Будда терпит трижды

Поначалу Киришима воспрял духом и ему даже показалось, что никакого наказания не будет, потому что после приветствия — синхронного почтительного поклона и напутственных слов мастера Айзавы — ребята побежали штурмовать столовую, как будто и не случилось ничего чрезвычайного. Наказание наказанием, а завтрак по расписанию. Ни словом не обмолвившись, Бакуго поманил Киришиму за собой. По обе стороны двухэтажного здания, где располагалась столовая, росли сакуры, спешно покрывающиеся бело-розовыми бутонами еще не распустившихся цветов, а от задней двери к центральной дорожке сада бежала каменистая тропинка. Часть столовой, отданная классу каменной обезьяны, в котором учился Бакуго, находилась справа от входа. Длинные столы были уже накрыты, а деревянные лавки протерты влажной тряпкой, отчего в воздухе плыл легкий древесный аромат. Дежурные стояли у огромных котлов, готовые разливать завтрак — дымящийся суп с лапшой. Киришима замер посреди залы, бурлящей голодными учениками, и глупо улыбался. Его учитель — Бакуго! Ну надо же! Обалдеть! Страх, пробравшийся в сердце после оглашения Айзавой наказания, куда-то запропастился. Киришима понятия не имел, чего ждать от Бакуго, однако его желание обучаться здесь искусству воина-подчинителя пусть криво, но исполнилось. Вот он — в школе подземного дракона. Кто бы мог подумать?! Смог! Жаль, отец не видит. Из размышлений его выдернул недовольный окрик. — Долго ворон считать будешь? Останешься без завтрака — своим не поделюсь, — Бакуго грубо пихнул его плечом и стал проталкиваться за своей порцией. Киришима очнулся, и тут же его желудок настойчиво напомнил ему, что со вчерашнего обеда в него не попало ни крошки. Получив свою миску с супом, Киришима огляделся. Места по правую и левую руку от Бакуго уже были заняты, как и напротив него, поэтому он аккуратно сел с краю за соседний стол. Бакуго даже не повернулся, будто и вправду ему было плевать, достался ли Киришиме завтрак. Да и с чего бы ему беспокоиться? Киришима вздохнул и принялся за еду. — Ну и влип же ты, приятель. Рядом с ним на лавку плюхнулся худощавый юноша с черными, как деготь, волосами, бодро подвинув локтем коротышку, делающего вид, что ему ни разу не интересно. — А? — открыл рот Киришима, но не придумал, что сказать. Смутился и уставился на плавающую в супе лапшу, запутавшуюся в зелени. — Вот тебе и «а». Во-первых, пампушки — это его слабость, запомни, — кивнул юноша на Бакуго. — Ками его знает, почему. А во-вторых, он тот еще мудила. Если продержишься три дня, отдам тебе свой завтрак. В чем я лично сомневаюсь. Но Ханта Сэро держит слово. Ты только представь, из-за тебя Бакуго Кацуки накажут. Самого Бакуго Кацуки! Он тут главная гроза школы, чтоб ты понимал. А ему восемь ударов палкой. Царствие тебе подземное, — хохотнул юноша и смачно откусил от булочки, запивая бульоном. «А на Хоккайдо булочки с сырно-чесночной начинкой, — подумалось Киришиме, — а тут самые обычные, пресные, даже соли не чувствуется». Какое-то время ели молча. Напряжение, недавно отпустившее, вновь вернулось, и аппетит бесповоротно пропал. Уткнувшись в миску, Киришима вяло цеплял лапшу палочками и ронял обратно в остатки бульона. Душистого, легкого, заправленного неизвестными травами, сладковатыми на вкус. Такого на севере не встретишь. Зато можно поесть суп с карри, отец его всегда сам готовил. Жирный, наваристый, обязательно с яйцом всмятку. Мать ни разу его не приготовила, после того как они уехали. — Вряд ли после наказания вы сразу приступите к занятиям, — пробубнил Ханта с набитым ртом. — По крайней мере, у тебя будет полдня. Приготовиться, с миром попрощаться, маме с папой записочку написать. При упоминании папы Киришима вздрогнул. — А потом наш Кацу очухается и превратит твою жизнь в ад. Но ты не ссы раньше времени. Ты ж вон самого железного старика уломал пощадить его. Может, пару деньков продержишься на одной дурости, а на третий — сбежишь, вот как пить дать сбежишь, потому что Бакуго тебя живьем жрать начнет. Такой уж у него характер. — Да брось, — рассмеялся Киришима, потирая затылок. Он всегда чесал голову или теребил волосы, когда нервничал. Неосознанно, даже не замечая. — Не такой уж Бакуго и плохой. Зря ты из него монстра рисуешь. Вы же в одном классе. Зачем ты так? — Ты с ним три дня для начала проведи, а потом мне сам на вопрос ответишь. Ладно, не вешай нос, может, обойдется еще. Всё, пойду к своим, заболтался тут с тобой. Прихватив поднос, Ханта быстро ретировался, оставив Киришиму наедине со своими мыслями. Коротышка больше не обращал на него внимания, увлеченно болтая с сидящей рядом девушкой. Она забавно гнусавила, но звучала при этом мило. Худенькая, маленькая, с грустными глазами, но отчего-то мелькнула мысль, что с ней лучше не связываться: такая в тугой