Май Мадригалей

      Он никогда не думал о том, что у него будут свои дети. Сначала было рано — да кто из парней лет в двадцать всерьез задумывается о детях? А потом не хотелось, чтобы сын или дочь росли под сенью его репутации: «Дитя проклятого Бруно», кому такого пожелаешь?.. Когда у сестер родились девочки, все то, что копилось в душе Бруно, нашло выход: он нянчился с Исой и Лолой, пел им колыбельные, учил есть с помощью ложки, вызывая понимающе-умиленные улыбки у сестер и немного ревнивые взгляды у их отцов. Потом была Луиса, следом — Камило и Мирабель…       Мирабель.       Бруно думал, что уже распрощался с чувством вины за свою любовь, но оно вновь вернулось, вместе с далекими страхами. Что будет ждать их ребенка? Дитя запретной любви, дитя проклятого Бруно — как к нему или к ней будут относится в Энканто?! Эти мысли не отпускали его ни на секунду, и если днем удавалось отогнать их с помощью соли (Мирабель со смехом просила его сыпать соль не абы куда, а ей в тарелку, чтобы совместить приятное с полезным), то по ночам они наваливались на него с утроенной силой. Вместо того, чтобы вертеться в постели без сна, Бруно спускался вниз, и там, сидя напротив семейного гобелена, со страхом и надеждой смотрел на тонкий побег, протянувшийся от их портретов.       В одну из таких ночей его уединение было нарушено. Джульетта, спустившаяся вниз, искоса глянула на него, подозрительно прищурившись:       — Мигрень?       — Нет. Просто… мысли, — Бруно отвел глаза в сторону, и сестра с нажимом повторила:       — У тебя точно ничего не болит? Или мне пора брать половник? — и Бруно слабо улыбнулся. В первые месяцы, когда они вернулись в Энканто, он старался не есть еду, приготовленную Джульеттой, чувствуя, что не имеет на это права. Все закончилось когда он, простыв, распугивал всех домочадцев своим кашлем, упрямо отказываясь съесть даже кусочек арепы. «Само пройдет через неделю!» — сипло твердил он. В тот раз он тоже сидел ночью на кухне, чтобы не будить Мирабель своим кашлем, который никак не желал стихать. Джульетта спустилась вниз среди ночи, набросив халат поверх ночной рубашки, и, демонстративно не глядя в его сторону, подошла к полкам. Бруно следил за тем, как сестра смешивала травы, добавляя в них капельку лайма и мелко кроша панелу, а затем, прогрев отвар на печи, перелила его в высокий стакан и поставила перед ним.       — И даже не вздумай сейчас ляпнуть, что само пройдет, — сердито сказала она. — Хватит нервировать свою жену и мою дочь.       Бруно попытался возразить, но снова раскашлялся. Махнув рукой, он взял стакан и отпил — на вкус жидкость была горько-сладкой, с ощутимой кислинкой, но кашель моментально прошел, а из груди пропало ощущение битого стекла.       — Джульетта… я не хотел, — он поставил стакан на стол, глядя на светло-коричневый отвар.       — Никто не хотел, но… — Джульетта, сложив руки на груди, стояла над ним, сурово сдвинув брови, и Бруно поспешно сделал еще один глоток. — Скажи, ты считаешь мою дочь глупой?       — Что?!       — Беспечной? Легкомысленной?       — Я никогда не…       — Ты понимаешь, что она могла выбрать любого в нашей общине?       — Да, я…       — Цыц! Она могла выбрать любого, но выбрала тебя. А так как я знаю, что моя девочка никогда бы не влюбилась в плохого и недостойного человека, то будь добр, не разочаровывай ее и меня, — Джульетта, потянувшись, отвесила ему символический подзатыльник — хотя, это скорее было похоже на то, что она его погладила по голове. — Прекращай, Бруно. Иначе в следующий раз я огрею тебя половником, и поверь, сдерживаться не стану.       Он несмело улыбнулся, допивая отвар и, скомкано попрощавшись, вернулся в их комнату. Мирабель, не просыпаясь, подкатилась к нему под бок, утыкаясь лицом между лопаток, и он замер от ощущения счастья и тепла, пробившихся изнутри.       Все это промелькнуло в памяти за долю секунды, и Бруно уже решительнее покачал головой.       — Абсолютно точно. Просто я… я боюсь. Что, если я что-то сделаю не так? Если я окажусь никудышным отцом? Если к ребенку будут относится плохо, потому что мы, я и Мирабель… — он замолчал. Джульетта, вздохнув, села напротив.       — Знаешь, в другой ситуации я бы тебе сказала поговорить с Агустином, но он до сих пор скрипит зубами, когда видит, как вы обнимаетесь. Просто… насчет того, какой из тебя отец — можешь даже не сомневаться. Ты вспомни, когда родилась Исабелла, а потом и Долорес — ты ни на секунду не хотел с ними расставаться. Ходил с ними гордый, как будто это твои дети, а мы с Пепой так, рядышком постояли. А насчет всего остального… Неужели ты дашь в обиду свое дитя?       — Нет, — Бруно медленно поднял голову. Когда-то он поклялся, что станет черной дырой, чтобы защитить Мирабель, что уж говорить о ребенке? Джульетта кивнула ему со странной, немного печальной улыбкой на губах.       — Однажды Тин с Исабеллой пошли гулять. Она только недавно получила свой дар, помнишь?.. Ты тогда остался дома, помогал мне с Луисой.       — Я помню, — Бруно нахмурился. Кажется, тогда были…       — Пчелы. Иса вырастила столько цветов, что на них налетели пчелы. Тин сорвал с себя пиджак, замотал нашу девочку и помчался домой. Он был весь искусан, а на Исабелле — ни пятнышка. Вечером она мне с восторгом говорила, что ее папа — настоящий герой, который ничего не боится и храбрее всех в Энканто. В глазах ребенка родители — это божества, Бруно. Помни об этом.       Она поднялась со стула и, поколебавшись, легко провела ладонью по его плечу. И этот жест отогнал тревожные мысли куда лучше, чем соль и стук по дереву.

***

      То, что София была папиной дочкой, было понятно практически с рождения. Иногда Мирабель ловила себя на мысли, что ей немного обидно, но с другой стороны, плюсы в том, что дочь почти все время висит на своем папе, тоже были. Отдав дочь гордому и счастливому Бруно, Мирабель с довольным вздохом уселась на диванчик. Касита заботливо помахала на нее ставнями, принося прохладу, и Мирабель благодарно погладила стену. Прикрыв глаза, она прислушивалась к привычному шуму их семьи: воплям и смеху близняшек и Паблито во дворе, к аппетитному шипению и побулькиванию из кухни, к далекому шуму дождя — наверное, tía Пепа пересматривала альбом с семейными фотографиями… В нос ударил легкий аромат цветов, и Мирабель приоткрыла один глаз.       — Привет. Наслаждаешься отдыхом? — Иса уселась рядом, держа в руках небольшой горшок с… чем-то кактусообразным. Мирабель не взялась бы угадать, как называлось это растение, но пахло оно потрясающе. — У меня новое открытие.       — И какое? — Мирабель выпрямилась, с любопытством глядя на сестру. Исабелла с гордостью протянула горшочек.       — Вот. Он очищает воздух. Я уже проверила, если поставить его на кухне, то никаких посторонних запахов не будет. Теоретически, если их посадить вдоль оживленной трассы, то и выхлопные газы он будет ловить. Надо поехать в Боготу, наш отдел УПОВ будет счастлив.       — И как ты его назвала? Учти, если опять что-то связанное с нашими именами…       — Нет, на этот раз, я решила использовать свое. Chabela limpieza.       Мирабель кашлянула, пыталась сдержать смех, но Иса все равно притворно нахмурилась, подтолкнув ее локтем.       — Исабелла Очищающая. Гениально. Ты решила увековечить всю нашу семью в цветах?       — Отличная память, между прочим, и никакого вреда для природы, — сварливо отозвалась Исабелла. Они посидели вдвоем еще пару минут, разглядывая нежно-лиловый кактус, покрытый крохотными синими цветами, после чего Исабелла вернулась в свою комнату к другим растениям. Мирабель не могла не восхищаться сестрой — та, которая когда-то была просто цветочной принцессой и сеньоритой Совершенством, бесследно пропала, выпуская на волю новую Исабеллу, использующую свой дар действительно в полную силу.       Глянув на тени, протянувшиеся в патио, Мирабель поднялась с дивана — стоило позвать Бруно и Софию, пока не стало совсем жарко. Выйдя из дома, она спокойным шагом двинулась по дороге, отвечая на вежливые кивки. Воля Альмы, что именно Мирабель должна стать главой семьи в новом поколении, не всем пришлась по вкусу, но авторитет доньи Мадригаль сохранялся даже после ее смерти. Еще издали заметив знакомую фигуру в зеленой руане, Мирабель чуть ускорилась и остановилась, увидев рядом с Бруно другого человека. Сеньор Рамирес что-то негромко ему говорил, сжимая и разжимая кулаки, а Бруно, чуть склонив голову на бок, слушал его с самой благожелательной улыбкой на лице, поглаживая безмятежно спящую Софию у себя на руках.       — И нечего тут ходить! — донеслось до Мирабель, и она, отмерев, двинулась вперед, чувствуя разгоравшуюся внутри злость.       — Ты думаешь, что никто об этом не знает, — вдруг сказал Бруно, и Рамирес застыл, глядя на него выпученными глазами. — Ты уверен, что все обставил так, как надо. Но я знаю. Я видел. И если ты или твои дружки еще раз хоть слово скажете о Мирабель или о моем ребенке, я превращу вас в изгоев.       Мирабель растерянно остановилась. Она знала, что Бруно может казаться обманчиво мягким, почти беззащитным, но внутри у него был несгибаемый стержень, а в груди билось сердце льва, когда дело касалось семьи. Бруно стоял без капюшона, делающего его бесстрашным Эрнандо, пристально глядя глаза в глаза на Рамиреса, и тот, словно съежившись, сделал шаг назад. Заметив Мирабель, он и вовсе попятился, буркнув что-то себе под нос, и спешно скрылся за поворотом дома.       — А мы уже домой собрались, — Бруно обернулся к ней с все той же безмятежной улыбкой на губах, но Мирабель видела, насколько темные у него глаза — словно провалы в космос. Он моргнул, снова становясь тем Бруно, которого она знала, которого любила, и шагнул к ней. София недовольно заворчала у него на руках, но притихла, когда Мирабель погладила ее по голове.       — Она без ума от историй про тебя, — шепотом сказал Бруно. — Это полностью твоя дочь.       — А вот мне кажется, что это полностью твоя дочь. И какие истории, ей только полгода, — Мирабель потерлась щекой о его плечо и, вскинув голову, потянулась к губам. Бруно тихо рассмеялся.       — На нас смотрят дети, mi corazón.       Мирабель с улыбкой опустила голову, глядя в глаза своей дочери, сияющие ярче любых созвездий в мире.

***

      В день накануне пятилетия Софии Мирабель поняла, что ее tía Пепа, в принципе, еще очень хорошо держалась перед церемонией Антонио. У нее самой все валилось из рук, и если бы она управляла погодой, сейчас Энканто бы вовсе смело ураганом с лица земли. Мирабель предстояло провести церемонию собственной дочери, и самое время было вспомнить про абуэлу… Хотя, тогда Альма ведь не знала, что именно будет даровано ее детям. Мирабель прерывисто вздохнула, вытирая вспотевшие ладони о юбку. Золотая дверь сияла в стене вот уже целых полгода, и каждое утро София подбегала к нему, разглядывая переливы света с азартом и любопытством, а сама Мирабель иногда просыпалась по ночам от кошмара, в котором дверь ее дочери рассыпалась на глазах у всего города, а по стенам снова и снова расползались трещины…       — Так, флажки принес, петарды привез, Камило дурачится с младшенькими, и у нас есть полчаса, чтобы развесить фонарики, не боясь наступить на детей у нас под ногами, — Бруно тронул ее за локоть, и Мирабель порывисто обернулась к нему. Его волосы уже были больше серебряными, чем черными, но взгляд оставался острым и ясным, и Мирабель шагнула к нему, пряча лицо на плече. — Что с тобой, мой свет?       — Страшно. А если… если это снова повторится, если… — она зажмурилась, и Бруно привлек ее к себе.       — Если хочешь, мы можем провести церемонию в семейном кругу, — негромко предложил Бруно, и Мирабель, притихнув, недоверчиво взглянула на него. — А уже на следующий день устроить праздник для всего города.       — Но абуэла…       — Мирабель. Помнишь, я ведь говорил тебе — ты не обязана становится ее копией. Ты можешь устанавливать свои правила, — Бруно провел пальцем у нее по щеке, стирая слезу. — И даже если, в каком-то немыслимом и невозможном варианте, дверь нашей дочери исчезнет, неужели ты думаешь, что она расстроится? Она знает, что ее мама, у которой не было двери, самая яркая и сильная женщина в мире. София любит тебя, а ты любишь ее. Так ли важна вся эта мишура в виде дверей или даров?       — Совсем не важна, — согласилась Мирабель. Выдохнув, она выпрямилась, хитро прищурившись. — Ты говорил, что Камило с младшенькими, и что у нас есть полчаса?       — Уже минут двадцать, — ответил Бруно, еле сдерживая улыбку.       — Тогда, может, не будем терять время — и к черту фонарики, повесим их позже? А Камило может и подольше поиграть с любимыми племянниками, если что…       — Снова меня завлекаешь и кружишь голову… Как же устоять перед тобой, mi vida, mi amor? — вопрос был скорее риторическим, и Бруно прижался губами к ее запястью.       