Будда терпит трижды

Раздражение — словно огонь в степных предгорьях, позволишь вспыхнуть — и устремится по всему телу. По кровотоку и костям. Особенно если дух пылкий, а тело прыткое. Через солнечное сплетение вдоль позвоночника до «третьего глаза» и выше, до самой крыши монастыря, на которой Мидория Изуку собирал сегодня опавшие цветы сливы, чтобы усыпать ими святилище в их додзё к вечернему празднику. И монахам помощь, и святилище будет украшено правильно, в согласии с традициями. Тем временем пыхтение и сопение Мидории, его исполнительность и вся такая невозможная, зудящая правильность подбрасывали колючих веток в разгорающееся раздражение Бакуго Кацуки, ученика боевой школы подчинения одзи*. В бодрящем утреннем воздухе разливалась весна. Бакуго вдыхал ее с наслаждением, несмотря на дурное настроение. Всё-таки его любимое время года. Утро как утро, умиротворенное, притихшее после ночной грозы. Даже птиц не слышно. Парнишка с огненно-красными волосами, похожий на дух погибшего племени драконов, в десятый раз, наверное, за месяц поднимается в гору, чтобы затем перед монастырскими воротами свернуть влево, под тень камелий. А за ними выйти на тропу и, аккуратно ступая по сыпучим камням, подняться еще выше, в горную ложбину, усеянную сетью небольших прудов, летом утопающую в высокой зеленой траве. Именно в ней находится их додзё: школа и несколько отдельно стоящих жилых и хозяйственных строений, окруженных диким садом и огородами. Парень сильный, напористый, зато ума — кошкины слезки. Потому что одной силищей управлять одзи ни одному человеку не под силу. Прогнал его мастер в прошлый раз — и в этот раз прогонит. Не страдай Бакуго беспричинной раздражительностью, посмеялся бы над незадачливым мальчишкой. Может, даже подтрунил бы над ним вдогонку. Да только Бакуго сегодня не до него. Боль — въедливая, свербящая — терзает сердце. Ему всего мало: тренировок, турниров, медитаций, бесконечных практик с силой. И не хочется ничего, кроме настоящей борьбы. Чтобы стать номером один. В столице, среди лучших из лучших. Но он чертов заморыш из деревни. Пусть и не из нищей семьи ремесленников, потерявшей двух кормильцев — деда и отца, как семья его соседа Мидории, но всё равно — сын деревенского врача. Среди величайших мастеров, подчинивших стихийных одзи, есть всякие, и деревенщины в том числе. Но ему-то нужно быть лучшим во всем. Поэтому, когда многие его ровесники валяли дурака, играя в войнушки, он учился как проклятый и мутузил всех, кто, как ему казалось, косо на него смотрел. Особенно сильно доставалось Мидории за его дурацкую жалостливость и за то, что ходил за ним по пятам. «Дрянная обезьяна, ну чего тебе неймётся? Иди книжки читай», — орала на него мать. «Старуха! Иди к черту!», — вопил он в ответ, делая страшное лицо. Закончилось всё, правда, хуже некуда. Хотя, спустя годы, Кацуки думал, что это, наверное, был знак свыше и его шанс. В возрасте двенадцати лет он чуть не угодил в тюрьму за то, что до полусмерти избил собственного дядю. Так было за что! Но никто ему не поверил, что двоюродный брат матери хотел поджечь их дом, а мать почему-то молчала и лишь грустно смотрела на грязное его лицо, всё в синяках и кровоподтеках, и на руки, залитые чужой кровью. На пламя ярости в красных глазах. На всполохи по его рукам — первое проявление силы. Если бы не мастер Айзава, кто знает, где бы он был сейчас. Иногда он размышлял об этом. Бакуго похрустел шеей, прогоняя назойливое воспоминание, неприятно скользнувшее под воротник, словно слизняка вытряхнул. Поморщился, поймав на себе обеспокоенный взгляд Мидории, и нервно отвернулся, словно спичкой чиркнули и быстро затушили. И очень кстати в этот момент ворота монастыря открылись, и к нему шаркающей походкой, обходя оставшиеся после дождя лужи, в которых возились червяки и прыгали водомерки, заторопился монах с ритуальными украшениями на подносе, которые Бакуго пришел позаимствовать для своего учителя. Бонза этого монастыря и мастер Айзава хорошо ладили и часто помогали друг другу. Особенно в голодные годы или когда стихийные одзи зверствовали в округе. Подхватив протянутый поднос, Бакуго поклонился и, больше не обращая на Мидорию внимания, бодро направился к камелиям. За камелиями круто поднималась в гору узкая тропа. Солнце приятно припекало макушку. Быстро нагнав мальчишку, которого, кажется, звали Киришима, Бакуго оттолкнул его и последние метров сто преодолел бегом. И даже не обернулся на глухой звук падения. Подумаешь, беда. Сам виноват, всю тропу занял. Жил этот Киришима в Шинджу*, речном городке, что раскинулся у подножия горы, но сам Бакуго никогда его там не встречал. Наверняка сын обнищавшего, потерявшего привилегии при дворе аристократического рода, судя по светлой рубашке с неизвестным Бакуго гербом, вышитым на спине, и кожаным штанам. Только способностями к подчинению одзи боги не наделили. Видеть-то, может, он их и видит, да только этого мало, чтобы сделать одзи своим продолжением рук и не дать им эти самые руки отгрызть по локоть. В лучшем случае. Еще один оптимистичный тупица. И чего их всех сюда так тянет? На площади перед школой на статую воина в драконьей чешуе какая-то скотина успела повесить небесного цвета ленточку, Бакуго сорвал ее на ходу и, с разбегу прыгнув на верхнюю ступеньку, вбежал в