узел скрутит, глазом не моргнет. Поддев лапшу палочками, Киришима закрутил ее, создав в миске водоворот до самого донышка. И не заметил, как увлекся. — Долго с едой будешь баловаться? — плюхнулся напротив него Бакуго. От неожиданности Киришима уронил палочки, и часть остывшего бульона брызнула ему в лицо. Бакуго прыснул со смеху. — Ну и видок у тебя, — бросил он Киришиме, грозно зыркнув на коротышку, который с любопытством оборачивался на них. Коротышка ретировался, и Киришима решил попытать удачу. — Бакуго, я хотел… — Потом, — перебил он его. — Через пятнадцать минут построение. Сказал же, не пожрешь — на тренировку пойдешь голодным. Все уже поели, один ты телишься. — А мы разве будем заниматься со всеми? — Нет, но наш класс тут не единственный, а школа — не императорский дворец. Заканчивай сопли на палочки наматывать, пошли уже. С этими словами он грубо отодвинул остывший киришимин суп в сторону и жестом велел подняться. — Имей в виду, жалеть тебя не стану. Считай, боги уже над тобой сжалились: мечту твою долбанутую исполнили — хватит с тебя и этого. Будешь заниматься столько, сколько скажу. Будешь халтурить — дурь эту из тебя выбью. И еще, волосы-вместо-мозгов, слышь сюда: помрешь — жаловаться не приходи. Особенно по ночам. Я рано ложусь, рано встаю, по ночам люблю спать. И еще: вставать будешь с рассветом. Усек? — Эй! А можно не так грубо? — щеки Киришимы заалели. — Чем тебе мои волосы не угодили? — Че… — оскалился Бакуго, но потом махнул рукой и пошел к выходу. — За мной иди. «Вот ведь грубиян, — с тоской подумал Киришима. — Хотя я бы, наверное, тоже злился, если бы мне меня подсунули». — Ты меня ненавидишь? Само вырвалось, пока они шли до дверей по уже опустевшей столовой. Вполголоса. Неуверенно и даже как-то по-детски. Бакуго развернулся: руки в карманах, корпус наклонен вперед, словно затаившийся зверь перед прыжком. Посмотрел исподлобья. Долго. На поджатые губы и опущенные плечи. А потом выдал: — Еще раз услышу, урою, двести раз с горы до города и обратно бегать будешь, чтобы мозги проветрились, а то совсем волосами заросли. В голосе неприкрытая угроза. И что-то, что Киришима определил не сразу, а только когда они, выйдя во двор, встали чуть поодаль от шеренги учеников, дожидавшихся первого занятия. Бакуго Кацуки нервничал, но ловко прятал волнение за напускной агрессией. Так тщательно, что от напряжения на лбу выступила вена, а кончики ушей покраснели, хотя было не жарко. Когда мастер Айзава вызвал Бакуго, Киришима невольно дернулся за ним. — Не вздумай, — мастер Ямада остановил его, больно стиснув плечо. В руке он держал бамбуковую палку. Киришима сглотнул и почувствовал себя не в своей помятой несвежей одежде, а голым по пояс с рубашкой в руке перед мастером Айзавой. Бакуго показался ему таким беззащитным, что на глаза навернулись противные слезы. — Не надо, — прошептал Киришима, но его никто не услышал. Бакуго медленно окинул взглядом присутствующих — позвали только его класс, и на том спасибо. Вот мастер Ямада приблизился и протянул Айзаве упругую бамбуковую палку. Шото с непроницаемым лицом что-то сказал Мидории, вылупившемуся на Бакуго (да не смотри ты так, Дэку, не нуждаюсь я в твоей жалости!). Ребята, похоже, искренне за него переживали, даже серьезный староста класса и тот нервно теребил пальцы. Смотреть на Киришиму желания не было. Чего уж там, парень не виноват. Ни в том, что случилось вчера, ни в том, что вот-вот случится. Это всё Бакуго и его агрессия, которой он болен с детства. Бакуго гордо поднял голову. Даже наказание следует принимать с достоинством. Если кто-то ждет, что он будет хныкать и умолять, не дождется. И раз уж он теперь учитель — настоящий, мать твою! — пусть этот взъерошенный плакса, у которого в башке дикобраз поселился, берет с него пример, а то стоит, небось, слезы в три ручья. Придурок безмозглый. — На колени, — вполголоса велел мастер Айзава. Оказывается, ожидание первого удара сродни прыжку в реку с обрыва: волнительно, вдруг разобьешься, но не настолько, чтобы потерять голову от страха. Как будто мать его в детстве не била?! Подумаешь, палка бамбуковая. Мать его лозой по плечам хлестала за несговорчивость и по ее меркам отвратительное поведение, а он изворачивался, рычал волчонком и ни в какую не давался, пока не прибегал отец и не мирил их. Когда воздух засвистел и первый удар обрушился на него, Бакуго от неожиданности рухнул на четвереньки, стиснув зубы. Во рту сделалось солоно: случайно прокусил губу. Неприятно, но терпимо. Удар пришелся по плечам и, скорее, задел его самолюбие, нежели болевые точки. Бакуго беззвучно зарычал, поднимаясь на колени и отряхивая ладони от песка. Сам собой включился внутренний счет. Второй удар по плечам, третий по спине чуть ниже, четвертый снова по плечам. Легкая палка пружинила