Будда терпит трижды

Холодные руки. Кровь ледяной коркой примерзла к ладоням. Киришима видит, как его отец снова и снова проваливается в кроваво-земляную жижу, как слякоть поглощает его, как плотные хлопья снега, падающие с неба, окрашиваются багряным. А вокруг расползается мертвенная тишина, которую нарушает лишь собственное загнанное дыхание в ушах да скрип стиснутых зубов. Кажется, у этого сна нет конца. Мысль о том, чтобы призвать собственного одзи застревает где-то между хлопьями снега, дыханием и кровавой грязью под ногами. У него ничего не получается, но от этого почему-то совсем не страшно. Если это конец, то и пусть — жаль только, что он больше не увидит сестренку и Кацуки. Вокруг снова снег, и кровь, и перепачканные в жидкой грязи чужие пальцы, он не может вспомнить, чьи они. Снег, кровь, загнанное дыхание. Беспомощная ярость. Отчаяние. Самое бессмысленное из всех чувств. Бесконечный сон до ужаса раздражает. Кого-то это напоминает: вечно раздражительного, искрящего злостью, родного. А потом… сон, так долго мучивший его, разлетелся тысячей осколков, отчего зазвенело в ушах, будто стекло разбили о его голову. Скрипящий, словно плохо смазанные старые сёдзи, смех, невыносимо громкий, раздался рядом. В нос ударил запах крови и гниющей плоти. — Не трогай его! — в сознание Эйджиро ворвался незнакомый взрослый голос. Он попытался разлепить глаза — безрезультатно: веки словно булыжниками придавили. Вдруг стало невыносимо душно, было трудно сделать обычный вдох, накатила дурнота, за которой последовала чернота и полное отсутствие звуков. Толком не придя в себя, он вновь лишился чувств. Вышедший из-за дерева Шигараки даже не вздрогнул от резкого окрика. Однако рука, протянутая к Киришиме, замерла в нескольких сантиметрах от его груди. А затем, помедлив немного, сдвинулась чуть выше — к шее. — Всемогущий! А я-то гадал, придешь ты за мной или нет?! И вот посмотри, до чего всё дошло! Этот проклятый мир скоро будет уничтожен, останусь только я, одзи, мой учитель и ты. О твоей сохранности я, уж так и быть, позабочусь. Кому, как не тебе, наблюдать закат мира?! Вы все заслужили! Водному первородному нужна жертва. Представляешь? Я нашел идеального кандидата! Как тебе мой идеальный план? Устроить хаос, заставив подчинителей охотиться за мной, сбить вас со следа, в то время как сутра будет беспрепятственно доставлена сюда, а мой учитель самолично займется делами в столице, принести в жертву мальчишку-одзи, а затем с помощью сутры освободить сильнейшего из водных. Как тебе такое, Всемогущий?! — Ублюдок, — прохрипел Бакуго. — Всё, к чему он прикасается, рассыпается в пепел, — Всемогущий крепко стиснул плечо Бакуго, проигнорировав провокационные слова юноши. Главное — чтобы его ученик не бросился вперед, презрев очевидную опасность во имя спасения, которое будет стоить ему жизни. Но нужно было действовать. Немедленно. Однако Всемогущий не успевал. Даже призвав своего самого быстрого одзи, он не успевал. Слишком близко от Киришимы находился тот, другой, который не погнушается убийством. Бакуго это тоже понимал. Это было понимание, от которого внутри всё заледенело. Нависшая над Эйджиро угроза, смертельно-опасное дерево, кровожадный, безумный убийца, не побоявшийся вступить в сговор с враждебными человечеству одзи. Каким бы сильным ни был Всемогущий, он не успеет. От этой мысли подкашивались ноги. Вероятно, стоило рискнуть — самому броситься вперед, пока Шигараки занят разговорами с Всемогущим. Прикрыться убийственно-испепеляющей аурой своего подземно-огненного одзи, устроить парочку взрывов, которые прикроют его и Киришиму, оценить тяжесть ранений друга и сделать хоть что-нибудь, чтобы его спасти. Но любой вариант, возникший в голове, казался невыполнимым. Впервые Бакуго столкнулся с настолько явными сомнениями в себе, что стало больно и горько. Это была правда, которой он не мог противопоставить ни одного аргумента — он был неопытен и слаб. Ребенок, который лишь притворялся всесильным. Это ощущение безнадежной слабости было сродни тому чувству, что он испытал в заколдованном лесу — страшно и некого позвать на помощь. В этот момент он