сёмен*, сразу свернув направо, к святилищу, расположенному в нише южной стены. В тусклом красноватом свете маленькой лампады на него смотрел основатель школы подземного дракона и его боевой одзи — длинный змей с крыльями и костяными рогами. Глаза змею заменяли перламутры, а хвост оканчивался целой россыпью мелких гранатов. Бакуго опустил поднос с украшениями рядом со статуей, показал ей язык и ухмыльнулся. Внутри было темно и тихо, и вполне сошло бы за душевный покой, если бы не приглушенный расстоянием галдеж учеников. Кто-то из них уже успел расставить по периметру всего сёмена благовония. Единственное место в школе, куда допускались гости и родственники учеников. Пройдя дальше в длинный коридор, стрелой пронзающий школу с юга на север и разветвляющийся на тренировочные залы, секции для медитаций и магических практик, Бакуго столкнулся с мастером Айзавой. Пробормотал извинения и, забыв поклониться, юркнул в ближайший зал огненного тигра. Какое-то время Айзава шуршал украшениями и ворчал, что монахи пожалели самые красивые, подсунув прошлогодние. Бакуго слушал его бормотания, замерев на пороге. Отчего-то к уборке зала он так и не приступил. Минуты летели, а Бакуго всё прислушивался, выглядывая в коридор, из которого отлично просматривался небольшой кусок сёмена, что был напротив дверей, сегодня распахнутых настежь. Мальчишка, которого он так грубо толкнул на горе, без позволения взлетел по ступенькам и сложился пополам, почти до самого полу, в поклоне перед мастером Айзавой. — Я же сказал тебе не приходить, — как-то уж больно по-отечески проворчал мастер. — Я не беру в ученики самоубийц, вообразивших себя воинами. — Но я хочу научиться, — пролепетал Киришима, не поднимая головы. — Не прогоняйте меня, пожалуйста, я уже кое-что умею. Разрешите показать. Подзатыльник звонкой птахой забился среди разрисованных лунами, лотосами и солнцами стен, но Киришима, черт такой, удержался на ногах. Другой бы рухнул, с новичками такое часто случалось, особенно с теми, за кого лично принимался мастер Айзава. А этот — дерево деревом. Ногами, что ли, он в пол врос? Бакуго от удивления и легкого восхищения, мурашками скользнувшего по коже, чуть не присвистнул, но вовремя на себя цыкнул. Какого одзи он вообще тут торчит? Подглядывает из тени нависающего над входом в тренировочный зал козырька, расписанного огненно-красными тиграми. Словно пампушечный вор за поваром. — Решения своего я не поменяю, не трать время попусту. Возвращайся в Шинджу, найди невесту, женись и живи себе мирно, а сегодня вечером приходи на праздник, — миролюбиво протянул мастер Айзава. Дел было невпроворот. Сегодня их школа принимала жителей Шинджу и близлежащих деревень с обеда до самой полуночи, поэтому закончить повторяющийся разговор следовало побыстрее. — Дам тебе совет. Не торопись погибать. У воина подчинения нет врагов. Всё, иди. Или хочешь что-то еще сказать? — сжалился Айзава. Киришима опустил голову, держась изо всех сил, чтобы не разреветься. Он не мог развернуться на полпути. Не должен был. Возможно, впервые в жизни, через липкий страх, через чувство собственного ничтожества, ему хотелось смочь. Сколько раз он уже не смог? Если не сможет и в этот, то самое первое «не могу» из далекого прошлого удавкой стянет шею, лишит сна. Как тогда, в самой страшной в его жизни ночи. Но он упорный. Глупый, трусливый, но до спазма в горле отчаянный. Поэтому снова поклон. Зубы сжаты — если разжать, хлынет водопад из глаз. Еще поклон-просьба, и еще, пока под хохот выползших на улицу учеников он не скатился кубарем в поднявшуюся столбом пыль, быстро подсохшую на солнце после ночного дождя, тут же забившуюся ему в рот и разбитый от неудачного падения нос. Терпение мастера было не безгранично. Солнце неумолимо поднималось к зениту, ластилось к ободранной коже, щипалось на саднившем подбородке. Киришиме было горько и обидно. Но как же легко вдруг оказалось найти среди множества незнакомых глаз одни единственные, ставшие для него маяком храбрости в этот полный мучительных ожиданий и разочарований месяц: хмурые, колючие глаза мальчишки с волосами платинового цвета, вышедшего последним из додзё. Мальчик не смеялся, как в прошлый раз, не язвил и даже как будто смотрел с любопытством, отчего нестерпимо захотелось подойти к нему. Снова. Или Киришима и вправду самоубийца? Ясно ж, как белый день: парень к себе не подпустит. Киришима наблюдал за ним на прошлогоднем турнире в честь последнего дня осени, знал, на что он способен. Такой мужественный и прямолинейный, неприступный, яростный и решительный. Победитель. Но всё же здесь и сейчас, вопреки здравому смыслу, хотелось улыбнуться ему, чтобы и он тоже улыбнулся в ответ. Просто так. Потому что Киришима никогда не видел, чтобы этот угрюмый мальчишка улыбался. Киришима всё-таки по-идиотски лыбится, вытирая кулаком кровоточащий нос, но Бакуго уже на ступеньках нет. Мастера Айзавы тоже. Ну и пусть. Он попробует завтра. И послезавтра. И следом за послезавтра, если потребуется. — Не отчаивайся, — ободряюще похлопал его по плечу мальчик с застрявшими в волосах цветами сливы и представился. — Изуку Мидория. — Киришима Эйджиро, — улыбнулся Киришима и небрежно сложился в поклоне, как будто за земляникой потянулся, но вдруг передумал. — Ты здесь учишься или служишь в