в воздухе и своими сочленениями царапала кожу. До слуха донесся всхлип Мидории (да завались ты уже!). Бакуго стиснул кулаки, стараясь удержать равновесие. Только слабаки сносят наказание на четвереньках! Пыль! Всё — пыль, даже боль! Даже обида! Даже задетое самолюбие! Всё можно пережить, если идешь дорогой воина. Нет ничего, что он не смог бы выдержать и побороть. Он любым трудностям под зад наподдает. — Надеюсь, ты понимаешь, почему я это делаю, — тихий, строгий голос. Бакуго понимал. Отчасти. Но не признавал. Он ведь лучший. Так какого хера его наказывают публично? Какого хера пусть и невиноватый пацан поставлен выше его заслуг и стараний? Только ли в агрессии дело? Он ведь и раньше не отличался терпимостью, в отличие от мастера. Почему же сейчас, а не год назад, когда его официально приняли в класс, и он со злости засветил Дэку в глаз за то, что тот приперся вслед за ним поступать и поступил? Почему не полгода назад, когда они всё с тем же Дэку подрались до кровавых соплей? Почему не вчера, когда они схлестнулись с Шото? Бакуго поднял голову. И встретился взглядом со своим учеником. Он не хотел, так само получилось: то ли Киришима вышел вперед, то ли взгляд зацепился за ярко-красное пожарище. Ответа по-прежнему не было ни во взгляде Киришимы, ни в солнечном свете, превратившем его волосы в полыхающее нечто. Снова удар, на этот раз по пояснице. Зубы стиснуты — ни звука. Ноги подогнулись, как соломенные, и он сел на пятки. — Еще три, — на этот раз голос учителя успокаивал. Бакуго обернулся, растянув губы в кровавой ухмылке. — До чего же ты непослушный, даже сейчас, — вздохнул Айзава. Он ведь видел с самой первой их встречи, что Кацуки — агрессивный, своенравный, болезненно-гордый мальчик. Не хотел брать в ученики, но молчал об этом. А тот приходил каждый день, помогал, брался за самую тяжелую работу, показывая — вот он я, тот, кто вам нужен, берите, лучше ученика у вас не будет. И мастер Айзава ходил в раздумьях, но потом случилась беда. Он догадывался, что произошло в семье на самом деле, и не мог бросить того, кто в него поверил. А спустя год мать Бакуго в слезах благодарила его и долго стояла на коленях. Но об этом он тоже Кацуки не говорил. Шестой удар по плечам соскользнул на спину и наверняка оставил длинную ссадину. Не было нужды смотреть на своих одноклассников, он чувствовал их мысли кожей. Бакуго получил свое — даже Бакуго такого не заслуживает — невыносимо смотреть — какое жалкое зрелище — Бакуго никогда не сдается — пожалуйста, остановитесь, он мой друг — рано или поздно это бы случилось — он сам спровоцировал Айзаву — бедный Бакуго — (тишина). Бакуго хрипло усмехнулся, сплюнул на землю кровь, пощупал губу, подушечки пальцев окрасились в красный, и снова посмотрел на Киришиму. Взгляд так и цеплялся за его вызывающе яркие лохмы, как всегда цепляется за полоску красного на темном закатном небе. А в сердце тишина — ни намека на его мысли. Почему-то это было не «остановитесь, не надо», и не «это я виноват», и даже не «он ведь крутой», и совсем не «он хороший». Лицо его ученика было серьезным, напряженным, брови сведены, губы закушены, голова опущена, он смотрел снизу вверх, глаза в глаза — нечитаемым взглядом. В глазах его ученика разгоралось пламя. Его ученика! У него теперь есть ученик — у единственного во всем классе. Это шанс показать им всем, кто будущий величайший подчинитель одзи. Но сначала вдолбить в неумеху, как использовать гребаное чи. По земле размазать тренировками, чтобы наизнанку, на разрыв артерий, позволить пламени заняться из мерцающих угольков, полыхнуть пожаром, схватить эту чертову нить и вытащить наружу призрак одзи, с которым у Киришимы связь. Раз он их видит, значит, не такой уж он безнадежный. Глаза Киришимы большущие, кажется, совсем без слез. Ударить бы, потому что даже как будто не бесит. Свист воздуха — седьмой удар. Восьмой. Злость накатила волной, потому что в поле зрения попался зареванный Дэку. Надо было закрыть его в туалете или засунуть в чулан и повесить амбарный замок. Даже холодный взгляд двумордого так не раздражал. Как будто он лучше него, раз может позволить себе жалость! — Сдохни, — зашипел Бакуго, обращаясь к Дэку. Но взгляд снова захлестнуло красным пламенем. Киришима смотрел удивленно, не понимая, кому желает сдохнуть Бакуго. Бакуго напрягся, готовый рвануть вперед и сравнять с землей любого, кто посмотрит на него с жалостью. Но зрительный контакт внезапно прервался. Красные глаза посерели и расплылись, а потом и вовсе исчезли в нахлынувшей темноте. Мастер Айзава, правильно оценив обстановку, двумя согнутыми пальцами ударил в нервный узел на плече, ближе к шее. Холодный порыв ветра привел Киришиму в чувства. Окружающий мир постепенно возвращал себе четкость и цвет. Еще пять минут назад он как будто