совершенно забыл о стоящем рядом Всемогущем. Злость на собственное бессилие адреналином ворвалась в его кровь, до предела напрягла мышцы, не оставила ничего, кроме кристально прозрачного понимания — если у него нет шансов на победу, значит, эту победу должен урвать тот, кто ближе всех находится к Киришиме. Бакуго натянул связь и позвал, но не того, кого звал всё это время. В ту морозную ночь, кажущуюся уже такой далекой, на заброшенной станции Киришима в его объятиях узнал имя своего одзи и в порыве чего-то необъяснимого, что вдруг вспыхнуло между ними, прошептал его на ухо Кацуки, но на утро об этом даже не вспомнил, а Кацуки промолчал. Во-первых, было неловко. А во-вторых, не хотел, чтобы Киришима переживал. «Придурок, — молча выругался Бакуго. — Раз сам не можешь, значит, придется мне». В первое мгновение призыва тело словно сковало камнем. Было так больно и тяжело, что Бакуго зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел огромного каменного дракона, стоящего у дерева. Он едва помещался в комнате, хотя потолок был сводчатым и довольно высоким. Острые крылья плотно прижимались к бокам, а с когтей стекало то, что некогда было огненно-желтыми глазами, вращающимися на полу. Весь пол от того места, где стояли Бакуго и Всемогущий, и до злополучного древа был раздроблен в крошево. Шигараки отскочил подальше от Киришимы и замер. В его расширившихся зрачках читалось недоумение вперемешку с ужасом. За пазухой он нащупал сутру и вцепился в нее, будто она была самым надежным в мире амулетом. Ему хватило минуты, чтобы утихомирить сердце и дрожащие руки. Шигараки слегка наклонил голову, задумавшись над тем, что видит перед собой не того, кого мог бы призвать Бакуго. Определенно, перед ним был не огненный одзи, и вот это уже было любопытно. Не один Всемогущий преподносил сюрпризы. В это же время на другом конце комнаты замер и Бакуго. — Охренеть… — прошептал Кацуки. Он и подумать не мог, что, призвав одзи Киришимы, используя одно лишь имя, тот явится самолично, в своей настоящей ипостаси, а не направит вместо себя кого-то вроде Хисуми. Над головой раздался встревоженный голос Всемогущего: — Что ты сделал? — Это его одзи… — Бакуго кивком указал на Киришиму. Он понятия не имел, как отреагирует каменный первородный на то, что его призвал посторонний ему человек. Не разъярится ли? Не навредит ли Киришиме? Стоило Бакуго подумать об этом, как раздался дикий скрежет, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки. Бакуго прижал ладони к ушам и выдохнул, когда звук оборвался. Слава ками, не наступила полная тишина, иначе он бы рехнулся от страха, что потерял слух. Гигантский каменный дракон уменьшился в размерах, размахнулся и одним ударом раздробил дерево на сотни крохотных частей. Киришима потерял опору и грохнулся бы на пол, если бы не Всемогущий, который в мгновение ока оказался рядом и подхватил мальчика на руки. Первобытный одзи нечитаемым взглядом посмотрел на великого мастера, сжал когтистую лапу в кулак, а затем резко раскрыл ее. Над головой Всемогущего, едва задев волосы, пролетели каменные шипы. Раздался истошный вой. Это кричал Шигараки, пришпиленный к стене храма. Он попытался использовать украденную сутру: шипя от боли, вытащил ее из-за пазухи, но каменный монстр в мгновение ока перехватил его руку, дробя кости. Сутра выпала из раздавленного кулака. Монстр подцепил черный камушек когтями, поднял повыше, и тот вдруг засветился теплым янтарным цветом. В воздухе запахло сухим жаром, как в натопленной бане, и углем. Одзи склонил голову набок, а потом одним движением раздавил пульсирующий светом камень. Взметнулось крохотное облачко пыли, по комнате пронесся невидимый воздушный поток, растрепав волосы всех присутствующих в ней людей. Одзи развернулся, невозмутимо опустил взгляд на Киришиму, прижал лапу к его груди и держал до тех пор, пока смертельная рана не затянулась: сначала окаменела, рваные края сошлись стык в стык, а потом окаменение, словно песок с камня, смыло невидимым ручьем. Киришима открыл глаза, закашлялся, но одзи рядом уже не было. Монстр стоял напротив Бакуго. Кацуки съежился и лишь усилием воли заставил