монастыре? — Учусь, — Изуку так тепло улыбнулся, что у Киришимы на миг перестали ныть ушибленные коленки. — Ты извини, мне пора. Не отчаивайся — приходи завтра. И тоже поклонился. Какое-то время Киришима смотрел ему вслед, но видел перед собой лишь солнечные пятна да хмурый взгляд, руки в карманах широких штанов, волосы платинового цвета, торчащие в разные стороны, и раздраженную усмешку, как будто кто-то из богов подшутил над ним и подсунул неисчезающий мираж. Хотелось плакать, горько и навзрыд, как в детстве, и никуда не уходить. Представиться ему еще раз и услышать его имя в ответ. Киришима и так его знал, но когда человек сам называется — это ведь совсем другое. Это шанс подружиться. Хотя какое там: разве будущий воин станет тратить время на того, кто даже банального чи* освоить не может? Тяжело вздохнув, Киришима поплелся обратно к усыпанной камнями тропе, вниз с горы, вдоль глубокой расщелины с тонкими нитями водопадов по скалам, на дне которой росли кривобокие клены, через рощу камелий, мимо монастыря и статуи Будды, не оглядываясь, не смотря по сторонам. Перед глазами был хмурый взгляд, да еще туман от покалывающего кожу предчувствия. *** День пролетел быстро. Из-за праздника занятия проходили по укороченной программе, чтобы ученики успели прибраться не только в школе, но и во всей округе: подмести площадь перед главным входом, помыть окна, почистить каскад прудов от веток, принесенных зимними ветрами. А еще приготовиться к спектаклю. С севера на гору одна за другой вползали пузатые тучи, обещая ночную грозу. Но людей это ни капли не смущало. Ближе к вечеру они стройным потоком неспешно потянулись на гору, чтобы посмотреть волшебное представление да поглазеть на учеников легендарной школы, в то время как Бакуго вместе с молчуном Тодороки Шото натирал тряпками передвижную сцену, а ябеда и подстрекатель Монома Нейто, каким его считала добрая половина школы, подметал неподалеку. Наказание вот уже второе за месяц. Если не пойдет дождь, всю ночь придется прибираться, ведь люди непременно намусорят бумажками с начирканными на них угольком предсказаниями, обвешают воина в драконьей чешуе лентами, поясами и черте чем еще. Раздражение, едва утихомирившееся, снова зашевелилось в солнечном сплетении Бакуго. Ну вот какого одзи на практическом занятии по достижению внутренней тишины Мидория полез к нему с советами? Не лез бы — не сидел бы в углу с фингалом под глазом. А Тодороки не встрял бы и не подрался с Бакуго прямо на глазах у мастера Айзавы. И ладно бы просто подрались, но Бакуго и «просто» — вещи несовместимые. Любимая ваза учителя угодила в стену рядом с головой Тодороки, как шар магический — с треском и фонтаном стеклянных брызг, а вслед за ней Бакуго так смачно пожелал ему сдохнуть в пасти одзи, что, должно быть, слышно было даже в Шинджу. Ну, или что-то в этом духе, Бакуго плохо помнил. В итоге наказали всех нарушителей дисциплины. Тодороки за то, что не попытался уладить ссору миром и охотно принял бой, Бакуго за излишне агрессивное поведение, а Моному за то, что хлопал в ладоши, улюлюкал и призывал Тодороки «надрать самовлюбленному кретину задницу». Теперь они втроем начищали сцену до блеска да прибирались на площади, пока остальные ученики украшали сёмен. — Да она ни в жизнь не заблестит, рухлядь сраная, — ворчал Кацуки, исподлобья глядя на Шото. Сегодня его голубой глаз светился особенно ярко, а серый, наоборот, выглядел почти прозрачным. — И не игнорь меня, выскочка. Тебя еще няньки с ложки кормили, когда я тут мастеру помогал. — Что, дрова колол и воду таскал? Или, может, пампушки воровал? Тоже типа для мастера. На тебя больше похоже, — хохотнул Монома. — Ах ты ссук… — зарычал Бакуго, оскалившись, но тут же осекся, завидев мастера Айзаву, который вместе с мастером Ямадой, его лучшим другом и боевым товарищем, вышел проверить, как продвигается уборка. Когда-то Бакуго не сомневался, что мастер Айзава именно его, Бакуго, сделает главным в классе. Однако роль старосты досталась вежливому и рассудительному ученику, как выразился Айзава, Ииде Тенья. Хорошо хоть не раздражающему выскочке из дворянской семьи с разноцветными глазами и волосами. Тряпка из рук безжалостно полетела в ведро, разбрызгивая озеро воды к босым ногам Тодороки. Из школы вырвался улей фонтанирующих энтузиазмом учеников, и всё внезапно пришло в движение. Однако, как ни странно, шум немного успокоил Бакуго. Он больше ни на что не отвлекался, просто елозил тряпкой туда-сюда и внезапно подумал, что скучает по маме. Хотя ни в жизнь никому в этом не признается. После того, как сцена — кто бы мог подумать — заблестела в лучах заходящего солнца, Бакуго вернулся в додзё, чтобы помочь девчонкам из своего класса на кухне. Он ловко пихал бумажки с предсказаниями в пампушки и больше не вспоминал ни противных улюлюканий Мономы, ни надменного взгляда Тодороки, ни раздражающего дружелюбия Мидории. Пампушек оказалось больше, чем записок, поэтому пампушки с пустотой заняли самый край противня, чтобы, не дай ками, не положить их на поднос и кто-нибудь не расстроился почем зря, получив пустую. Небольшая площадь быстро заполнялась людьми, они возбужденно переговаривались, и их голоса были слышны даже на кухне. Бакуго так бы и просидел тут среди кастрюлек, вкусно пахнущих угощеньями, никуда не выходя. Но он