Май Мадригалей

      Уходить надо было еще давно, в тот самый день, когда он впервые увидел желтую бабочку над головой Мирабель, но… Сначала Бруно просто не обратил на нее внимания — в Энканто все цвело, включая любимые кактусы Исабеллы, и стайки пестрых бабочек носились в небе то там, то тут. А потом Бруно и вовсе забыл про этот случай, постепенно возвращаясь к жизни вне стен, заново привыкая к разговорам и людям. Спохватился он лишь когда понял, что стайка желтых бабочек неотступно следует за Мирабель, витая над ней в воздухе, садясь на голову, руки и плечи, украшая одежду, словно золотая вышивка…       Бруно знал семейную легенду о том, что его мама и папа познакомились благодаря желтой бабочке. Знал, что однажды Джульетта, еще совсем юная, видела бабочку, усевшуюся на голову Агустина — правда, сам Агустин буквально через минуту споткнулся на ровном месте и разбил себе колено, и про бабочку сестра вспомнила уже накануне свадьбы, спустя целых десять лет. Знал, но был уверен, что его собственная родственная душа либо еще не родилась, либо вообще на другом краю света, и потому жил как жил. Были симпатичные девушки в его молодости, про которых мать говорила, что из нее получится славная будущая сеньора Мадригаль, но Бруно только отмахивался. Вот и дождался знака свыше… на свою голову.       Он даже решился, и заглянул в свое будущее — и все, что там было, это образ Мирабель в окружении желтых бабочек. Их было столько, что пластина с предсказанием казалась золотистой, а не зеленой, как всегда. Старательно расколотив предсказание на осколки, он спустился к завтраку и остановился на пороге столовой. Стены, потолок, прикрытые ставни были усеяны бабочками. Они раскрывали и закрывали крылышки, поднимались в воздух и перелетали с места на место…       — Дядя Бруно? Что-то не так? — окликнула его Мирабель, выглянув из кухни. Бабочки сидели у нее на голове, словно она была диковинным цветком, из тех, что распускаются раз в столетие и сводят с ума своим ароматом.       — Не выспался, — ответил Бруно, театрально зевнув и прикрыв рот кулаком. Мирабель расплылась в улыбке.       — Тогда тебе точно не помешает чашечка горячего кофе.       — Ты как всегда права, Мирабель, — Бруно прошел к своему месту, стараясь не смотреть на бабочек. Может, он и сошел с ума за десяток лет в стенах, но не настолько, чтобы ломать судьбу своей младшей племянницы. А значит, нужно просто делать вид, что он ничего не видит — он слишком дорожил общением с Мирабель, тем, как она легко и без колебаний отбросила все те пугающие истории, которые о нем рассказывали, видя его самого, а не его дар. Ему нравилось слушать ее рассказы о том, что происходило в городе, и вплетать эти истории в свои крысиные теленовеллы — с подачи Мирабель вскоре вся семья, затаив дыхание, следила за любовными перипетиями амнезийной тетки и племянника. Ему нравилось молчать рядом с ней, когда они вместе работали по дому, нравилось шутить и разыгрывать сценки в лицах в часы отдыха. Мирабель была самым ценным даром их семьи, и последнее, что он хотел — это причинить ей боль.       Бабочек становилось все больше и больше, и через два года Бруно мог безошибочно найти Мирабель даже в самой многолюдной толпе, по облаку бабочек, круживших над ее головой. И когда он понял, что действительно выискивает ее взглядом, словно подсолнух — солнце, вслушивается в чужие разговоры, пытаясь разобрать ее голос, тянется к ее прикосновениям — вот тогда Бруно понял, что надо уходить. Он не сможет убежать от собственных мыслей, но уйти от семьи — от Мирабель — он может. И на этот раз он действительно ее убережет.       Перед тем, как покинуть Энканто, он разбил все предсказания, в которых была Мирабель — за эти два года он, в каком-то порыве изощренного самобичевания, каждый месяц заглядывал в свое будущее, и каждый раз картина была неизменной. Выбросив осколки из пещеры и глядя, как зелено-золотые пятнышки скрываются в песке, он довольно кивнул. Даже если кто-то заглянет к нему, то ничего не найдет. Бруно вышел из дома ранним утром, пока вся семья мирно спала в своих комнатах, оставив прощальную записку на столе. Бабочки сидели на стенах дома, на резных перилах, кружились над крышей Каситы, и тихий шум их крылышек напоминал шелест песка. Он даже не стал оборачиваться, зная, что если сделает это, то никогда не сможет уйти.       Ноги, все еще выносливые, несмотря на возраст, легко преодолели путь к расколотой горе — только тогда Бруно рискнул обернуться, глядя на едва различимую Каситу. Может, однажды он еще и вернется сюда, но разум подсказывал, что лучше будет забыть дорогу домой, и Бруно двинулся вперед. Перейдя вброд Каньо Кристалес — вода была настолько холодной, что перехватывало дыхание, — он оказался на другом берегу. Бруно не стал останавливаться в первом городке — слишком близко к Энканто, слишком велик соблазн вернуться. И тогда останется только наблюдать, как Мирабель находит парня, как она становится невестой, а после — женой, как на семейном древе появляются новые ростки… и умирать от горькой, колючей ревности, от отвращения к самому себе и своим мыслям. А потому, после недолгого отдыха — хорошо, самое время признать, что ему уже не двадцать, и четырехчасовая прогулка по непролазным дебрям может его утомить, — Бруно отправился дальше.