Вечером, заглянув в детскую и поймав бегающую зеленую руану, внутри которой точно хихикала ее дочь, Мирабель прилегла рядом с Софией.       — Мама, мам, мам!       — Что, Чофи? — Мирабель приготовилась к очередному вороху вопросов, которые у ее дочери появлялись исключительно перед сном, но на этот раз был только один:       — А можно мы сделаем маленькую, совсем малюсенькую церемонию? — спросила Софи, глядя на нее в свете ночника. Мирабель приподнялась на локте.       — Как это?       — Ну, чтобы там были только ты и папа, абуэла Джули, абуэло Агустин, абуэла Пепа и абуэло Феликс, tío Камило, tío Антонио, tía Долорес, tía Луиса и tía Чабела? — София умоляюще сложила руки на груди. — И мои кузены и кузины, конечно? Можно? Мама, пожалуйста-пожа…       — Конечно можно. Ты не хочешь, чтобы в городе праздновали твой день рождения? — уточнила Мирабель, и София помотала головой.       — Нет, пусть празднуют, я просто хочу с вами, всеми.       — Хорошо, милая. В конце концов, это же твой праздник. — Мирабель, не сдержавшись, погладила дочь по пышным, совсем как у нее самой, кудряшкам. А вот глаза у Софии были ореховыми, не то карими, не то зелеными.       — А фонарики зажжем?       — Да, Чофи, коне…       — А салют будет? И торт? Можно я зажгу огонечки? Абуэла Джули сделает мне прическу? А можно я надену папину руану? А tía Чабела мне сделает веночек? Мама, ну не молчи, ну скажи мне же уже! — Мирабель со сдавленным смехом упала лицом в подушку.       — Я обязательно отвечу, родная, дай хоть слово вставить в эту лавину!       Может, в городе и удивились, что церемония будет проводится за закрытыми дверями, но столы с угощениями, которые готовила вся семья Мадригаль и бочки с напитками, которые все еще оставались самыми крепкими, как и магия, примирили их с новым положением дел. Мирабель, чувствуя как все расплывается перед глазами, шагала к лестнице, крепко держа Софию за руку. Она заметила, как Исабелла, подмигнув им, шевельнула пальцами — и на голове у Мирабель и Софии оказались пышные цветочные венки.       — Спасибо, что не из кактусов, — пробормотала Мирабель, и Долорес хихикнула, прижав ладонь ко рту. София бесстрашно шагнула к двери, крепко сжимая ручку, и Мирабель затаила дыхание. Круглая свеча с символами каждого в их семье засияла ярче и дверь начала медленно проявляться. София с восторгом уставилась на шестеренки, винтики и болтики, нарисованные на дереве, а Мирабель переглянулась с Бруно.       — Это что, у нее в руках гаечный ключ и?..       — Паяльник? — закончил Бруно, а София уже распахнула дверь, издав счастливый визг: «Тут столько деталек!» Семья в едином порыве ввалилась в комнату Софии, останавливаясь на пороге. Там была куча каких-то странных приборов, некоторые из которых выглядели слегка пугающими.       — Абуэла Джули, тут есть для тебя комбайн, — раздался вопль Софии откуда-то из-за стеллажей. — Tía Лола, мама, тут радио и швейная машинка! О, папа, тут есть новая печатная машинка! И настоящий телевизор, как в твоих видениях! И еще столько всего… Па-а-ап!       — Иду, — Бруно с решительным видом зашагал на голос дочери, обходя стеллажи. Мирабель, выдохнув, вытерла пот со лба. Да, определенно, ее дочь была настоящим чудом. Чувствуя, как исчезло напряжение в груди, Мирабель огляделась и столкнулась взглядом с Долорес.       — Так, Лола, не смей… — нервно сказала она, и Долорес хихикнула.       — Нет, сегодня я с этими вестями к Луисе, — Лу, тихо ахнув, переглянулась с Антонио-старшим, расплываясь в улыбках. — А что насчет тебя… учитывая, как вы вчера с дядюшкой «фонарики вешали», через месяц узнаем.       — Лола! — прошипела Мирабель, стараясь не обращать внимание на отчетливый скрежет зубов, донесшийся от папы. Долорес пожала плечами.       — Что? Мы все тут взрослые и знаем, откуда дети берутся.       — Откуда? — тут же спросила Инес, возникая из-за спины своей матери, и Мирабель ощутила легкое злорадство, глядя на смущенную Долорес. Исабелла сладко улыбнулась.       — Они вырастают из самых милых цветочков… на могилах своих родителей, — добавила она вполголоса, когда Инес, махнув рукой, с независимым видом убежала в комнату своей кузины. — А вы еще спрашиваете, почему я так люблю кактусы.       — В чем-то я тебя понимаю, — поддакнул Камило, и Исабелла, фыркнув, осыпала его цветочными лепестками с ног до головы.