Ночь

Из дома напротив выскакивает девчонка в красивом зеленом платье, что аккуратно подчеркивает все прелести фигуры, а темно-русые кудри развеваются от бега. - Да пошла ты! – кричит она, оборачивается и показывает в сторону двери входной двумя руками факи. – И ты, и твои любимые наркоманские шлюхи! - и пинает стул пластиковый, что попался на пути. Из дома слышатся снова крики, но никто не появляется на крыльце. - И сколько раз ты уже приводила баб и накуривалась, пока я, бедная, зарабатывала деньги для нас. Чтоб мы могли жить как нормальные люди? – бедный стул снова меняет свое местоположение. – И не надо сейчас мне говорить, что не водила! Я все знаю! Мне проверенные люди рассказали! – захлебывается слезами, размазывает косметику по лицу, снимает туфли, и плюхается на многострадальный стул, доставая сигарету и подкуривает, затягиваясь. - И вообще, выйди, блять, я с тобой все-таки разговариваю, а не с соседями! Они и так все слышат. Собрались уже толпой. – Кивает головой в сторону Соньки, что стоит, спрятавшись за сирень, с невинным лицом. - Да я тебе уже сто раз говорила, что нет никаких баб! – из дома наконец-то выходит собеседница. Высокая девушка в фиолетовой рубашке и классических брюках. Темные короткие волосы растрепаны от нервов. Закуривает сразу, нервно глядит на свою спутницу, и вздыхает горько. – Дарь, я тебе клянусь, не было никаких баб. Ну хочешь я тебе телефон отдам. – Подходит ближе и сует в руки последний айфон. – Проверь, прочитай, прослушай звонки, не знаю, что-нибудь еще сделай… Русоволосая выхватывает телефон, резко встает и засовывает телефон за воротник рубашки. - Подавись своим телефоном! – и руками толкает в грудь, всхлипывая. А брюнетка перехватывает руки, заворачивает за спину их и целует в губы, резко, жадно, торопясь, но Даря тут же кусает старшую за губу и резко отскакивает. - Сволочь ты, Ева! И поступки твои сволочные! – и пощечина обжигает кожу. А младшая покидает поле боя, уходя снова в дом. Ева же руку прижимает к губе, пытаясь вытереть кровь, и медленно садится на злополучный стул, что еле жив уже. И снова зажигает сигарету, ведь та уже стлела до фильтра. И сидит, курит, смотрит в одну точку, и вспоминает, когда же их отношения перешли черту. Когда наступила точка невозврата. Может быть, в день их знакомства? Может, не стоило вестись на игру младшей? Надо было просто проигнорировать и уйти домой? Или когда Ева первый раз попробовала наркоту? Когда пришла домой укуренная, но веселая, приставала к Даре, а та злилась и ругалась? Или когда они остались в этом ебанном мире совсем одни? Когда все от них отвернулись, не приняв выбора? Или когда Даря ушла с головой в работу, а Ева, требуя внимания от любимой, завела себе вредные привычки? Да, этим ей удавалось привлечь внимание, но это были скандалы, крики, вопли, драки. Иногда после – жаркие примирения. А жизнь все равно катилась в одно место. Очередная сигарета закончилась, и Ева, горестно вздохнув, встает со стула и направляется в дом. Соседей же радовать очередным скандалом не хотелось. - Дарь, - тянется к любимой, пытаясь хотя бы обнять, но младшая шарахается от неё, уходя на кухню. – Ну Дарь, - идет следом, а на глазах слезы выступают. - Мне не о чем с тобой разговаривать! – Русая наливает воду в стакан и жадно делает несколько глотков, несколько капель стекают по подбородку, шее, и теряются в декольте. – Иди и разговаривай со своими шлюхами! – Ева смотрит только туда, где скрылись капли, представляя, чтобы она сделала с этим платьем и его хозяйкой прямо на этом столе. - Нет у меня шлюх никаких, запомни, пожалуйста. У меня только ты, - а голос уже хриплый и сбивается от слез, что в горле поперёк встали. - То есть я тоже шлюха? – Даря заводится снова, швыряя несчастный стакан куда-то в угол. Осколки разлетаются по всей кухне. Ева инстинктивно хватает младшую и прикрывает собой. Вместо благодарности получает кулаками по спине и очередную порцию истерики. Даря ревет навзрыд, громко, горько, что сердце сжимается, жалостно, нервно, больно. Ева разворачивается и обнимает любимую. Крепко, чтоб не вырвалась снова, и держит, замерев. Младшая сдается, утыкается в рубашку, ревет, размазывая макияж, что с утра старательно накладывала в честь праздника. Обнимает крепко старшую за спину, вжимаясь в