потерялся в тумане и видел лишь карминового цвета глаза на обращенном к нему бледном лице. Бакуго говорил с ним, без слов. Внутри полыхнуло такой мощной уверенностью, что он всё делает правильно: не отрывает взгляда и не плачет, что Киришима и вправду стиснул зубы и не позволил ни одной слезинке сбежать вниз по щекам. — Киришима! — следом за окружающим миром вернулся и звук. — Киришима! Мастер Айзава стоял напротив него, опираясь на бамбуковую палку. — Отнесешь его в лазарет. Это одноэтажное строение позади дома с синей крышей. Поручаю его твоим заботам. Доктор скажет, что делать. Ты помнишь, что Бакуго твой учитель? — и, дождавшись, пока растерянный Киришима кивнет, мастер Айзава продолжил: — Хорошо. С сегодняшнего дня поступаешь в его распоряжение. Мидория, подойди. Покажешь дорогу, одна нога здесь, другая там. Твой наставник приедет завтра, слезы утри, дурью будешь при нем маяться. Вся ответственность за случившееся лежит на мне. Понял? Мидория кивнул и бросился помогать, но Киришима легко подхватил Бакуго и взгромоздил себе на спину, как будто тот ничего не весил. «И правда, сильный парень, — Изуку посмотрел на него с уважением. — Выходит, не врал Каччан, когда рассказывал, что Киришима козу на гору втащил. Странный он, и цвет волос, каких в природе не бывает, но добрый». — Не бойся, — вслух же сказал он. Шепотом, чтобы учитель не услышал. — Мастер Айзава не делает того, что может всерьез навредить, и просто так тоже ничего не делает. Пойдем. Твою комнату вечером тебе покажу, тебя наверняка рядом с Каччаном поселят. — С кем? — на ходу переспросил Киришима. — С Бакуго то есть. Это его детское прозвище. Среди красно-коричневых крыш синяя крыша была единственной и принадлежала дому, ближе всех расположенному к огородам. По-видимому, кто-то уже предупредил доктора об их приходе, потому что у входа, подставляя добродушное лицо лучам весеннего солнца, стояла низкорослая старушка в длинном белом халате, запахивающимся наподобие кимоно, только более удобном для быстрой ходьбы. Она повела ребят во двор, а оттуда в небольшое одноэтажное здание, створки дверей которого были разведены в стороны. В лазарете было прохладно, угловое окно открыто настежь. Развернутые на полу футоны на достаточном расстоянии друг от друга, стол у стены, несколько стульев, шкафы, горка ночных горшков в дальнем углу — вот и вся обстановка. С помощью Мидории Киришима мягко уложил Бакуго на живот на футон рядом с окошком и цветочным горшком с бурно разросшейся в нем стреловидной зеленью. Всё лучше, чем скучный вид на ряды футонов. — А одеяло где? — спросил он. — Рано ему еще одеяло, — отозвалась докторша. Ее голос был приятным и мелодичным и невольно успокаивал разогнавшееся сердце. — Его сначала в порядок привести нужно. Киришима согласно кивнул и представился. — Да знаю я, как тебя зовут. Айзава все уши прожужжал. А уж кто ты да откуда, догадаться нетрудно, — она наклонилась, прощупала плечи, ребра и шейный отдел Бакуго, и, удовлетворенно хмыкнув, продолжила. — Здесь все друг друга знают. Поселился в Шинджу три года назад, живешь с мамой и сестренкой, а сами вы с севера. И не глазей так, по говору слышно. Да и не мерзлявый ты, другие вон как на утреннем приветствии тряслись, а ты стоял — ни мурашечки. Значит, привычный к холодам. — Всё так и есть, — восхитился Киришима. — Зови меня Исцеляющей девочкой и не удивляйся, это имя дал мне мой учитель, — сказала она и обратилась к Мидории. — А ты, молодой человек, нам больше не нужен, дальше сами справимся. Беги на тренировку, а нам пора приниматься за дело. Все вместе они направились мимо рядов футонов к выходу. — Не хмурься ты так. Ничего с твоим Бакуго не случится, — она весело подмигнула Киришиме. — Он не мой, — смутившись, ответил Киришима и посмотрел на Мидорию, который, судя по всему, переживал не меньше. Перестать хмуриться Киришима не мог. Да и как тут не хмуриться? Удары прокручивались в памяти, как верхние колеса у свалившейся на бок повозки — всё уже случилось, а они всё крутятся и крутятся. — Ты ведь тоже за него волнуешься? Мне так показалось, — Киришима неловко улыбнулся, почесав затылок. — Волнуюсь, мы же росли вместе, — просто и искренне ответил тот. — Это благодаря ему я решил стать воином. Он удивительный, только вечно попадает в передряги из-за своего характера. Но, знаешь, он надежный и никогда не предаст, будет ворчать, ругаться, даже драться, но всегда поможет. Хотя порой он невыносим. Как-то раз он посоветовал мне спрыгнуть с крыши, не от чистого сердца, конечно. А если бы я и вправду спрыгнул? Его бы в тюрьму посадили. Такой придурок. Ладно, мне бежать пора. Ты это, отпросись на пару часов домой, вещи возьми, всё по минимуму, форму тебе потом Каччан выдаст, и приходи на ужин, с ребятами познакомлю. Если что-то нужно, обращайся. Моя