участвовал в представлении, поэтому, сунув пампушки в печку, быстро сбегал к себе, переоделся и вернулся обратно. Сегодняшний вечер — звездный час выпускников, а Бакуго был нужен только для финала: добавить огненных спецэффектов. Освободитель Японии принимает последний бой и побеждает в вулканическом пламени стихийных одзи. Примерно через час Бакуго уже изображал огненного одзи. С его ладоней срывались лавовые искры, и он громко хохотал обезьяной, а потом его победили, и его сила как будто бы стала силой победителя по имени Хисаши — покорителя одзи, луча надежды, солнца Японии, первого человека, который, спустя сто лет безуспешной борьбы, справился с одзи руками сильнейшего из них, захватив его силу и обернув ее против остальных. Это его портрет висел над учительским местом в зале теоретических занятий. Это о нем слагались легенды. И это он стоял у истоков возникновения боевого искусства подчинения одзи. Страшных одзи, пришедших сквозь удушающий жар по серому пеплу, который грязным покрывалом лежал на улицах: на нем отчетливо проступали следы невидимых глазу чудовищ. Откуда взялись те жар и пепел — не знал никто, и в библиотечных книгах об этом не было ни слова. Зато в них было много упоминаний о том, чего Бакуго никогда не видел: железных птицах, вымерших животных и многом другом, что казалось бы выдумкой, не курсируй по Японии старые, крашеные древними красками поезда. Волшебное представление закончилось шквалом аплодисментов. Мастер Айзава вышел на сцену к своему лучшему выпускнику Тогате Мирио, который исполнял главную роль в пьесе. Жизнерадостный юноша, успевший побывать во многих настоящих битвах, счастливо улыбался и кланялся во все стороны. По правде говоря, всё действительно получилось неплохо, вопреки ворчанию Бакуго, что все его сэмпаи криворукие рукожопы и даже нормальную музыку для финального боя подобрать не могли. В итоге он вмешался, хотя ужасно этого не хотел, и предложил игру на барабанах. Барабаны под огненные всполохи были восприняты на ура. На сердце внезапно зажглась ясная луна в безветрии. Среди зрителей Бакуго заприметил родителей и фыркнул, мол, чего приперлись. Мать непривычно тепло улыбнулась ему и взяла под руку отца. И отчего-то день, начавшийся с раздражения, обещал закончиться мирной раздачей пампушек, пожеланием счастливой весны родителям и ночью, которую, кроме грозы, ничто не потревожит. Бакуго грозы любил. После них утренние часы были по-особенному свежими: такими, что воздух хотелось пить без остановки и наслаждаться запахом озона, смешанным с запахом мокрой листвы. Но всё покатилось к одзи в анал, когда ему, улыбаясь во все тридцать два, уже вовсю махал Киришима, проталкиваясь через толпу, как неуклюжий дикобраз через заросли кустарника к водопою. А ведь Бакуго обещал мастеру быть вежливым весь вечер. Поэтому от греха подальше он круто развернулся на пятках и ураганом понесся на кухню забирать пампушки. Однако краем глаза всё же заметил, как вытянулось лицо отчего-то смутившегося юноши, пока он самым позорным образом сбегал. Наверное, убеждал он себя, ему просто осточертело назойливое внимание того, кто надолго здесь не задержится. Однажды Киришиме придется смириться и больше не приходить. Ну и что, что при первой их встрече, когда Киришима впервые появился на горе, он помог Бакуго вытащить из обрыва свалившуюся туда козу. Ловко подхватил ее под брюхо и понес наверх. Склон был опасным и крутым, и Бакуго подталкивал его ладонями в спину, страхуя, чтобы тот не свалился. Коза благополучно отправилась щипать траву дальше, а незнакомый юноша, отдуваясь, тараторил про турнир и что болел за Бакуго, и что узнал его сразу, и что обязательно поступит, и что они будут видеться каждый день, и он готов у него учиться, и еще массу всего, чего Бакуго уже не слушал. Киришима тогда представился и ждал, что и ему представятся в ответ, но Бакуго лишь хмыкнул, пробурчал «спасибо» и свалил, ничего не ответив на «еще увидимся» вдогонку. Бакуго был уверен, что они не увидятся. В его доме существовало негласное правило: если хочешь чего-то добиться, иди к цели и не вертись по сторонам. Вот он и не вертелся, а пер напролом, как гигантский подземный червь. Мать с самого начала видела в нем воина и злилась, когда он вел себя неподобающе. И привила эту злость ему. И вот однажды в детстве, получив очередной нагоняй от матери за то, что сделал уроки не так хорошо, как мог бы, потому что отвлекся на что-то несущественное, навроде редких темно-синих мотыльков, которых он давно хотел добавить в свою скромную коллекцию насекомых и бабочек, Бакуго решил, что, если что-то мешает или раздражает, это нужно переступить. Потому что стать воином номер один — великая цель, а всё остальное — пыль у дороги. Вот и сердобольный Мидория — пыль. И мальчишка с щенячьими глазами, полными восхищения, тоже. Такими же, кстати, красными, как у него. Возвращаясь на улицу, Бакуго рассчитывал, что Киришима смылся за сувенирами, которыми по праздникам разрешалось торговать перед додзё, и не скоро отлипнет от палаток со всякой всячиной, стоящих полукругом. От всевозможных специй и благовоний, обработанного дерева и душистых леденцов на палочках воздух пропитался пряными ароматами, и немного кружилась голова. Здесь было столько всего, что глаза разбегались: интересные, загадочные