нее, где-то в потаенном уголке души радуется таким объятиям. Брюнетка же замирает, почти не дышит, лишь руками поглаживает по спине, и невесомо целует в волосы. - Ты у меня самая любимая и единственная. Вот уже почти 5 лет. А ты все не веришь мне. А я тебя люблю больше жизни и ни за что не променяю ни на кого…. – шепчет невесомо, надеясь, что младшая слышит. А младшая все прекрасно слышит сквозь слезы. Поднимает голову, и Ева касается губами чужих. Осторожно, медленно, извиняюще. Губа ноет еще, но Еве настолько пофигу на это, насколько только можно. - А шлюх ты своих так же целуешь? – И младшая снова пытается укусить, но не успевает, старшая профессионально за секунду разрывает поцелуй, но объятий не разрывает. - Нет у меня шлюх , Дарь, я последние пять лет только тебя целовала. Сама, наверное, помнишь, как именно. – А руками все еще водит по спине, нежно, заботливо. – Или тебе напомнить, - хриплым голосом шепчет на ухо. - Иди в задницу со своими «показать»! – младшей удается вырваться, и она уходит в комнату, громко хлопнув дверью. Ева не успевает за ней, утыкаясь лбом в дверь. Ладони вертикально осторожно прижимает к двери. Несколько минут прислушивается к звукам за дверью. Сначала оттуда доносятся рыдания, потом какое-то шуршание, потом все стихает, доносятся только редкие всхлипы. - А помнишь, какой ты была смелой, что подошла первой ко мне знакомиться? – негромко в дверь, но Ева точно знает, что Даря слышит. – А я еще испугалась сначала и удивилась. А помнишь наш первый поцелуй? Тут уж я была более смелой! Хоть и коленки тряслись страшно, и ладошки потели. Зато потом у меня сердечко чуть не вылетело, когда ты ответила, - Ева улыбается, вспоминая. – А помнишь, как мы попали под дождь, когда шли из кино? Я была как мокрая курица, а ты еще сказала, что от этого вида хочется прижать меня к первой попавшейся стене. – И слышит смешок из-за двери. Она, конечно же, помнит это все. – А как мы проверили на прочность новый стол? Я же была права – в Икее нет ничего прочного. А скандалы с родителями? Мы же сразу были вдвоем против целого мира. Я ведь с того раза с матерью даже не созванивалась. – Как бы Ева не любила мать, Дарю она любит сильнее. – А как мы переезжали в этот дом? Какой пиздец тут был, ты помнишь? – снова тихий смешок из комнаты. - Этот сраный ремонт и первые скандалы… - голос садится, почти хрипит. – Как летали в Египет? Ты помнишь? Как тебя чуть не украли с пляжа. Я тогда чуть не поседела. – И снова тихий смешок из-за двери. – А как я боялась лететь? А ты всю дорогу держала меня за руку, и целовала периодически, чтоб мне было легче? - А помнишь, когда ты первый раз пришла под кайфом? – ответный дрожащий голос. – Когда распускала руки? Когда я тебя умоляла не трогать меня, а тебе было пофигу? – в голосе слезы дрожат. – Или когда ты с завидной частотой стала приходить такая? Когда пыталась выносить вещи, чтоб достать себе долбаную дозу? Когда первый раз ударила меня? Когда это стало обыденностью? – Ева вытирает ладонью свои слезы, что крупным градом сыплются по щекам. – Или когда у нас пропал секс, потому что ты нашла каких-то шлюх на стороне? И как они потом тебе написывали длинные признания в любви? – И резкий удар в дверь, от чего Ева даже дернулась. - Да не было никаких шлюх. Одна просто пыталась приставать, я ее отшила сразу же. А она напридумывала себе ерунды. – Ева поворачивается спиной к двери, и плавно спускается на пол. – И наркоты никакой нет уже давно. Чистая уже месяц. - Уверена, что нет? – снова крик, шуршание, и дверь слегка приоткрывается, от чего Ева чуть не падает, и в щель вылетает что-то. – Подавись! Сколько раз я тебе уже говорила, чтоб ты завязывала с этой гадостью, предлагала клинику хорошую. А ты даже выслушать не могла нормально! Ева тянется к предмету, которым оказывается маленький прозрачный зип-пакетик с белым порошком внутри. Но одергивает руку, никак не желая касаться этой гадости. Значит Даря знала про заначку. И долго ли она молчала? Как хорошо, что Ева туда не ползала за дозой. И как же зачесался нос, что «почуял» интересное. И руки затряслись. Но Ева отшвырнула пакетик куда подальше. Сейчас проблемы более глобальны. - Дарь, ну я же уже не употребляю месяц. Это видимо остался забытым. Хочешь, прямо сейчас схожу высыплю? - Иди, но в