***

      Мирабель всегда любила бабочек. Легкие, яркие, они порхали в небе словно ожившие цветы. Она никогда не хотела ловить их сачком или, тем более, накалывать на булавку, чтобы засушить под стеклом, они нравились ей живыми и свободными. И потому, заметив бабочку на голове дяди Бруно, Мирабель только улыбнулась. Он как раз шел рядом с Луизой, чтобы помочь сеньоре Озме с починкой дома, и яркие желтые крылышки в черных волосах притягивали взгляд. Бабочка никуда не делась даже тогда, когда дядя Бруно вернулся домой — уставший, но в то же время оживленный и радостный. Он сидел на кухне, помогая ей с готовкой, рассказывая, что «Хорхе» все еще хорош в шпаклевке, несмотря на почти что полугодовой перерыв, и Мирабель, подняв голову от кастрюли с Sudado de Carne Res, снова заметила бабочку в его волосах.       — Дядя Бруно, погоди, — она торопливо вытерла руки о фартук и попыталась вытащить бабочку — вот только та легко проскользнула сквозь пальцы, вылетая в открытое окно. Дядя Бруно, смолкнув на полуслове, непонимающе смотрел на нее, и Мирабель, смущенно улыбнувшись, отдернула руку от его головы. — Показалось. Извини, что перебила.       — Все в порядке, — дядя Бруно слегка пожал ее запястье и вернулся к рассказу, нарезая овощи, а Мирабель — к кастрюле.       Бабочек становилось все больше — уже не одна, а две, три… десяток, и в конце концов, Мирабель, будто бы невзначай сказала маме:       — В последнее время в Энканто столько желтых бабочек появилось… Интересно, к чему бы это?       Мама быстро отставила в сторону чистые тарелки, глядя на нее с огоньком в глазах.       — Желтые бабочки? Ты их видишь? Ох, mi cosa linda, это же чудесно!       — Почему? — Мирабель поскребла ногтем присохшее пятнышко от соуса и покачала головой — наверняка Камило среди ночи утащил тарелку к себе, забыл про нее, и спохватился уже после ужина, тайком подбросив в стопку грязной посуды…       — Это значит, что ты нашла свою родственную душу, — с радостной улыбкой объяснила мама. Тарелка, выскользнув из одеревеневших пальцев, с еле слышным всплеском ушла под воду, а Мирабель невидяще уставилась на расходящиеся круги. Дядя Бруно… — Кто это, Мирабель? То есть, конечно, ты можешь не говорить, но если захочешь, то клянусь Богом, я никому не расскажу!       — Не знаю. Там было много людей, я не присматривалась, — Мирабель впервые солгала маме, и это было неприятно. — А это… обязательно, выходить замуж за этого человека? Вдруг это кто-то… кого вы не одобрите?       Джульетта задумчиво повертела в руках тарелку и аккуратно пристроила ее сверху стопки.       — Мне всегда хотелось думать, что это не строгое указание, а что-то вроде дружеского совета свыше, — осторожно ответила она. — В конце концов, ведь не бывает так, что все родственные души живут в одном месте и в одно и то же время. Например, тетя Пепа не видела никаких бабочек, но она счастлива с дядей Феликсом так же, как и я с твоим папой.       Мирабель кивнула, неуклюже переводя разговор на грядущую годовщину свадьбы тети Пепы. Кое-как домыв посуду, она поспешила сбежать к себе в комнату, и там, сидя на широком подоконнике, задумалась.       Мирабель дорожила своей дружбой с дядей Бруно, этим хрупким, бесценным сокровищем. Ей нравилось слушать его теленовеллы, нравилось замечать, как он постепенно расцветает — дядя Бруно уже не сутулился, прячась в своей руане, а шагал по городу расправив плечи и подняв голову. Ей нравилось сидеть рядом с ним на диване, поднырнув под руку, словно под теплое крыло — дядя Бруно в такие моменты набрасывал на нее край своей руаны, и Мирабель тихо задыхалась от ощущения тепла, доверия и безопасности. И было ведь что-то еще, что-то зыбкое, не до конца понятное ей самой, то, чего она не испытывала ни к дяде Феликсу, ни к Камило, ни к папе. Желание коснуться. Желание быть рядом — так близко, как только можно, не вызывая осуждающих взглядов и покашливаний. Если она скажет, что он ее родственная душа — то дядя Бруно снова станет изгоем в своей семье и в городе, как будто бы в этом его вина. И Мирабель пообещала себе, что не будет обращать внимания на бабочек. Бруно отдал ей десять лет своей жизни — значит, она даст ему свободу и право ходить под солнцем с поднятой головой, без осуждающих или презрительных взглядов.       