комната на третьем этаже в левом крыле третья от входа справа. Не стесняйся, заходи вечером, вопросов обычно много бывает при поступлении. — Спасибо, — поддавшись чувству благодарности, Киришима крепко обнял Мидорию, когда они вышли на улицу. — Ты хороший, я бы еще поболтал, но мне пора, с мастером Айзавой не забалуешь. Ну, всё, отпускай, — вывернулся из объятий Изуку. Поклонившись доктору, а потом Киришиме, он со всех ног побежал в додзё. В доме с синей крышей пахло спиртовыми настойками, полынью, незнакомыми травами, деревом и горьковатыми мазями. Они насквозь прошли комнату, уставленную склянками с порошками и жидкостями, затем комнату, заставленную коробками, с широченным длинным столом по центру и стеллажами по краям, и попали в небольшую библиотеку. Напротив дверей стоял стол, заваленный бумагами, исписанными тушью, а за ним высились шкафы с ровными рядами книг. Окон не было, а в дальнем углу кто-то жил, судя по активному шебуршанию. — Садись, — старушка пододвинула табуретку. — Не стой столбом. Сейчас принесу, что нужно, и запишу, что делать, а то вы, молодежь, вечно всё путаете, а потом ноете, что ничего не получается. Киришима сел и стал послушно ждать. Подобных размеров библиотеку он видел только в их старом доме, который пришлось спешно покинуть. Бросить на растерзание одзи вместе с книгами, которые Киришима, рано научившись читать, любил листать от странички к страничке, пока не находились картинки. У него были две любимые: огромный атлас с прорисованными до пресноводных речушек мифическими странами и сказки о драконах с картинками в бордовом переплете. Иногда Киришима думал о том, что уж лучше бы землю населяли драконы, а не злые, страшные одзи, книги о которых он не любил. Но реальность не спрашивала его мнения. В ней не существовало прекрасных и ужасных драконов, были просто одзи и мир, изуродованный их присутствием, школы подчинителей и люди, которые нуждались в их помощи. И еще Бакуго, который сегодня нуждался в нем. — Чего приуныл? — спросила Исцеляющая девочка. В руках она держала три мешочка, из которых торчали травы, и две баночки с мазью. Сложив всё принесенное добро поверх бумаг на столе, она принялась смешивать травы между собой. Получившийся пучок связала голубой лентой, убрала в холщовый мешочек и отложила в сторону. Смешала две мази в пузатой склянке и тоже отложила в сторону к травам. Выудила откуда-то из-под стола глубокую деревянную миску, положила в нее толкушку, небольшой пузырек с прозрачной желтоватой жидкостью и несколько тряпок. Быстро написала хираганой инструкцию и сунула ее в руки Киришиме. — Найдешь дежурного в лазарете, попросишь у него горячей воды, скажешь, что я велела. Травы положишь в воду, подождешь немного, чтобы размякли, потолчешь, пока сок не окрасит жидкость. Смочишь в ней тряпку, протрешь спину, в остальные завернешь распаренные травы и положишь на синяки. Как только тряпки высохнут, повторишь всё еще раз, и так пять раз. Потом сухой тряпкой оботрешь спину и намажешь мазью. Скорее всего, у него поднимется температура, поэтому к травам и мазям даю настойку. Как проснется, пусть выпьет. Сейчас он спит, потому что Айзава задел нервный узел, отвечающий за нахождение в сознании. Ничего страшного: отоспится. Если проголодается, принесешь ему ужин, тоже скажешь, что я велела. Мастер Айзава знает свое дело: максимум, что могло пострадать, это его самолюбие. Вечером придешь ко мне, возьмешь отвар, дашь перед сном. И еще, на сегодня никаких тренировок. Будет ругаться, зови меня, надаю ему по ушам. Я бы сама всё сделала, но раз уж Айзава велел тебе заботиться — значит, так тому и быть. Всё, беги, вижу, что неймется. — Спасибо, — выпалил Киришима и, низко поклонившись, схватил протянутые вещи и поспешил назад. — Всё запомнил? Листочек с подсказками не потеряй. — Да, да, — уже из соседней комнаты крикнул он. — Спасибо, вечером обязательно зайду. И побежал, что есть мочи, искать дежурного, а от него к Бакуго, опасаясь, как бы тот не проснулся раньше времени и не запретил его лечить. Уговаривай его потом. Он ведь упертый, как стадо быков. Но опасения оказались напрасными — Бакуго по-прежнему спал. Даже громкий голос дежурного, которого звали Сато и который взялся помочь донести воду, не разбудил его. Сочувственно посмотрев на Бакуго, Сато быстро ретировался, сказав, что ему еще нужно успеть разобрать целую коробку с рецептами, а также внести их по алфавиту в специальные карточки. И Киришима остался с Бакуго один на один. На крепкой, мускулистой спине отчетливо проступали синеющие полосы от бамбуковой палки. — Прости, — трясущимися губами прошептал Киришима. Постояв с минуту рядом с футоном, глядя на спокойное, такое красивое, без единой эмоции лицо Бакуго, Киришима тихонечко выдохнул, чтобы не разбудить своего