и редкие вещицы соседствовали на передвижных прилавках с откровенным, хотя и очень красивым, барахлом. Тучи уже наполовину закрыли небо, и стало темно. Вокруг додзё и на площади зажглись красные и оранжевые фонари. Ученики носились туда-сюда, расставляя угощения на длинном столе под развесистым кленом. Самые голодные, не дожидаясь приглашения, хватали жгучую печеную картошку и окунали в густое овощное рагу, обжигая пальцы и языки. Более терпеливые гуляли по сёмену, преклоняли колени перед святилищем, просили счастливого года и защиты. Когда Бакуго с горой пампушек на подносе почти дошел до стола, покрытого красной скатертью и увешанного со всех сторон звенящими на ветру колокольчиками, путь ему преградил Киришима, вынырнувший летучей мышью из сгустившихся сумерек. — Давай помогу, — радостно предложил он, протягивая руки к тяжеленному подносу. Бакуго инстинктивно шарахнулся назад и, нецензурно выругавшись, плечом оттолкнул Киришиму в сторону, как утром на горной тропе. Но зацепился за нечаянно выставленную им ногу и потерял равновесие. Грохот выроненного из рук латунного подноса, должно быть, был слышен даже у стен монастыря. Пампушки резво покатились во все стороны. На мгновение на площади повисла тишина. Лицо Киришимы вытянулось и сравнялось по цвету с волосами. Слезы стояли в глазах, он округлившимся ртом хватал воздух, словно рыба, выброшенная на песок. Наконец, взяв себя в руки, он бросился подбирать пампушки и, сколько смог уместить в руках, протянул их Бакуго. С губ сорвалось тихое «прости», а потом случилось страшное. Бакуго схватил его за грудки и тряхнул так, что пампушки снова взмыли в воздух, а органы Киришимы должны были, как минимум, перемешаться. — Ты что натворил, ублюдок? — взбушевался Бакуго. — Я не хотел, я… помогу поднять, я… — севшим голосом пролепетал Киришима. Его и без того большие глаза казались теперь огромными. В них плескался неподдельный ужас. — Прости меня, прости… — Че ты там поможешь? Ты уже помог, урод. Бакуго отшвырнул Киришиму и хотел было пнуть, как следует, но между ними влез Мидория. Бакуго не собирался бить лежачего, просто наподдал бы разок для острастки, но Мидория, по-видимому, решил иначе, потому что заорал что есть мочи: — Не смей! Он не виноват! Это же случайно вышло, я видел! Наверное, где-то глубоко внутри Бакуго понимал, что мальчишка не виноват, что он сам его толкнул, хотя мог обойти или позволить помочь. Но Бакуго ничего не соображал от ярости. Вкладывая в пампушки записки, он думал, как протянет две самые пышные и румяные маме с папой, как втихаря сохранит одну для Всемогущего, воина, однажды вдохновившего его, пусть и выбравшего себе в подопечные сраного Дэку. А этот придурок со своими идиотскими, то ли крашенными, то ли нет, волосами разрушил все его планы. Да и вообще достал при каждой встрече лезть к нему. Достал смотреть так, будто обидел кого-то близкого. Они ведь даже толком не знакомы. Ну что он к нему прицепился? Да еще Мидория, чтоб его, как будто ему больше всех надо. Ему-то что? Бакуго сам с растяпой разберется. — Свали, Дэку, — по-волчьи глухо зарычал Бакуго. — Этот ублюдок испортил всем праздник, никто не будет жрать с земли. Изуку на детское, бывшее когда-то обидным прозвище привычно не отреагировал, выставив перед собой руки в защитном жесте. — А по мне, так очень вкусно, — выглянул из-за его спины Мирио. В его руках дымилась разломленная пампушка, и он уже дожевывал кусочек, с интересом разворачивая доставшуюся ему записку. — Ну-ка посмотрим. «Никогда не бойся делать то, что не умеешь». Кажется, я забрал чужую пампушку, — улыбнулся он и протянул бумажку зареванному Киришиме. — Держи и прекращай реветь, подумаешь, пампушки рассыпались. Пампушка, поднятая с земли, самая счастливая. — Ага, — поддакнул улыбающийся Изуку и протянул ему руку. И тут Бакуго взорвался. — Суки, я не для того старался, чтобы вы… Он с кулаками набросился на обоих, забыв про плаксу, но сзади его крепко схватили и сжали до хруста в правой руке. Кажется, это был Иида и кто-то из его друзей. Бакуго забился в железной хватке и страшно зарычал. Он не заметил, как по его рукам побежали лавовые искры, которые так восхитили всех во время представления. Теперь же они не сулили ничего хорошего. — Прекратить, — тихий, усталый, твердый, как камень, голос врезался в голову. Мастер Айзава, исчезнувший в додзё сразу после представления и передавший роль заведующего праздником Ямаде, грозной скалой вырос перед Бакуго. Тем временем Изуку помог Киришиме подняться. Эйджиро комкал в руках полученное от Мирио предсказание и, не отрываясь, глядел на Бакуго. — Бакуго — десять ударов палкой. Не обсуждается, — не терпящим препирательств тоном осек мастер Айзава попытавшегося возразить Изуку. — Какого… — взревел Бакуго. — Двадцать. За то, что делаешь вид, что не понимаешь, за что, и споришь с учителем. Соберите пампушки. Сегодня предсказания должны получить все. Айзава медленно развернулся и, не желая более ничего слушать, направился к палаткам с сувенирами. Толпа расступилась, пропуская его. Где-то всхлипывала женщина, и Бакуго не хотел думать, что это была его мать. Киришима широкими от ужаса глазами смотрел на него. Аккуратно высвободившись из чужих рук, которые больше его не держали, Бакуго потер ушибленный локоть и, молча