Но бабочек становилось все больше и больше, они витали над ним, путались в темных с проседью волосах, и ей приходилась переплетать пальцы за спиной, борясь с желанием протянуть руку и попытаться их освободить. Смутное зыбкое чувство внутри переплавлялось во что-то реальное, что-то такое, от чего замирало сердце и сбивалось дыхание. Мирабель старалась сдерживать себя, и снова все чаще повторяла с неизменной улыбкой, что она в полном порядке, как раньше, когда эти слова были блестящей мишурой, скрывающей пустоту внутри и отчаянный безмолвный крик: «Я не в порядке!» Однажды, заметив заломившийся воротничок на рубашке у Бруно (дяди Бруно) она потянулась к нему, чтобы поправить — и дядя Бруно отшатнулся, глядя на нее так же настороженно и испуганно, как и пару лет назад. Мирабель замерла, сообразив, как это выглядело со стороны. Стыд ошпарил щеки, и она сбивчиво пробормотала:       — У тебя на рубашке… воротник. Хотела поправить.       — А. Да, спасибо, — он суетливо, нервно поправил одежду и натянуто улыбнулся. — Прости, милая. Я задумался, и потерял связь с реальным миром.       Бруно улыбнулся снова, уже настоящей, теплой улыбкой, и Мирабель немного успокоилась. Нужно быть осмотрительней, нужно держать себя в руках, нужно-нужно-нужно…       Сбежав утром вниз, как всегда раньше всех, Мирабель заметила придавленную чашкой Бруно записку. Развернув ее, Мирабель застыла, недоверчиво глядя на сухие строчки: «Я видел свое будущее за пределами Энканто. У вас все будет хорошо. Люблю вас всех, Бруно». Внутри словно образовалась дыра, как будто из ее души вырывали часть, оставив кровоточащую рану. Семья, спустившись к завтраку, только покачала головами. Мама и тетя Пепа огорчились, абуэла укоризненно вздохнула… и только. Словно бы всем здесь было наплевать на то, что дядя Бруно снова ушел, и даже не пообещал вернуться однажды.       Мирабель вместе с Камило занималась посадкой кукурузы. Не самое сложное, но крайне скучное дело, от которого всеми силами старались увильнуть, но сегодня именно они вытащили короткие палочки.       — А вот наша Сеньорита Совершенство могла бы просто взмахнуть волосами — и было бы целое поле кукурузы, — пробурчал Камило, выкапывая ямку. Мирабель хмыкнула, заливая ее водой и бросая три зернышка.       — Ага, колючей и хищной, как росянки. Да и вообще, Иса сегодня выращивает хлопковые деревья.       Камило, недовольно проворчав себе что-то под нос, перешел к следующей ямке. Мирабель подняла голову, оглядываясь вокруг — в небе и над цветами все еще мелькали бабочки: зеленые, синие, красные и разноцветные… и ни одной желтой.       — Интересно, какое будущее увидел дядя Бруно? — пробормотала она, и Камило, распрямившись, вытер пот со лба.       — Да тут и думать нечего — жену. Нет, правда, это самый вероятный ответ, — добавил он, опираясь на лопату. — У нас тут все женщины подходящего ему возраста либо замужем, либо категорически против замужества, опять же, наша абуэла — Долорес, только попробуй это ляпнуть за ужином, и я передам Мариано все-все твои стихи! — это не та свекровь, о которой можно мечтать… Наверняка наш дядя Бруно найдет себе симпатичную сеньору где-то в другом городе и будет с ней жить долго и счастливо.       