себя выпрямиться. Не успел Всемогущий ничего предпринять, как одзи, словно пушинку, развернул Бакуго к себе спиной, положил когтистую лапу и на его спину. Кацуки почувствовал, как твердеет кожа в месте ранения, как сначала тупая боль расползается вниз к пояснице, а потом вдруг исчезает вместе с тяжестью. Следом за болью исчезла не горячая и не холодная лапа, удерживающая его на месте, а с нею и сам одзи. За действиями первородного ощущалась такая скрытая мощь, что Бакуго стало не по себе — примени он хотя бы одну тысячную своей силы, и Бакуго бы навечно слился с полом. — Так вот с какими первородными сражался Хисаши … — прохрипел Бакуго, тряхнул головой, сбрасывая жуткое наваждение, и бросился к Киришиме. — Больно? Подняться сможешь? Киришима, еще в полной мере не пришедший в себя, помотал головой. — С ним всё будет хорошо, — успокоил Всемогущий. — Присмотри за ним, а я разберусь с Шигараки. Остальное будешь объяснять Айзаве: откуда ты узнал о технике призыва чужого одзи и как твой огненный одзи связан с каменным. Рассказывать об этом мне не обязательно, — он подмигнул оторопевшему Бакуго и направился к подвывающему у стены Шигараки. Дальше для Кацуки всё происходило как в тумане. Не глядя на попытки Шигараки высвободиться, вопли и проклятия, которые тот выплевывал, надрывая голос, Всемогущий вырубил его, ударив чуть повыше загривка, выдернул удерживающие его шипы и принялся оказывать первую помощь. Бакуго было плевать, выживет навредивший Киришиме ублюдок или нет, поэтому он зло сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: — Ну и зачем с ним возиться? Сдохнет — туда ему и дорога. Всемогущий молча закинул Шигараки на одно плечо, собрался проделать то же самое с Киришимой, но Кацуки не позволил. Киришима был вялым и слабым, так что возражать не стал, когда Бакуго присел перед ним на корточки и не терпящим возражений тоном предложил помощь. Эйджиро забрался на спину Бакуго, сцепил ноги вокруг его талии, обхватил руками шею и, положив голову Кацуки на плечо, провалился в полузабытье. — Справишься? — ласково спросил Всемогущий, на что Бакуго лишь фыркнул и с драгоценной ношей направился к лестнице. Он не понимал, почему учитель был так внимателен с врагом: освободил от шипов, остановил кровь, а теперь еще и тащил на себе. Бросить его на растерзание чудовищам, которых тот сам и вызвал, было бы справедливо. — Я понимаю твое недовольство, Кацуки, — заговорил Всемогущий, когда они вышли на солнечный свет. Повсюду, куда ни глянь, валялись мертвые одзи. Почерневшие проплешины на земле, оставленные огненным одзи Бакуго, стремительно покрывались коркой льда, как будто проклятое место само залечивало свои раны. — Но другого способа узнать, что здесь произошло и кто за всем этим стоит, кроме как сохранив жизнь мерзавцу, нет. Поэтому нам придется о нем позаботиться до того, как мы передадим его в столицу. Я лично поеду туда и буду разбираться вместе с тамошними мастерами. Его сообщники наверняка сбежали. Возможно, кого-то из них перехватит Полночь. Я наблюдал за этим парнем, да ты и сам слышал его слова — он здесь не самый главный. Он лишь бешеная собака на чьем-то невидимом поводке. — А как же сутра? Одзи Киришимы уничтожил ее. Что нам делать? — Бакуго чувствовал, как к горлу подступают слезы. Что будет с их школой? Бакуго не сожалел о содеянном, ведь его друг остался жив. Но, кто знает, возможно, был другой способ его спасти, и Кацуки поторопился, но теперь менять что-либо было уже поздно. В любом случае, случилось то, что случилось. Сердце тревожно сжалось. Всё слишком запуталось. Как и что он будет объяснять мастеру Айзаве, Кацуки не представлял. От этого было только больнее и тяжелее на сердце. — Всё зависит от одзи, сторожившего нашу школу. Если он сочтет нужным вернуться — вернется, — Всемогущий мягко взял его за плечо. Вырываться Бакуго не стал. — Да, но только теперь нет сутры, способной его удержать. — Нет, — согласно вздохнул Всемогущий. — Тут уж ничего не поделаешь. Не думай об этом. Сейчас нужно выбираться, найти Полночь и ребят и возвращаться. Водный первородный отступил, жертвы не случилось, но, стоит вступить в