подняв с земли поднос, пошел собирать разбежавшиеся пампушки. — Давай я, — Мирио ласково забрал из внезапно ослабевших рук поднос и сочувственно улыбнулся. — Иди к себе, отдохни. Учитель разрешил. Но Бакуго с места не сдвинулся, не чувствуя ничего, кроме обиды и унижения. Мастер Айзава, бывало, наказывал его за ужасное поведение и всплески агрессии, но никогда — перед родителями. Никогда — перед чужими. — Баку… — потянулся к нему Киришима, но осекся. Бакуго очнулся. На его глаза навернулись слезы, лицо пошло пятнами, кулаки сжались, и он сорвавшимся голосом наорал на растерявшегося вконец Киришиму: — Как же ты достал! Ну что тебе от меня надо, а? Сделай одолжение — не приходи больше! Никогда! Глаза в глаза. Через слезы и подступающие к горлу рыдания. И ушел, забрав с собой воздух, которым дышал Киришима. Бакуго не видел, как староста принялся успокаивать Киришиму. Как Мидорию под присмотром Тодороки отправили к доктору. Как Киришима сначала не знал, что делать, а потом вместе с Мирио собрал все до единой пампушки. Как люди всё же получили свои предсказания, но уходили домой в задумчивости. Как гроза прогнала самых охочих до бесплатных угощений. Как ученики, бегая под проливным дождем, убирали столы и обсуждали случившееся. Ничего этого Бакуго не видел, лежа в своей комнате в темноте, сжавшись под покрывалом в комок. Однажды на его глазах за воровство наказали мальчика из другого класса. На него было жутко смотреть: он скулил, как сопливый щенок, и умолял пощадить. Слабак. С Бакуго такого не случится: он не заплачет и не попросит. Черт! Горло саднило от напряжения, слезы лились сами собой, и сложно было решить, чего в них было больше: злости, обиды или бессилия. Между тем Киришима спрятался в кустах. Площадь перед школой быстро опустела. Пришлось подождать, пока мастер Айзава выйдет на ежевечерний обход территории. Он обходил ее по периметру, заглядывал в сад, возвращался на площадь и закрывал длинным резным ключом двери. Ученикам не дозволялось ночью выходить за территорию и бродить по ней тоже. Когда из кустов на него выскочил промокший до трусов Киришима, мастер Айзава нахмурился. — Праздник закончился час назад. Что ты здесь забыл в столь поздний час? — строго спросил он. — Ночью в горах опасно. К тому же в грозу. Словно в подтверждение его слов, в небе за школой сверкнула молния, и загрохотало так, что заложило уши. — Мастер Айзава, — Киришима рухнул прямо в потоки воды, садясь в позу догэдза*. — Не наказывайте Бакуго, пожалуйста, это я виноват. Я обещаю, честно, я больше никогда не поднимусь сюда, правда, поверьте, больше никогда не буду надоедать вам, только не наказывайте его. Это из-за меня Бакуго вспылил, я ему случайно подножку поставил, а он так старался. Пожалуйста, накажите меня вместо него. Плачущей, захлебывающейся скороговоркой Киришима, не поднимая головы, выдирал из сердца всё, что его терзало. Чувство вины, страх за мальчишку, которого толком не знал, но который необъяснимо ему нравился. А потом мастер Айзава нагнулся и положил теплую ладонь на его макушку. Гроза внутри стихла, будто ее и не было. — Поднимись и перестань молоть чепуху. Встань, кому говорю, я хочу поговорить с тобой. Не с макушкой же мне разговаривать, право слово. Киришима разок-другой всхлипнул, утер нос и наконец поднялся. — Иди за мной, — поманил мастер Айзава. В сёмене было тепло, и, хотя большая его часть утопала во мраке, возле святилища по-прежнему мерцали свечи. — Вот теперь слушаю, — миролюбиво отозвался мастер. — Не люблю болтать под дождем. — А? — Киришима только и смог, что удивленно вылупиться на него. Он ничегошеньки не понимал. Ни почему его еще не прогнали, ни почему пригласили сюда. — Ну, я слушаю, почему ты вступаешься за того, кого видел всего пару раз, да и то на турнире, и кому однажды помог, хотя по идее с козой он должен был справиться сам. Не дремал бы на солнце — не проворонил бы животное. Итак, он не твой друг, не твой родственник, ты о нем ничего не знаешь, кроме того, что он сильный, вспыльчивый и агрессивный. Вот я и хочу знать — почему. Откуда у нашего Бакуго такой отчаянный защитник? — Ну… мне кажется, он добрый, — начал Киришима, невольно улыбнувшись. — И абсолютно точно мужественный и честный, и говорит, что думает, пусть и грубиян, но я ни разу не видел, чтобы он повел себя подло, как делали некоторые другие, когда сражались. Мне просто очень хотелось с ним подружиться, и я вертелся под ногами, и… — Ты ведь догадываешься, почему я его наказал? — спросил Айзава, и было непонятно, удовлетворился он предыдущим ответом или нет. Киришиме потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Но мастер Айзава не торопил его, спокойно ждал и как будто бы даже о чем-то раздумывал. — Потому что он повел себя непозволительно перед гостями и потому что полез драться тогда, когда должен был извиниться передо мной за то, что толкнул меня, — неуверенно пробормотал Киришима. — Ну вот, наконец-то я слышу правду. Он тебя толкнул. И неважно, сделал ли ты ему подножку или нет, в любом случае, согласись, с твоей стороны это вышло случайно. С его — нет. Поняв, что проговорился, Киришима в отчаянии посмотрел на мастера. Он не хотел говорить, что Бакуго толкнул его. Ведь это он был во всем виноват, а не Бакуго. Если бы не он со своей дурацкой