Мирабель молча смотрела в землю, чувствуя, как внутри поднимается волна тошнотворной ярости и ревности. Ее дядя Бруно… и какая-то женщина?!       — Займись делом, — отрывисто бросила она. — Иначе мы до вечера не управимся.       Дни тянулись один за другим, и с каждым часом искушение пробраться в комнату Бруно становилось все сильней. Может, он не забрал с собой эту пластину, и она увидит его будущую жену… Мирабель уговаривала себя успокоиться, выбросить несбыточное из головы, но пустота в груди не желала забывать. Ее выдержки хватило на две недели, и дождавшись сиесты, когда семья разбрелась по комнатам, Мирабель решительно направилась к двери Бруно. Его изображение слабо светилось, и она провела ладонью по нарисованному лицу, чувствуя шершавое теплое дерево. Встряхнув головой, Мирабель повернула ручку, проходя внутрь.       Путь к пещере видений все еще выбивал у нее дух, и наверх она поднялась тяжело дыша и пошатываясь — но хотя бы на этот раз подвесной мост был целым. Мирабель прошла в приоткрытую дверь, борясь с ощущением дежа вю: все это уже было, словно она вернулась в прошлое. Но, увы, на этот раз в песке не было никаких подсказок — чтобы ни увидел дядя Бруно, он забрал это с собой. Или… Краем глаза она заметила слабый проблеск зеленоватого света, и принялась копаться в песке, пока не нашла маленький, с ноготь большого пальца, осколок пророчества.       — Что же ты увидел, Бруно? — пробормотала она, поворачивая осколок в разные стороны. Увы, понять, что на нем, было невозможно. Мирабель вышла из пещеры и задумчиво посмотрела вниз. Если есть один осколок, то значит, найдутся и другие, нужно только немного постараться. Внутри у нее медленно разгорался азарт, и Мирабель решительно поправила сумку на плече.       Копаться в песке было гораздо утомительней, чем сажать кукурузу, и она бы не отказалась от помощи — вот только приходилось все это делать самой. Ей понадобилось три дня — точнее, три сиесты и одна ночь, чтобы собрать целую гору осколков, и теперь Мирабель сидела в своей комнате, мрачно глядя на них. Это было не одно пророчество, в этом бы она могла поклясться. Вздохнув, она начала собирать осколки в единое целое, аккуратно склеивая их между собой. Бабочки, бабочки, всюду бабочки, и… Мирабель замерла, глядя на свое лицо в глубине зеленого стекла. Стоило собрать одно пророчество, и дело сразу пошло быстрее. Это всегда была одна и та же картина: она в вихре желтых (точнее, желто-зеленых) бабочек. Собрав пятое предсказание, Мирабель остановилась. Он видел ее в окружении желтых бабочек, так же, как и она сама видела его. Забравшись в кровать, Мирабель повернулась на бок, глядя на выставленные вдоль стены пророчества, слабо светившиеся в полумраке ее спальни.       За завтраком царила тихая и мирная атмосфера, которую даже расшалившиеся коати не нарушили. Мирабель смотрела на своих родителей, на тетю Пепу и дядю Феликса — в их парах царили любовь и понимание, и нет разницы между теми, кто видел бабочку и кто не видел. Так может, стоит вспомнить о своем обещании — дать дяде Бруно свободу выбора? Но он ведь тоже видел бабочек, и ушел, чтобы… что? Защитить ее? Тоже дать ей свободу выбрать того, кого она полюбит без указаний свыше?       — Мира? Все в порядке? — мама, заметив ее состояние, отвлеклась от завтрака, и Мирабель поняла, что больше не может держать это все в себе.       — Мама, помнишь, я где-то два года назад говорила, что вижу желтых бабочек? — спросила она, вцепившись в стакан сока так, что костяшки пальцев побелели. Негромкие разговоры моментально стихли, и она чувствовала взгляды семьи. Джульетта мгновенно выпрямилась, глядя на нее с надеждой.       — Конечно помню! Ты хочешь нам сказать, кто он?       — Дело в том, что… я их больше не вижу, — Мирабель опустила голову — лучше смотреть на арепу, чем на лица родных. Арепа ее хотя бы не осудит.       — Что? Почему? Погоди, погоди, у нас никто не умирал, — мама принялась загибать пальцы. — И никто не ушел, кроме…       Она замолчала. У Камило вилка выпала из пальцев, и он тихонько присвистнул, тут же схлопотав легкий сестринский подзатыльник от Долорес. Из облака над головой тети Пепы просыпался мелкий снежок, тут же растаявший под ярким солнцем.       — Ты хочешь сказать, что…       — Я хочу сказать, что видела желтых бабочек рядом с моим дядей Бруно, — Мирабель, выдохнув, подняла голову, глядя маме в глаза. — И кое-что еще. Я сейчас вернусь.       Она поднялась со стула и направилась в дом, пока за спиной у нее царила гробовая тишина. Взяв пророчества, Мирабель снова вернулась к столу и, осторожно расчистив место, положила их стопкой. Абуэла тут же взяла одно, следом и родители, Камило выхватил пророчество прямо из-под носа своей мамы, вызвав у нее раскат грома…       — Он тоже видел надо мной желтых бабочек, — закончила Мирабель.       — Милая, но это ведь ничего не значит, — папа растерянно уставился на нее поверх очков. — Ты вовсе не обязана, я хочу сказать, ты же не должна быть именно с ним. Ты можешь выбрать кого угодно. Я прав?       — Но я выбрала, — Мирабель вытерла вспотевшие ладони о юбку, сталкиваясь взглядом с абуэлой.       — Запретный плод, дорогая, сладкий только пока он запретный. Когда он разрешен, то может стать кислым, словно неспелый лайм.       — Дело не в… запретности. — Мирабель упрямо мотнула головой. — Дело в том, что мир без него пустой. Я словно наполовину ослепла и оглохла.       — Мой брат ушел, чтобы дать тебе свободу выбора, — медленно произнесла мама, подперев голову кулаком. — Он понимал, что это вызовет… осуждение в городе.       — Я это тоже понимаю, и поэтому я тоже молчала, но я больше так не могу. Я думала, что это только моя беда, а оказалось, что она одна на двоих. Мама, папа, — Мирабель стиснула пальцы в кулаки. — Я просто хочу… хотя бы найти его для начала. Поговорить. Понять, что нам делать дальше и как с этим жить.       — В городе многие вас не примут, — задумчиво сказала абуэла. — И… ты уверена, что ваш союз, если это так можно назвать, продлится долго? Возраст…       — Абуэла? А если бы ты знала заранее, что абуэло Педро уйдет так рано, ты бы отказалась от него? — тихо спросила Мирабель. Мама и тетя Пепа дружно ахнули, с тревогой глядя на Альму, но абуэла не рассердилась.       — Нет. Не отказалась бы. Даже зная о том, что это скоротечно, я бы не променяла вашего отца и абуэло ни на кого другого, — Альма обвела кончиком пальца медальон у себя на шее. — Ты так решила, девочка?       — Да. У меня было два года, чтобы подумать, — Мирабель поняла, что у нее дрожат ноги, и упала на стул, который заботливо подвинула Касита.       — И как ты собираешься его искать, одна? — папа нахмурился, покачав головой. — Мирабу, это, в конце концов, опасно для девушки твоих лет.       — Хосе и Мария Консепсьон Аргуэльо через три дня едут в соседний город продавать хлопок, — Мирабель пожала плечами. — Я поеду с ними, расспрошу, может, кто-то видел Бруно, в конце концов, прошел только месяц. Не найду в этом городе, отправлюсь в следующий. Буду искать семейные пары или других женщин, чтобы не путешествовать в одиночестве.       — А если, и я очень на это надеюсь, он тебе скажет категорическое «нет»? — папа покосился на пророчество с таким видом, словно хотел его расколотить, желательно, о чью-то отсутствующую за столом голову. Мирабель кивнула.       — Тогда я хотя бы буду знать, что я попробовала. Лучше я буду жалеть о том, что я сделала, чем о том, что побоялась. И, папа… если мы вернемся вместе, пожалуйста, не убивай Бруно, хорошо?       — Это выше моих сил… но, я постараюсь, — пробурчал отец, отворачиваясь от предсказания.

