Май Мадригалей

      В Энканто каждый знал, что грядет помолвка Джульетты Мадригаль и Энрике Альвареса. Об этом так старательно не говорили, чтобы не сглазить, что, наверное, даже камни были в курсе. Жители молчаливо одобряли такой союз: что и говорить, Джульетта Мадригаль была завидной невестой — она была красавицей, обладала ласковым и покладистым нравом, в отличие от своей неугомонной сестрицы, которая могла и молнией шарахнуть, и, конечно, обладала даром. Дар Джульетты был самым важным и нужным для общины, а значит, она и достойна самого лучшего жениха, каким был Энрике. Сильный, широкоплечий, мускулистый сын кузнеца был, наверное, вторым по важности в Энканто. Если погнется лезвие лопаты, к кому пойдешь? К сеньору Альваресу и его сыну. Подковать лошадь? И снова Альварес. В общем, все в Энканто были уверены, что это лучший союз из всех возможных.       Все, кроме Агустина Рохаса.       Он был влюблен в Джульетту так давно, что и сам не помнил, когда это началось. Кажется, с самого начала мира, где-то на древних скрижалях в какой-нибудь пещере было высечено: «Агустин Рохас будет любить Джульетту Мадригаль до скончания века». Вот только Агустин прекрасно понимал, что по сравнению с Энрике его шансы стремятся к нулю. Во-первых, и это было самым главным, Рохасы были чужаками. Нет, они пришли в Энканто через полгода после того, как построили город, и Агустин родился уже здесь, но для жителей общины их семья все равно была «этими, новенькими». Во-вторых, Агустин носил очки, он был слишком худым и слабым — опять же, по сравнению с Энрике. Мама всегда говорила, что у него «руки музыканта» — и да, Агустину нравилось играть на пианино, но много ли пользы городу приносит это занятие? Посади десяток обезьян за пианино, и рано или поздно они смогут наиграть что-то близкое к музыке. Так что Агустин пытался смириться с тем, что его любовь всегда будет безответной и ему придется наблюдать за тем, как Джульетта выходит замуж за другого, как у них появляются дети… и, черт побери, Альма Мадригаль даже поинтересовалась, не сможет ли Агустин сыграть на пианино «на чьей-нибудь свадьбе, если вдруг такая произойдет». И он конечно же согласился, в глубине души ругая себя за нерешительность.       Даже его собственная мама, каким-то образом узнавшая про эту влюбленность, только качала головой и советовала забыть про Джульетту. Альма никогда не одобрит этот брак, говорила мать, и была права. Стать членом семьи Мадригаль не каждый достоин. Уж скольким парням донья Альма явно указывала на дверь, стоило им появиться на пороге Каситы, да и своему единственному сыну искала невесту не менее придирчиво. Так что, наверное, действительно стоило выкинуть бесплодные мечты из головы и заняться делом. Дрова сами себя не наколют.       И конечно, он не был бы собой, если бы не уронил себе на ногу полено. Постанывая (очень тихо) и ругаясь (еще тише), Агустин похромал на площадь, где с самого утра стоял прилавок сеньориты Мадригаль. Джульетта даже не удивилась, увидев его, и только улыбнулась, протягивая эмпанаду.       — Ты сегодня поздно, — заметила она, перегнувшись через прилавок и с сочувствием глядя на его ногу. — Уронил котелок?       — Полено, — Агустин неловко пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается тепло. Да, конечно, Пепа Мадригаль управляла погодой во всем Энканто, но Джульетта Мадригаль управляла погодой Агустина Рохаса. Если она улыбалась — ему сияло солнце даже в самый дождливый час, а если она была чем-то расстроена, то светлый день для него был мрачнее тучи.       — Ну, хорошо, что у меня есть волшебный дар, — Джульетта выпрямилась заправляя прядь волос за ухо. — Может, посидишь рядом… пока нога не пройдет?       Агустин уселся на перевернутый ящик, понимая, что надо завести разговор о погоде, или об урожае, или о… о чем угодно, но только не таращиться на нее с обожанием и восхищением, ведь Джульетта чужая невеста. «Пока еще не невеста» — возразил ему внутренний голос.       — Так, значит… ты и Энрике, вы ведь скоро… — Агустин кашлянул. Кажется, это был не самый удачный выбор темы, потому что Джульетта моментально поскучнела. Солнце на его личном небосводе заволокло облаками.       — Мама считает, что он очень… хороший молодой человек, — Джульетта бездумно перекладывала арепы на блюде. — И что из него получится хороший муж для меня. И он согласен перейти в нашу семью и взять нашу фамилию.       Агустин поерзал, чувствуя, как начинает потрескивать ящик.       — Но… он ведь тебе… Ты его… — Агустин замолчал, когда Джульетта снова взглянула на него.       — Знаешь, я иногда мечтаю поспать подольше. Просто вот… намного, намного подольше. До восьми утра. Или даже до девяти. И не подходить к печи целый день. Но есть вещи, которые тебе хочется делать… и есть вещи, которые ты должна делать, — закончила она, выстраивая башенку из ареп и окружая ее эмпанадами.       — Джулита! Ты сегодня необычайно прекрасна, — Энрике подошел к прилавку, ненавязчиво заслоняя ее от Агустина. — Что за девушка, на ногах с самого раннего утра — и всё делает для города.       — Спасибо, Энрике. Ты поранился?       — Кто, я? Да вот еще, я же не какой-нибудь там… — Энрике многозначительно примолк, и Агустин стиснул челюсти, сдерживая ругательства. — Я просто решил навестить самую распрекрасную девушку во всем Энканто. Скоро сиеста, давай помогу отнести пустые тарелки домой?       — Я хотела попросить Агустина, ведь у тебя столько работы… — Джульетта переступила с ноги на ногу, и Энрике махнул рукой.       — Я со всеми своими делами уже расправился, а наш Тин… половину тарелок разобьет, ты же знаешь.       — Я не разобью!.. — Агустин поспешно вскочил на ноги, и Джульетта, закатив глаза к небу, всплеснула руками.       — Вы еще подеритесь мне тут! Знаете, что? — она сунула Энрике блюдо с оставшимися арепами и эмпанадами, Агустину — пустые тарелки, и качнула головой в сторону Каситы. — Вы мне оба поможете.       На пороге дома Джульетта с ними вежливо — но очень твердо — распрощалась, и Агустин оказался нос к носу с Энрике.       — Вот что, Тин. Ты парень неплохой, опять же, на этой вашей пианине играешь хорошо. Просто не лезь к моей будущей невесте, хорошо? — Энрике дружелюбно похлопал его по спине, чуть не выбив легкие. — Джулита девушка приличная и воспитанная, поэтому и не гонит тебя. А я вот могу и прогнать.       — Ты ее не достоин, — Агустин сжал пальцы в кулак, в глубине души надеясь, что хотя бы очки уцелеют. Энрике беззлобно хохотнул.       — Ну, а вот донья Альма считает иначе. Так что давай, иди отсюда. А то солнце голову напечет, ноги заплетутся — так и шею свернуть можно. А моя Джулита мертвых не воскрешает.       Агустин фыркнул, поворачиваясь спиной и чеканя шаг. «Его» Джулита, тьфу! Взъерошенный и сердитый, он вернулся домой и покосился на дрова. Ну да, сам виноват — теперь и правда придется работать по жаре. Очень скоро рубашка стала мокрой от пота, и Агустин разделся до пояса. Злость внутри подстегивала, и он работал, не чувствуя усталости и не обращая внимания ни на что вокруг, и поэтому, когда кто-то нетерпеливо окликнул его, Агустин чуть не уронил топор.       — Агустин, черт бы тебя… Уже третий раз зову, — он поднял голову и уставился на Бруно Мадригаля. «Чокнутого Бруно Мадригаля», как еще иногда его называли в городе — но только шепотом и с оглядкой. Несмотря на жару, младший из тройняшек был в руане, наброшенной на голову. В руках он сжимал зеленую пластину, и Агустин, выдохнув, вытер пот со лба.       — Ну давай, валяй, — отрывисто сказал он, выпрямляясь. — Это же та часть, где ты говоришь, что-то вроде: «Если ты опять сунешься к моей сестре, я тебя прокляну» и все такое?       Бруно хмыкнул и перебрался через забор. Точнее сказать, лихо перепрыгнул, даже не запутавшись в руане и не уронив свое видение — Агустин даже немного позавидовал ему, сам он бы точно свалился.       — Знаешь, если кто-то обидит Летту, то ей достаточно просто ничего не готовить, и все обидчики скончаются сами. Некоторые даже в страшных муках, — Бруно покосился на топор, который все еще сжимал Агустин, и кашлянул. — Ты не положишь, нет?.. В общем, держи.       