помощью… — Мастер, я… появился внезапно, всё, честное слово, вышло случайно, клянусь. Прошу вас, пожалуйста, накажите меня, — совсем тихо, дрогнувшим голосом проговорил Киришима. Ему было страшно. Он боялся и того, что мастер согласится, и того, что по его вине больно сделают Бакуго. — Пожалуйста, — повторил он. — Это я виноват. Хотите, я… — Киришима лихорадочно соображал, что же такого предложить мастеру Айзаве, чтобы тот не наказывал Бакуго. — Я могу целый год убирать гору. Или носить воду. Или исполнять все ваши поручения. Или готовить тут для всех. Хотя я не очень-то умею, но… — Ох, да помолчи ты хотя бы минуту, ради ками. У меня от тебя голова разболелась, — устало пробормотал мастер Айзава, прикрыв один глаз. — Эта работа делать из глупых, несносных, невыносимых детей не только сильных воинов, способных выжить в борьбе со злом, но прежде всего — достойных людей, ужасно утомляет. И вот это тоже моя работа — наказывать детей тогда, когда другие методы не действуют. Ты такой же несносный, как и твой Бакуго, которого ты знать не знаешь. Он вредный, непослушный, агрессивный юноша, но ты прав в одном — он очень честный и, на самом деле, хороший. Не добрый, но хороший. Это два разных качества и, надеюсь, однажды ты поймешь, в чем разница между ними. Тебе же во благо. А теперь хватит ныть, разрешаю остаться на ночь, спать будешь на лавке. Мимо святилища и до угла, подушек, извини, нет. Утром буду ждать во дворе. Дверь во внутренний двор открыта, но не вздумай ночью бродить по саду или школе. Всё ясно? — Да, — часто моргая, кивнул Киришима. Мастер Айзава не прогнал его в грозу. Разрешил переночевать в школе. Но что это могло значить? Он ведь ничего не сказал о том, зачем ему утром являться во внутренний двор. Нехорошее предчувствие липкой змеей заворочалось в солнечном сплетении. Киришима так нормально и не смог заснуть, лежа на жесткой лавке, дергаясь от незнакомых шорохов. Размышляя над положением, в котором оказался. Пляшущие по стене тени от догорающих возле святилища свечей и тьма, поглотившая большую часть сёмена, казались ему живыми. Он то садился на лавке, обливаясь потом, то снова ложился, зябко кутаясь в покрывало, что нашел под ней. Пугаясь страшных историй об одзи, которые давным давно рассказывала ему бабушка и которые теперь настырно лезли в голову. Так и промаялся всю ночь, не ведая, что так же, как и он, всю ночь проворочался на своем футоне Бакуго. Ками сна сжалился над ними лишь к рассвету, когда за окнами перестало грохотать, а небо посветлело. *** Утро занималось прохладное и встречало робким солнцем и молочной дымкой на горизонте. Гроза ушла на восток. Ученики ежились, потирали озябшие плечи и невольно поглядывали на Киришиму, не понимая, что он тут делает. Киришима мялся у входа и близко не подходил, сам не понимая, что его ждет. Двор с одной стороны огораживала длинная стена додзё с козырьком и деревянным настилом под ним, с другой стороны стена была короче, там находился выход из сёмена. С третьей двор огораживали жилые и хозяйственные постройки, разбросанные вдоль дикого сада. С четвертой и самой дальней стороны двор переходил в огороды, которые обрывались крутым склоном, спускающимся к быстрой и шумной реке. Это был один из многочисленных притоков реки Могучей, вдоль которой их предки когда-то построили Шинджу. Что было за горным притоком и вообще в той стороне, Киришима не знал. Бакуго вышел на приветственную линейку одним из последних. Он стремительно пересек двор и встал в шеренгу с дальней от Киришимы стороны. Руки в карманах, плечи опущены. Киришима так и не понял, заметил ли его Бакуго. Наверное, было бы лучше, если бы не заметил. Отчего-то стало нестерпимо стыдно и захотелось провалиться сквозь землю, да хоть в ад к одзи, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Тем временем и без того отсутствующее настроение Бакуго опустилось до отметки «ниже только болотные одзи». Он понятия не имел, что этот придурок тут забыл. Не принял же его в ученики мастер Айзава? Да быть того не может. Даже не смешно. И, словно улучив момент, на дорожке, выходящей из сада, появился еще более хмурый, чем вчера, виновник утренних тревог Бакуго, Киришимы и всей школы. За ним, посвистывая, шел мастер Ямада — полная его противоположность: активная, громогласная и жизнерадостная. Отсутствующим взглядом Айзава окинул своих учеников, зевнул и будто бы нехотя посмотрел в сторону — на Киришиму. — Киришима, подойди сюда. Быстрее, — позвал он. Киришима послушался и встал рядом. За ночь его волосы спутались и теперь выглядели нелепо, словно на них ядовитую киноварь пролили и не смыли, отчего глаза запали, а лицо сделалось белым, как мел. — Спать надо по ночам, — добродушно потрепал его по голове мастер Ямада. Его руки пахли землей, и Киришима вспомнил, что на следующий день после праздника памяти должно закапывать сладкую жертву, по традиции — для Хисаши, а на деле — для червяков. Киришима хихикнул и тут же перепугался, но ни мастер Ямада, ни мастер Айзава не обратили на это никакого внимания. Решение, пришедшее вчера перед сном, казалось Айзаве до безобразия простым и элегантным, и он вознамерился им воспользоваться, не откладывая в долгий ящик. Айзава хитро посмотрел на своего друга. — Ты что задумал? — шепнул Ямада. — Сейчас увидишь. Айзава вышел вперед