жопу! – Смилостивилась младшая. - Только с тобой, милая! И хоть на край света! – старшая улыбнулась, уже представив эту картину. Вдруг дверь резко открывается, и Даря выходит из комнаты, аккуратно обходит упавшую Еву, и, хватая ключи, вылетает из дома. Ева тут же подрывается следом, но любимой след уже пропал… Нервно закуривает, плюхаясь прямо на ступеньки. Не жалея брюк. И курит, беспокойно, пальцами мнет сигарету, что ни в чем не виновата. Жует многострадальную губу, не чувствуя боли совсем. Меняет сигарету за сигаретой. И вдруг замечает движение на участке напротив. Соседка выходит на крыльцо, а следом за ней – Даря. Лицо у любимой красное, заплаканное. Видимо ревелась в жилетку Соньке. Сидят, о чем-то болтают. И Сонька что-то руками размахивает, рассказывая. И Даря смеется, чисто, светло, заливисто. Как когда-то смеялась от Евиных шуток. И Ева не выдерживает этого издевательства. Резко встает и направляется прямиком на чужой участок, громко хлопая калитками. Даря же, видя бешенство любимой, сидит и дальше, ничего не делая, только глупо улыбается. - Ох, сейчас кому-то достанется, - шепчет Сонька и вскакивает, тут же скрываясь за дверью. Ева подлетает к младшей, наклонившись, обхватывает ее за талию, заставляя встать, и целует, жестко, ревниво, сильно сжимая в руках. Даря не отвечает и вообще не шевелится, чем пытается сбить с толку старшую. - Пиздец я тебя ревную. – Шепчет Ева, отрываясь от любимых губ. Все еще держа крепко за руки, тащит в сторону дома, наплевав на всех соседей, что, кажется, и не уходили никуда. Младшая не противится, угнетенно и спокойно позволяет старшей вести. Дома Даря вырывается из захвата, и идет в ванную, откуда долго журчит вода. Ева же достает из шкафа бутылку вискаря и успевает уже почти треть распить, когда младшая наконец-то выходит в одном полотенце. Желание перехватывает дыхание и Ева подрывается, прижимая младшую к стене, и целует в губы жадно, дерзко, с горечью, с обидой и с извинениями. Даря отвечает, но неохотно, лениво, просто сдаваясь, не проявляет инициативы. Брюнетка отлипает от стены и ведет в спальню, укладывает младшую аккуратно на спину, обводит всю голодным взглядом, медленно развязывает полотенце. Даря резко дергается, пытаясь встать, но тут же руки ее перехватываются и прижимаются к кровати. Фиксируются намертво. Ева рычит, ее бесит вся эта ситуация, и поцелуями спускается к груди, по дороге оставляя следы, заставляя те наливаться цветом. Второй рукой раздвигает бедра резко, и слышит лишь резкий вдох через нос. У младшей злое лицо, сомкнутые в тонкую линию красивые пухлые любимые губы, и взгляд в потолок, без единой эмоции. И даже дыхание не сбивается от действий старшей, что немного напрягает Еву. Но обида и ревность застилает глаза вперемешку со слезами горькими, как таблетки в ночном клубе. Она резко, насухо, вводит сразу 2 пальца и начинает движения, от которых Даря только скулит от боли и пытается как-то вырваться из железной хватки, хоть и безуспешно. Через несколько минут мучения заканчиваются, и младшая сворачивается калачиком, отворачиваясь к стене, и беззвучно плачет, промокая горькими слезами подушку. Ева же резво встает, вытирая слезы, хватает сигареты и снова садится на ступеньки. Ревет горько, навзрыд, давясь никотином и злостью на саму себя. Размазывает слезы и сопли по рукавам рубашки, любимой Дарей, ею же и подаренной на последний день рождения. И настолько берет злость на себя, что механически ударяет в дерево рядом с собой, и, видя, как на костяшках проступила кровь, только облизывает ее, и снова ударяет. - Сволочь! Сволочь я! – проглатывает слова. – Скотина! Как только я могла? Я ж ее люблю, дуру… И она меня… И, блять, надо же было все испортить… Пять лет коту под хвост… Сквозь рыдания слышит шаги. Поднимает взгляд. Даря, полностью собранная, без единого намека на слезы, одетая в толстовку и джинсы, с неизменной кепкой на макушке, со спортивной сумкой через плечо, выходит из дома, бросает на старшую взгляд, полный боли, и выходит за калитку. - Прощай, - слышит Ева вслед, и очередная волна истерики захлестывает ее. Она не помнит, как заходит домой, как находит тот злосчастный пакетик, как выравнивает дорожки, как втягивает их, как садится на диван, запрокинув голову, и улетает в абстракцию, замедляя дыхание.