***

      Бруно решил остановиться в четвертом городе — достаточно далеко от Энканто, чтобы не сорваться среди ночи обратно, но все-таки, достаточно близко, чтобы, когда пройдет время (очень много времени), отправить весточку о себе. Его навыки шпаклевки оказались сейчас полезней, чем дар предвидения, и Бруно помогал строить местную школу вместе с остальными горожанами. Да, к нему относились настороженно, но он надеялся что со временем — может, через год или два, к нему уже привыкнут. Рабочий день близился к сиесте, когда Бруно, набрав шпаклевку на мастерок, увидел желтую бабочку, сидевшую на стене.       «Это ничего не значит» — сказал он себе, и вздрогнул, когда в оконный проем влетела еще одна бабочка. Не выдержав, он подтолкнул локтем своего напарника, Хоакина, и кивнул на стену.       — Видишь?       — Что?.. Ха, точно, — Хоакин прищурился. — Плесень под потолком — и откуда только взялась… А ты молодец, глазастый, — он одобрительно похлопал его по плечу, и Бруно мрачно кивнул. Он старательно игнорировал бабочек, которые влетали в окно, упорно работая до тех пор, пока руку уже не свело судорогой. Остальные работники уже отправились отдыхать, пережидая самые знойные часы, один только он словно оттягивал момент, когда нужно будет покинуть стройку. Аккуратно сложив инструменты и облившись из ведра — вода настолько прогрелась, что казалась горячей, Бруно вышел на улицу и остановился, борясь с желанием протереть глаза кулаками.       Все дома были покрыты желтыми бабочками. Они сидели на стенах и крышах, на фонарных столбах и деревьях, на земле — ярко-желтые, словно сотканные из солнечного света. Бруно уставился себе под ноги и сделал осторожный шаг — бабочки послушно расступились перед ним, словно море перед ветхозаветным пророком, и снова сомкнулись за его спиной, отрезая путь назад. В конце улицы он заметил тонкую фигурку, словно мираж — раскаленный воздух рябил, размывая образ, но ее Бруно бы узнал даже без желтых бабочек, даже в самую глухую безлунную ночь.       Мирабель остановилась, не доходя нескольких шагов до него, и молча посмотрела ему в глаза. Бруно сухо сглотнул — бабочки шелестели крылышками, и этот звук оглушал, словно грохот водопада.       — Я нашла твои пророчества, Бруно. Ты ведь тоже их видишь, да? — наконец, спросила Мирабель. Вместо ответа Бруно шагнул вперед, подходя ближе, и осторожно, чтобы не повредить крылышко, вытащил у нее из волос желтую бабочку, тут же стремительно взлетевшую вверх. Мирабель, еле слышно вздохнув, зажмурилась, прильнув к его ладони, и он не мог заставить себя отнять руку.       — Я хотел, чтобы ты была счастлива с… с кем угодно, кроме меня, — наконец, сказал он. Мирабель приоткрыв глаза, слабо улыбнулась.       — А я хочу попробовать быть счастливой с тобой.       Воздух, раскаленный и знойный, выжигал его изнутри и дышать получалось через раз. Бруно вздрогнул, когда она дотронулась до его щеки, зарываясь пальцами в волосы, и накрыл ее ладонь своей рукой, оглушенный простым прикосновением.       — Мирабель. Я старше, чем ты. Гораздо старше, — пробормотал он. — Я умру раньше тебя. Ты понимаешь это?       — Я понимаю. Поэтому я хочу, чтобы мы были счастливы столько времени, сколько нам отведено. А ты, Бруно? — она стояла, напряженная и настороженная, пытливо глядя ему в лицо.       — Семья это никогда не… — договорить он не успел. Мирабель шагнула к нему, прижимаясь к губам, и Бруно задохнулся, теряя все слова, все разумные и логичные доводы. Бабочки поднялись в воздух с оглушительным шорохом, накрывая их сияющим золотым куполом, взмывая в небо, смешиваясь с солнечным светом и растворяясь в нем.