игру тому, кто приказал Шигараки помочь водным первородным уничтожить барьер, история повторится, только разрешить ее будет не так-то просто. — Вы догадываетесь, кто это может быть? — спросил Бакуго. Всемогущий ничего не ответил. Место, в котором они находились, неуловимо менялось, приобретая знакомые очертания: за озером вырисовывался припорошенный снегом лес и большущее дерево на другом берегу. Солнечный свет померк, будто его и не было никогда. Белесые сумерки туманом расползлись по окрестностям. Бакуго насупился и в то же время выдохнул, разглядывая знакомые пейзажи. На то, чтобы продолжить разговор, сил не было. Главное — его ученик, его друг был жив, остальное не имело значения. Со всем остальным разберутся мастера. И раз уж Всемогущий так спокойно отреагировал на уничтожение сутры, быть может, ничего страшного и не случится — думал Бакуго, шагая за Всемогущим вдоль берега. *** Полночь бросилась им навстречу, как только завидела издалека. В этот момент она больше была похожа не на строгого мастера, а на легконогую девчонку, спешащую на фестиваль встречи весны. — Заставили же вы нас понервничать, мальчики, — укоризненно приговаривала она, осматривая Бакуго и Киришиму с ног до головы. — Смотрите, сколько у вас синяков. А это что? Киришима, эти порезы нужно перевязать. Слезай с Бакуго и снимай свитер! Чтобы не мешать Полночи, Кацуки отошел в сторону. От синяков уж точно проблем не будет. Мидория тут же дернулся к нему, но Тодороки придержал его за руку. Они оба выглядели помято. У Тодороки была перебинтована рука, а Изуку с ног до головы покрывали тончайшие царапины, оставленные древесным одзи и уже обработанные учителем. — Не торопись, — прошептал Тодороки. — Он и так наверняка на нас злится, что поперлись за ним. Ты же знаешь, каким он бывает неблагодарным. — Он не неблагодарный, Шото, просто считает любую помощь слабостью. Особенно от меня. Ничего не поделаешь, хотя и обидно, — хмыкнул Изуку. Шлепая по жидкой грязи со снегом, Мидория осторожно подошел к краю оврага, что огибал деревню с северной стороны. На дне оврага лежали поверженные одзи, которые еще не умерли. Все умершие превратились в пепел и смешались с липкой грязью. Вряд ли после смерти чудовищ мастера станут вычищать дно, так что в скором времени пепел смешается с землей. Последний издающий шипящие звуки одзи перестал бороться за жизнь, и наступило гробовое молчание. Вокруг сделалось так тихо, что можно было расслышать, как с дерева неподалеку осыпается снег. Даже голос Полночи куда-то исчез. Мидория прислушался, задержал дыхание, боясь нарушить тишину. Вскоре, помимо падающего на землю снега, он стал различать шелест листьев на деревьях по ту сторону рва, шорох безобидных одзи в кустах. Во время боя было страшно, но сейчас было жутко как-то иначе — до противной дрожи в коленях. Опасными казались и грязь под ногами, и обманчивая тишина, и черные деревья, вздымающиеся над оврагом, и деревня, прячущаяся за лесом. — Очнись, — Бакуго встряхнул Мидорию за плечи, и тот растерянно похлопал глазами. Заметив одноклассников, Кацуки сам подошел к ним, а увидев оцепенение Изуку, понял, что тот попал под влияние проклятого места. Одзи опасны не только тем, что сильны и очень ловки. Они крайне умны и всегда действуют разумно. Эти чудовища были не безликой силой: они умели рассуждать, строить планы, использовать людей и проклятые места, которые, вероятно, сами и создали. Они гипнотизировали свои жертвы, даже будучи на последнем издыхании, как тот одзи, что на его глазах превратился в горку пепла. Завораживали или до смерти пугали видениями, а потом перегрызали глотки и пили кровь. Они могли усыпить человека, парализовать его способность к действию. Довести несчастного до безумия, внушив одну лишь мысль, столь мерзкую и необычную, что она помрачит сознание жертвы, как в сказках Киришимы, которые никогда не были сказками. После всего произошедшего с ними Бакуго понимал это предельно ясно. — Расскажи лучше, как вы здесь оказались и что тут произошло, — Бакуго на всякий случай еще пару раз тряхнул Изуку, за что получил локтем в бок от Тодороки. — Нарываешься?! — тут же оскалился