Агустин, положив топор, взял видение и тут же зарычал от злости. Ох, ну конечно: на зеленой пластине были Джульетта и Энрике, а рядом с ними стояли еще два силуэта, чуть пониже ростом — наверное, их дети.       — Да я понял уже, понял, что не быть мне с твоей сестрой! — Агустин хотел швырнуть видение, но Бруно перехватил его запястье — Агустин удивился, насколько сильной была его хватка, хотя по виду и не скажешь.       — А теперь поверни мое видение. Просто, чуть-чуть наклони, — Бруно отбросил капюшон руаны, выжидательно глядя на него, и Агустин, пожав плечами наклонил пластину… и чуть не выронил ее, хорошо, что Бруно успел подхватить. Там были они: Джульетта, Агустин… и их дети. Целых трое! Придушив неуместную сейчас гордость «У меня будет трое детей, а у Энрике только двое, ха!», Агустин уставился на Бруно.       — Как… как это вообще понимать? Как это возможно?       — Будущее — это не что-то незыблемое. Всегда есть вероятность. Иногда она крошечная, а иногда — нет. Есть вероятность, что мужем моей сестры станешь ты. — Бруно, убедившись что он крепко держит пластину, разжал пальцы и вскинул голову, недовольно глянув на солнце. — Пошли куда-нибудь в тень, а?       Они перебрались в раскидистые кусты за домом. Агустин, быстро забежав домой и переодевшись, сидел на траве, наклоняя видение в разные стороны. Раз: они семья. Два: Джульетта вместе с Энрике. И опять. И снова.       — Вся беда Летты в том, что она привыкла слушать маму. А мама всегда точно знает, как будет хорошо, — Бруно сорвал травинку, надкусил ее и, скривившись, бросил на землю.       — А ты что, не слушаешь?..       — Слушаю. Только я еще и вижу гораздо больше, чем другие, — Бруно постучал кончиком пальца по видению. — А еще у Джульетты дар, без которого мы бы все пропали. Да, Пепита может вызывать ураган, если над ней неудачно подшутить в Те Самые Дни, я могу предсказать падеж скота… Но именно Летта может все исправить. Ты не поверишь, скольких младенцев она спасла, просто дав им чайную ложку козьего молока пополам с водой, а ведь я видел в своих видениях, как их хоронят. И когда она варила лимонад для коз… — Бруно замолчал. — Она привыкла жить для города. И за Энрике она согласна выйти, потому что этого ожидает весь город. Потому что у идеальной девушки должен быть идеальный муж.       — Так я в это понятие никак не вписываюсь. — Агустин снова повернул пластину, глядя на самодовольную рожу Энрике. — Я постоянно что-нибудь роняю, калечусь… Но ты не думай, я люблю твою сестру не потому, что она меня может исцелить! — быстро добавил он, и Бруно махнул рукой.       — Если бы ты в ней видел только источник лечебных ареп, я бы с тобой сейчас не говорил. В общем… я дал тебе предсказание. И только от тебя зависит, какое именно будущее настанет.       Бруно поднялся с травы и отряхнул руану. Агустин снова взглянул на видение, любуясь повзрослевшей Джульеттой. Если он постарается, если он решится, то это будет у него: возможность видеть ее каждый день, засыпать и просыпаться рядом на одной постели, баюкать на руках их детей…       — Почему ты вообще решил мне это показать? — Агустин не слишком рассчитывал на ответ, и Бруно его не разочаровал.       — Я же чокнутый Бруно Мадригаль. Это все объясняет, — он подмигнул ему, выбираясь из кустов и шипя ругательства, когда полы руаны цеплялись за ветки. Агустин посидел еще немного, набираясь решимости, и вернулся домой. Завтра… Завтра он пойдет к донье Альме, и будь что будет. Но сдаваться и опускать руки он точно не станет, не сейчас, не после того как увидел, что у них с Джульеттой может быть общее будущее! Но это будет завтра, а сегодня еще оставался вечер — и вечерние танцы, на которых Агустина всегда встречали с распростертыми объятиями. Может, десять обезьян однажды и смогут набренчать что-нибудь мелодичное, но пока что он был единственным в Энканто, кто умел играть на пианино.       