и, взяв Киришиму за плечо, поставил прямо перед собой. Во дворе воцарилась напряженная тишина. Ученики, не отрываясь, следили за ними. Кроме Бакуго, который стоял, уткнувшись в землю и выдалбливая в ней тапочком для единоборств ямку. — Бакуго Кацуки, — позвал мастер Айзава. Бакуго сделал шаг вперед. — Вчера вечером, обходя территорию, я наткнулся на любопытную мышь, прятавшуюся в кустах, — начал Айзава и сделал длинную паузу, чтобы ученики выдохнули и приготовились слушать. Киришиму затрясло, и мастер Айзава ободряюще сжал его плечо. — Так вот, поймал я вчера мышь, а она на поверку оказалась приблудным псом. И пес этот полночи гавкал мне про то, какой он виноватый. Больше того, умолял меня не наказывать одну злосчастную обезьяну за поведение, недостойное воина-подчинителя. И я подумал, что если вредная, но очень талантливая обезьяна научит пса быть человеком и воином, то, может статься, сама поймет, что значит вести себя по-человечески. Ученики непонимающе переглянулись, а Бакуго насмешливо посмотрел на Киришиму: тот стоял ни жив, ни мертв. — Ты ведь хочешь учиться в этой школе? — продолжил мастер Айзава, обращаясь к Киришиме и разворачивая его к себе. — С затылком тоже не разговариваю. Так хочешь или твои желания столь же недолговечны, как сахар в кипятке? — Хочу, — пролепетал Киришима. — Не слышу, говори уверенно, — нахмурился мастер Айзава. — Хочу, — зажмурившись, отчеканил Киришима. — Отлично. Бакуго, подойди. Посмотрев исподлобья сначала на Киришиму, потом на мастера, Бакуго приблизился. Догадка ошпарила щеки, но всё оказалось гораздо безумнее. — Я хочу, чтобы ты не просто понял, что делаешь не так, — продолжил мастер Айзава. — Я хочу, чтобы ты по-настоящему стал сосудом, достойным той силы, что досталась тебе от рождения. Чтобы стал человеком, который не натворит большего зла, борясь со злом. За то, что этот мальчик умолял пощадить тебя, а еще за то, что разглядел в тебе то, что, возможно, ты сам в себе до сих пор не подозреваешь, я поменяю твое наказание. И поверь, за ночь я успел подумать о многом, в том числе и о твоем уходе из школы. Потому что Будда терпит трижды, я терплю гораздо дольше. Но поблагодари его. Восемь* ударов бамбуковой палкой за не испорченный тобою праздник, который ты так вчера старался испортить, и отстранение от занятий на три месяца. С этого дня и до середины лета у тебя здесь нет учителей, потому что ты сам будешь учителем, а он — твоим учеником. Твоя задача — сделать из щенка человека, научить его чи и элементарным способам взаимодействия с одзи. Если под твоим руководством он за три месяца найдет своего одзи и освоит первые шаги подчинения, я поставлю тебя во главе группы, которая в конце лета отправится на свое первое боевое задание. У тебя два варианта: ты согласен — это первый. И «я не способен быть учителем, поэтому ухожу из школы, мастер Айзава» — это второй. — Разумеется, первый. Даже не сомневайтесь во мне, — задрав нос, самоуверенно хмыкнул Бакуго. Уголки губ Айзавы тронула слабая улыбка. Бакуго поклонился, а затем смерил дрожащего Киришиму таким взглядом, что тому немедля захотелось броситься наутек, вон из школы, по горной тропе вниз, мимо монастыря, куда подальше от этих яростных, сумасшедших глаз. И как он раньше на полном серьезе думал с ним подружиться? Киришима зажмурился и, набрав полную грудь воздуха, сжав в кулаках остатки своей смелости, ответил на пробирающий до костей взгляд. Не моргая и не дыша. Так что если бы мастер Айзава не велел им обоим встать в шеренгу для теперь уже настоящего приветствия, Киришима, наверное бы, задохнулся. Примечания: * В названии главы объединены два устойчивых японских выражения. «И обезьяны падают с деревьев» — означает, что каждый может совершить ошибку. «Сильный ястреб прячет когти (до поры)» — означает, что по-настоящему сильный человек не выставляет напоказ свои способности. *Сёмен — передняя часть додзё. Обычно додзё довольно простые, тренировочный зал со святилищем да и только. У автора додзё фантастическое, с разными залами для тренировок и медитаций, не без потайных комнат, разумеется. Додзё и остальные пристройки, где живут ученики и учителя, все вместе называются школой. *Одзи — демоны. Существуют домашние, территориальные, стихийные и дикие. Стихийные одзи в основном — это демоны войны и разрушений, силу которых воины-маги могут заимствовать. *Шинджу переводится как жемчужина. *Чи — элементарное действие, которое многие ученики, изучающие одзи, подчинение и управление ими, осваивают еще в детстве по наитию. Заключается оно в способности призывать домашних одзи, часто чтобы насолить надоедливому, засидевшемуся гостю, когда тот наконец-то соблаговолит уйти домой. Домашние одзи могут уходить от дома на километр на восток, юг и запад и на два километра на север. *Догэдза — поза, в которой человек садится на колени, опускает почти до земли свою голову и произносит «пожалуйста». Смысл догэдза в том, чтобы продемонстрировать свое высшее почтение перед кем-либо. *Восемь — это священное число в буддизме. Восьмеричный Путь состоит из восьми практик: правильного взгляда, правильной решимости, правильной речи, правильного поведения, правильного образа жизни, правильного усилия, правильной внимательности и правильного самадхи («медитативного поглощения или единения»).