учителя, и принялся за дело. Смочил самую широкую тряпку и осторожно, стараясь не причинять боль, смыл со спины редкие крупинки песка, выжав тряпку прямо в цветочный горшок. Затем намочил несколько тряпок размером поменьше, завернул в них горько пахнущие, смятые толкушкой травы и разложил по спине так, чтобы покрыть все синяки и ссадины. Устроившись рядом, Киришима от нечего делать стал следить за двумя угуйсу*, облюбовавшими терновник за окном, но чаще смотрел на Кацуки. На его красивую спину, тонкую шею, ровный позвоночник и одуваном распушившиеся волосы. Не замечая, как летит время. Вот Сато заглянул проверить, как у него дела, протер пол, поправил несколько футонов и ушел. Угуйсу вспорхнули с веток в ярко-голубое небо с редкими перьями облаков. Подул прохладный ветер, и Киришима заботливо укрыл ноги Бакуго одеялом, которое Сато предусмотрительно оставил на соседнем футоне. Угуйсу снова вернулись. Поначалу мысли в голове толпились хаотичные: от желания увидеть маму и сестренку до предположений, какими будут их занятия, чему его станут учить и как устроены тренировочные залы. Поговаривали, что некоторые из них оборудованы разного уровня препятствиями, в том числе магическими. Но то были всего лишь слухи, а из собеседников — пара угуйсу, поющих в дикой сливе. После второй замены компрессов пришлось искать Сато, чтобы попросить подогреть воду. Еще странная докторша дала понять, что сегодня Бакуго лучше много не двигаться. Но узнав от Сато, что ближайший туалет находится в доме с синей крышей, Киришима решил не мучиться и в случае чего дать Бакуго ночной горшок. Когда он менял компрессы в четвертый раз, время перевалило за полдень, со двора послышался топот ног спешащих на обед учеников, а вода в миске во второй раз остыла, из-за чего у Бакуго кожа от поясницы до лопаток покрылась мурашками. Киришима не удержался и прикоснулся к ним, провел подушечками пальцев вверх, отчего мурашек стало еще больше. Хихикнув, он подумал о том, что все люди одинаковые: даже гордый Бакуго покрывается мурашками от прохлады и щекотных прикосновений. Как обед закончится, надо будет еще раз сходить к Сато за теплой водой. Солнечные лучи наконец-то пробрались в открытое окно. В его свете замерцали пылинки, наполнявшие воздух, и влажная спина Бакуго. — Ты ведешь себя отвратительно, грубишь мне всё время, но я так хочу с тобой подружиться. Знаю, это странно, но… — обратился он к спящему парню, уверенный, что его не слышат. Просто захотелось высказаться в тишину лазарета, избавиться от докучающих мыслей и сомнений. — Че ты там бормочешь? — просипел Бакуго и тут же зашелся сухим кашлем. Киришима от неожиданности подскочил на месте и чуть не пролил воду на футон. — Ой, ты, наверное, пить хочешь. Я сейчас, ты главное лежи, не вставай. И стремглав бросился к Сато за водой, благо тот не закрыл в свою каморку дверь. А когда вернулся, Бакуго по-прежнему лежал ничком. Киришима помог ему приподняться. — Фу, теплая, — фыркнул Бакуго, вытирая тыльной стороной ладони рот. Но, несмотря на недовольство и, по всей видимости, нелюбовь к теплой воде, выдул всё до последней капли, немало облившись. — Всего-то несколько капель, быстро высохнет, — сказал Киришима, промокая оставшейся сухой тряпкой мокрые пятна на футоне. — Это у тебя в башке несколько капель, а здесь мокро. Ты вообще хоть что-нибудь можешь сделать нормально? Киришима надулся. Сам от себя не ожидал. В конце концов, он торчит с ним полдня, даже поссать нормально и то не сходил, все бегом да бегом. — Вообще-то я о тебе забочусь, если ты не заметил. Не таким я представлял свой первый день в школе подземного дракона. А мог бы уйти домой, ведь я ничего тебе не должен, но я остался, потому что с этого дня ты мой учитель и потому что я хочу, чтобы ты поскорее поправился, — выпалил на одном дыхании и тут же пожалел об этом. — Вот именно: я — твой учитель, — ощетинился Бакуго. Он резко перевернулся на бок и сел, ругаясь неприличными словами, которые Киришима ни разу в жизни не произносил. Травы, приложенные к спине, высыпались из тряпок на футон. — И ты должен меня слушаться. Домой он свалит, как же. Как будто тебе кто позволит. От тебя зависит мое возвращение в класс и возглавлю ли я боевую вылазку в конце лета, если ты не заметил, — передразнил он Киришиму. — Свинтишь домой — я тебя из-под земли достану и сожру с потрохами. Понял? Бакуго шумно вдохнул и поперхнулся. Тошнотворная слабость разлилась от пяток до макушки. — Ты что там прикладываешь, скотина? — рявкнул он. — Что дали, то и прикладываю, — огрызнулся в ответ Киришима. И громко чихнул. — Больной, что ли? На хрена ко мне больного приставили?! — Сам ты больной. Я здоровый… апчхи! — Нечего на меня чихать. Без тебя справлюсь. — С чем ты там справишься? — взъерепенился Киришима. Ну и что, что