На площади уже собрались молодые парни и девушки, вплетаясь в шум людских голосом лилась мелодия аккордеона, кто-то настраивал типле… Агустину замахали руками и он пробрался к пианино, привычно хрустнув пальцами, прежде чем заиграть. Простенький, веселый мотив для вечерних танцев… Агустин негромко мурлыкал в такт музыке, изредка поглядывая по сторонам… и нахмурился, заметив взгляд, которым Энрике проводил Паулу Ромеро. Обернувшись к своим приятелям, Энрике очертил ладонями что-то волнообразное и многозначительно похлопал себя по руке, согнув ее в локте. Раздался хохот и одобрительный свист, и Агустин, доиграв, слез со стула, подходя к Энрике.       — О, Тин. Отличный мотивчик, на нашей с Джулитой свадьбе сыграешь что-нибудь такое? — Энрике беззлобно ткнул его локтем под ребра, и Агустин хватанул воздух ртом.       — Ты смотришь на других девушек, — сердито сказал он, распрямившись, и Энрике недоумевающе глянул на него.       — Ну да. И что? Смотреть никто не запрещает.       — Но ты же… ты же собираешься жениться на Джульетте, — Агустин сжал пальцы в кулак. Энрике снисходительно вздохнул и приобнял его за плечи.       — Ох, Тино-Тино, сразу видно, что ты еще совсем малыш. Настоящие мужчины, — Энрике многозначительно кивнул на своих приятелей, — знают, что от того, что ты посмотришь на чужие… бунуэльо, скажем так, домашние бунуэльо не станут хуже. И даже если перехватишь кусочек на стороне, никто в обиде не будет. Главное, чтобы то, что мое, никто чужой не трогал, — добавил он, сжав пальцы у него на плече.       Агустин вывернулся из-под его руки.       — Что значит, «твое»? — он вскинул голову, молясь, чтобы очки не съехали в самый неподходящий момент. Энрике прищурился — вокруг них сам собой образовался круг из зрителей, рассчитывающих на драку.       — А то и значит. У мужчин есть потребности, это все знают. А жены должны быть покладистыми и верными. Вот как моя Джулита.       — Она не твоя, — Агустин вдруг понял, что ему плевать и на очки, и на свои музыкальные, чтоб их, руки, которые сейчас даже зачесались от жгучего желания расквасить этому самодовольному… Энрике… нос.       — А донья Альма говорит…       — А саму Джульетту ты спросил? — рявкнул Агустин, и стало тихо. Энрике, сплюнув, размахнулся и вдруг подпрыгнул, издав тонкий и совсем негрозный визг. За его спиной стоял Бруно. Он был гораздо ниже, чем Энрике, и был худым, словно прутик, но сейчас держал его за запястье, не давая даже шевельнуться.       — Если ты сделаешь ему больно, то пожалеешь об этом, — спокойно и почти дружелюбно сообщил Бруно, отпуская руку. — Ты же знаешь, я вижу будущее. Так вот, Энрике. В твоем будущем я вижу очень много бунуэльо. И очень много… боли.       — Катись отсюда, ты чокнутый… — Энрике толкнул Бруно и тот сделал пару шагов назад, с невольной гримасой растирая грудь.       — Альварес! — вопль расколол тишину, нависшую над площадью, и сквозь толпу пронеслась взбешенная Джульетта, крепко сжимая в руках миску с тестом. — Ты, наглый, самодовольный, мерзкий… слизняк! Не смей обижать моего брата!       Она нахлобучила миску ему на голову и звучно хлопнула по ней ладонью. По плечам Энрике расползлось тесто и в толпе раздались редкие смешки. Джульетта, тяжело дыша, дернула завязки фартука и отшвырнула его на землю.       — Завтра — никакой готовки. И я буду спать! И свадьбы… НЕ БУДЕТ! — она топнула ногой и вдруг разом, словно потеряв запал, притихла. Бруно подошел к ней и, приобняв за плечи, отвел в сторону.       — Тин, может, сыграешь что-нибудь, чтобы отвлечься? — беззаботным голосом спросил он, и Агустин ошалело кивнул. В Энканто все привыкли к взрывному характеру Пепы, но вот такая выходка от Джульетты… Агустин посмотрел на Энрике, отплевывавшегося от теста, на валяющийся на земле фартук, и понял, что влюбился в Джульетту еще сильнее.       Когда он вернулся домой, то увидел, что предсказание, которое ему дал Бруно, изменилось: там больше не было Энрике. Были только Агустин, Джульетта и их трое детей. И пусть ему понадобилось почти четыре года, чтобы донья Альма дала свое согласие на их брак, Агустин ни разу не усомнился в своем выборе. И глядя на Джульетту под белой фатой твердо знал — он самый везучий человек на свете, и он сделает все, чтобы его жена всегда была счастлива… и могла выспаться.