он и навис над Шото. — Не тряси его, он весь изранен, — как ни в чем не бывало, буднично заявил Тодороки. — А ты заканчивай его опекать, — рявкнул Бакуго. Достал бутылку воды из рюкзака, протянул сначала Изуку, потом Шото и только потом уже приник к горлышку сам. Сделав каждый по долгому глотку, они выпили всё до капли. Бакуго уселся на край оврага и спокойно выслушал рассказ Изуку о том, как они с Шото отправились ему на помощь, уговорив учителей взять их с собой, сколько странностей пережили по пути. Как в деревне Киришимы столкнулись с атакой одзи, и было принято решение отпустить Всемогущего и сражаться самим. Как среди нападавших был маг и неизвестная им девчонка со странными способностями, но самое поганое заключалось в том, что драться приходилось вполсилы, так как нападавшие прикрывались дядей Мины как щитом. Сейчас этот человек стоял в стороне, понурив голову, под охраной Камихары и, заикаясь, отвечал на вопросы. Остальные участники похищения сутры сбежали. Разумеется, не без помощи мага, который создал подобие урагана, в котором они и скрылись, оставив монаха на растерзание одзи. Глядя на дядю Мины, который верил, что с помощью сутры очистит север от проклятых мест, а вместо этого лишил их школу главной защиты, Бакуго долго размышлял о том, какими наивными бывают люди и он в том числе. Еще он думал о мастере Айзаве, но почему-то не о возможном наказании и не о том, что его за самовольство и нарушение всех возможных правил могут выгнать из школы, а о подчинителях — мастерах, инструкторах и учениках, которые на самом деле куда важнее и сильнее какой-то там сутры. Неприятное осознание того, что ученики по наивности заблуждаются, полагаясь на фантомные вещи, вместо того чтобы верить в собственное окружение, царапнуло сердце острым коготком. Когда Изуку наконец закончил пересказ событий, глядя на Кацуки так, словно тот его судьбу решать планировал, Бакуго похлопал одноклассника по спине и сказал: — Какие же вы оба дебилы. Про уничтоженную сутру он решил ничего не говорить. Фыркнул насмешливо и стремительным движением сгреб обоих в объятия. Стоя спиной к Киришиме, Бакуго не заметил, как его друг тепло улыбался, наблюдая за ними. — Спасибо, — пробормотал Бакуго, продолжая крепко обнимать ребят. — За то, что дали возможность Всемогущему найти нас и спасти Киришиму. И хватит слезы лить, Мидория, не маленький же! Стыдобища! Киришима тебя засмеет! И сопли об меня не вытирай! — Не засмеет, только не он, — ответил Изуку и разревелся еще сильнее. — Если он не засмеет, то над тобой буду ржать я, — хищно усмехнулся Бакуго, хотя насмехаться над одноклассником, который отправился ему на помощь, он не собирался. Просто вдруг вспомнил, как в ожидании Тодороки сидел под медвежьей ивой, когда еще только начинал разгадывать творящиеся в их школе странности, и думал о том, что хотел бы такую дружбу, какая теплела в улыбке Киришимы. Киришима был жив. Мидория и Тодороки тоже. И они тоже о чем-то мечтали, тоже верили в дружбу, раз сегодня были здесь, рядом с ним, улыбались ему и обнимали в ответ. Бакуго обернулся и поймал радостный взгляд Эйджиро. Живой, мягкий, такой же теплый, как и его совсем не каменное сердце. Сердце, которое доверилось ему, а в результате они оба всё еще дышали морозным северным воздухом. Бакуго решил, что обязательно скажет Киришиме имя своего одзи, как только они вернутся в школу и останутся наедине, а пока он мог лишь безотчетно улыбаться ему в ответ. Лес молчал. Тень Хирю промелькнула и растворилась между деревьями, но Кацуки почему-то был уверен, что он последует за ними. Послышался раскат грома, не вполне соответствующий обстановке вокруг и мыслям Бакуго, а потому без всякого мистического значения. Обычный гром в не совсем обычном лесу. Мощный, сотрясший небо грохотом. Бакуго поднял голову и увидел дальний горизонт цвета свежего ушиба, но вокруг по-прежнему было холодно и тихо. Удовлетворившись тем, что не нужно пока искать укрытие и торопиться, Бакуго взял Киришиму за руку — вдруг еще споткнется и свалится по дороге. Впереди их ждал долгий путь домой. Примечание: В названии главы использована японская поговорка.