуэлу. А если еще приглядеться… то на Мирабель.       «Пожалуйста, Госпожа наша Гваделупская, не дай им совершить этот грех, — молила Долорес, крепко прижимая ладони к ушам. — Пожалуйста, убереги моего tío и мою prima от этого… А если они все-таки согрешат… то пожалуйста, дева наша, Матерь Божья, пусть не я буду той, кто откроет глаза нашей семье. Пусть на моих устах будет печать молчания, прошу тебя, пусть я оглохну или онемею, пожалуйста, я не хочу быть той, кто первой бросит в них камень!»       Она вернулась домой, слыша биение двух сердец в унисон — и для нее он звучал погребальным колоколом. На кухне tío Бруно и Мирабель расставляли тарелки для завтрака, и Долорес с тоскливой обреченностью заметила, как Мирабель осторожно погладила краешек тарелки Бруно.       Это еще одна тайна, про которую ей придется молчать. Еще один чужой грех, который она сохранит в своем сердце.