Бакуго его учитель? Терпеть подобные выходки от того, кто его максимум на два года старше, может только бесхребетный придурок, а он при всей своей неуверенности таковым себя не считал. — Ты сам себе спину намажешь? Или ручных одзи позовешь? Что-то ни одного поблизости не вижу. Киришима демонстративно огляделся, даже под одеяло заглянул. — Нечего меня мазать! — разорался Бакуго, забирая у того из рук краешек одеяла. — Придурок крашеный. А ну быстро руки убрал… Бакуго рывком попытался подняться, но Киришима вовремя подался вперед и удержал его за затылок, прощупывая ладонью лоб. Горячий. И кожа на плечах горячая. И тело мелко потряхивает, только Бакуго злится и не замечает этого. Нахмурившись, Киришима перегнулся через футон за пузырьком с настойкой и всучил ее в руки матерящемуся на все лады парню. — Сволочь лохматая, — не унимался Бакуго. — От такой же лохматой сволочи слышу. — Че сказал? Ты как со своим учителем разговариваешь? Совсем волосы в мозги проросли? — Пей давай и ложись на живот. Пожалуйста, — проигнорировав последние слова, строго попросил Киришима, не повышая голоса. И посмотрел исподлобья. Обижаться на того, кому больно и плохо, по меньшей мере глупо. Вот он и не обижался. Надулся сначала, а потом отпустило. Пусть себе ругается, а он делом займется — спину ему намажет. — Ладно, пью я, пью, че разорался, нечисть! — гаркнул Бакуго и осушил пузырек до дна. Повышение температуры не сулило ничего хорошего — ни ему самому, ни дикобразу приставучему, ни лазарету. Он и так уже ощущал колючие, едва различимые в солнечном свете искорки по коже, первые неконтролируемые проявления силы его одзи. — Молодец, — тепло ответил ему Киришима и улыбнулся. — Ложись теперь, сейчас мазь нанесу и уйду. Бакуго глянул на него смурным, внимательным взглядом. Молча развернулся, собрался было лечь, но замер как вкопанный, матеря на чем свет стоит криворукого Киришиму, чертовы травы и сраный футон, который теперь был не только мокрым, но еще и грязным. Взгляд Киришимы упал на травы и болотно-зеленые пятна на футоне. — Ты ведь сам резко сел, — пробормотал Киришима, лихорадочно соображая, что делать. — Ну че застыл?! Тащи сюда другой футон, а этот убери к чертям. «Странно, что на крики Бакуго еще никто не прибежал», — подумал Киришима, помявшись на месте. Или все давно привыкли? Притащил первый попавшийся на глаза футон, протянул руку, чтобы Бакуго за нее ухватился, но тот так замахал на него руками, что пришлось отпрянуть в сторону. Дождался, пока Бакуго поднимется, убрал подальше испачканный футон, разложил чистый и снова отошел, чтобы не мешать. Когда Бакуго наконец-то улегся, а все травы, уже мало на что годные, были собраны в миску, Киришима подумал, что четырех раз достаточно. Бакуго и без того живее всех живых. И словно в подтверждение он повернулся к Киришиме и без единого слова дернул плечом: мол, чего ждешь, мажь давай. Было сложно не причинять боль. Каждое сдавленное мычание, каждая невольная попытка уйти от болезненного прикосновения отдавались в теле Киришимы фантомной болью. От едкой мази в глазах щипало, спасал только сладковатый весенний воздух, пахнущий приближающимся дождем. Вот бы побродить с Бакуго по горам, поискать драконьи яйца, как на Хоккайдо называли круглые каменные образования. Конечно, Киришима чудаковатый парень, ему не раз говорили об этом, скорее, в упрек, чем в похвалу, но что поделать, если малознакомый мальчишка пробрался в его мысли. Наверное, всё дело в целеустремленности, мужестве и силе духа, которые излучал Бакуго. И немножко в том, что у Киришимы не было друзей, кроме... После переезда в Шинджу были гости, ребята из школы, с которыми он общался, и куча воспоминаний ни о чем, потому что в них не было человека, с которым бы он хотел пойти в горы. А более ранние воспоминания тонули в черной озерной воде северных краев. — Хочешь еще воды? — спросил Киришима, когда вся спина была намазана. — Хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Надоел хуже пчелы. Да уйди ты! Без тебя тошно! Вытерев лужу возле цветочного горшка, Киришима собрал тряпки в миску и вышел. Но искать свою комнату не пошел: уселся на пол спиной к стене, за которой лежал Бакуго. И беззвучно рассмеялся. Чудной он всё-таки, этот Бакуго. Вот прям, как он, только по-другому. И что теперь делать?! Нужно было сходить в город за вещами, маму предупредить, что его приняли в школу и он не скоро появится дома, но явно не сегодня. Киришима шмыгнул носом — всё-таки простудился вчера под проливным дождем. — Да хватит шмыгать, раздражаешь! Киришима не ответил. Не прошло и пяти минут, как снова послышалось недовольное: — Я тебя слышу, дикобразище. Лучше скажи, сколько продлится слабость? — Не знаю, — честно ответил Киришима. — Но Исцеляющая девочка сказала, что наутро ты поднимешься на ноги. В сумраке небольшого коридора повисла тишина. Шел снег. Пышные, тяжелые хлопья слетали с темного неба, забивались в еловую хвою, липли к волосам. Киришима запрокинул голову. Тишина всегда влекла за собой воспоминания о снеге. Настоящем, погребающим под собой мир. Когда сощуришься, долго глядя вверх, и уже не понять, то ли снежинки, кружась, спускаются на лицо, то ли ты сам отрываешься от земли и летишь вверх, в черноту неба, в отсутствие звезд, в бесконечный снегопад. Киришима дышит глубоко — вдох-выдох. Снежная память успокаивает. — Киришима, мать твою, бесишь. Либо заходи, либо вали отсюда. Ты там что, помираешь? — в лазарете снега нет. — Я поссать, между прочим, хочу. Мне что, в цветок это делать? Тащи свою жопу сюда и помоги встать. — То вали, то жопу тащи, — пробурчал Киришима, поднимаясь. Стряхивая с себя воображаемый снег. — Че ты там бормочешь? Волосы-вместо-мозгов! — Не надо в цветок ссать! Сейчас горшок принесу! Бакуго уставился на принесенный им горшок так, словно Киришима дебил и перепутал горшок с миской для супа. Поднятая вопросом бровь, губы гневно поджаты, волосы топорщатся, щеки надуты — того и гляди взорвутся. Не учитель, а злобный одзи. — Это че, дерьмоволосый? Опять волосня в башке? — Не ори, — Киришима протянул ему горшок. — Писай сюда, потом вынесу. Доктор сказал лежать весь день, вот и лежи. Я не буду смотреть. Киришима отвернулся, отойдя подальше, чтобы не смущать Бакуго и самому не краснеть. Почему-то подумалось, что Бакуго не то чтобы смущается, а, скорее, из-за слабости в теле чувствует себя беспомощным, и ему это не нравится, заставляет плеваться ядом, раздражает. Вести его в туалет — значит, тащить на себе. Сейчас же он всё делает сам и уже не чувствует себя таким бессильным перед самыми простыми вещами. Киришима же наоборот хочет скрыть краску, прилившую к лицу, потому что краем глаза успел заметить, как ловкие пальцы развязали пояс и приспустили штаны. Бакуго же было стыдно. С другой стороны, не так стыдно, как могло бы быть, вздумай Киришима действительно вести его в туалет. За это Бакуго был ему благодарен. Вдоволь насладившись растекающимся по телу облегчением, журчащим звуком и видом ерзающего от смущения Киришимы, он усмехнулся и громко цыкнул, привлекая внимание. Долго не раздумывая, куда деть содержимое ночного горшка, Киришима добежал до туалета, а когда вернулся, Бакуго оторвал взгляд от футона и принялся оценивающе его разглядывать. Лежа на животе и полуобернувшись, он заметил, что рубашка на Киришиме истерлась, ткань полиняла, а на рукавах заплатки. Кожаные брюки выглядели не лучше: такими же полинявшими, как будто их носили несколько лет подряд, отчищали в ледяной воде без мыла и сушили на открытом солнце. Совсем не то впечатление, которое он произвел на горе в слепящем солнечном свете. Тогда Бакуго пронесся мимо и многого не заметил. А еще у Киришимы были аккуратно подстриженные ногти и сеть мелких трещин на тыльной стороне ладони. И глубокий шрам на правом верхнем веке. И глаза тоскливые, хотя губы улыбались: не издевательски, а как-то неожиданно тепло, непривычно ласково. Странный он. Хотелось прогнать к чертям, чтобы не лез в душу, не обрастал присущими только ему мелочами, и в то же время рядом с ним было удивительно спокойно. Как будто всё обидное, болезненное, раздражающее было всего лишь сном. Дурным, бессмысленным, глупым сном. Указав на высокий шкаф у противоположной стены, Бакуго односложно потребовал подушку, а затем без единого звука зарылся в нее лицом. Это всё травы, это они дурманят мозг и заставляют думать всякую чепуху. Видя, что Бакуго больше его не выгоняет, Киришима устроился рядом, касаясь коленками футона. На подоконник вспорхнул угуйсу с маленьким листком камелии в клюве. «Гнездо обустраивает, — подумал Киришима. — А над моим родным домом вороны летают. А во дворе бутоны поздней сливы только-только набухают. И еще холодно в лесу, и тени густые, зимние». — Не спишь? — тихо спросил Киришима. Бакуго перевернулся на бок спиной к нему и, натянув одеяло по самые уши, ничего не ответил. Солнце вызолотило его светлую макушку, а один резвый лучик пристроился за ухом, поблескивая в кожных складочках. Взгляд так и цеплялся к нему: игривому и теплому. — Хочешь, страшную историю расскажу? Тебе понравится. Любопытная птица склонила голову, выронила листик на пол и улетела, стоило Киришиме пошевелиться. Бакуго вздохнул, и Киришима подумал, что сегодня можно всё. Завтра им обоим будет не до сказок. Примечания: *Название главы — это часть стихотворения Кавахигаси Хэкигодо из книги «Новые хайку». Огромный храм. Летний ливень хлещет и хлещет — Не утихает… *Угуйсу — японский соловей, обитает в Японии повсеместно. Его называют птицей весны, а слово «весна», как известно, ассоциируется у японцев с любовью.