Адамова Смерть

«Только в тишине он находил покой…»

      Огоньки аварийной панели падающего самолёта рвут темноту, оставляя после себя кровавые подтёки. Самолёт вздрагивает, как раненый зверь, и гул сменяется пронзительным скрежетом разрушения.       Пол уходит из-под ног, наклоняется и внезапно становится стеной.       Моль вскрикивает, падая вниз.       Цепляясь за косяк, она с трудом поднимается с коленей. Её взгляд, скользнув по полу, поднимается к массивному силуэту, застывшему в другом конце салона.       Зимний Солдат не теряет равновесия. Он лишь слегка сгибает колени и вписывается в новый угол падения. Резкий всполох выхватывает из мрака его левую стальную руку. Он шевелит пальцами, сгибает их в кулак.

Щелчок.

      Моль видит, как меняется его взгляд, а вместе с тем и хватка на рукояти пистолета.       Прицел выравнивается, и ледяные глаза Солдата, в глубине которых пляшут красные точки, снова устремляются к ней. Но время, отведённое на призраки, истекает.

Щелчок.

      Зимний Солдат уже вычислил свою следующую цель.       Мышцы под кожей его уцелевшей руки напрягаются. Актив резким, выверенным движением переводит пистолет.       Пуля, которую он выпустил мгновение назад, едва успела найти покой в чужом теле, а он уже готов нажать на спусковой крючок снова.

Щелчок. Раз. Два…

— «Задача: защищать цель любой ценой. Доступная информация: отсутствует. Дата возрождения объекта:… стёрто. Проект: … стёрто. Моль — прижилась. Цель — приоритет. Она важна для нас, Солдат. Авелина Старк — твоя миссия».

Щелчок и хлопок.

      Вой двигателей срывается в визг, но вдруг, вместе с ослепительно белой вспышкой, все звуки пропадают полностью.       Последнее, что видит Моль в этом алом мареве, — как Зимний Солдат нажимает на спусковой крючок снова, и из дула пистолета вылетает ещё одна пуля…

Так ли выглядит смерть?

***

Запись: 2018 год. Сибирь.

Приходит ли смерть вовремя?

      Авелина всегда думала, что нет.       Ей казалось, что смерть никогда не выбирает подходящего момента. Она не ждёт, пока человек приготовится, не даёт времени собраться с мыслями и не стучит заранее.       Она подкрадывается со спины, хватает за шиворот именно тогда, когда человек стоит на пороге дома, кого-то любит или только собирается сказать самое важное.       Конец всегда приходит внезапно, и всё же всегда где-то рядом ждёт своего часа.       Ветер сечёт лицо, острый и беспощадный, стягивает кожу солью высохших слёз.       Ледяной воздух рвёт лёгкие.       Вокруг всё сковано морозом и молчит. Чёрные, искорёженные ели тянутся вверх, как руки гибнущих, застывших в мольбе к Богу, который их отверг.

      Шаг. Ещё один…

      Авелина по колени проваливается в спрессованный снег, рук она и вовсе давно не чувствует.       Кажется, что она идёт по самому краю мира.       И всё же продолжает идти.

Ведь что останется после неё?

      Имя на безымянной могиле? Нет. Её тело сожгут в лабораторных печах. Могилы не будет. Воспоминания в чужих головах? Но никто не вспомнит Авелину Старк.

Кто она вообще такая?

Любимая дочь?

Похищенная девочка?

Оружие возмездия?

Ошибка ГИДРЫ?

      Они вспомнят Моль.       Вспомнят страх.

Но не её лицо.

Не её голос.

Не её мольбу о помощи.

      И всё же память оказывается куда коварнее смерти.       Почему в ней не задерживаются первые шаги и первые слова, а последние ускользают, как узоры, проведённые пальцем по запотевшему стеклу? Авелина пытается вспомнить лицо матери. Своей настоящей матери. Но в памяти остался только общий контур, тепло и что-то сладкое, вроде запаха яблочного пирога.       Глаза, нос, улыбку… она больше не помнит.       Они растворились в годах промывки мозгов.

Зато осталась боль.

      Когда ей было семь, смерть казалась чем-то похожим на сон.       Тихим. Далёким. Почти милосердным.       Но потом оказалось, что смерть пахнет не тишиной, а порохом. Звенит выстрелами где-то над промёрзшей землёй сорок четвёртого года. Скользит сапогами по грязи, по траншеям, по полям, где тела падают быстрее, чем успевают долететь пули.       Оказалось, у смерти чужие лица: солдаты, офицеры, враги и друзья, учёные ГИДРЫ.       Чужие руки тоже принадлежат ей. Руки врача, принимающего ребёнка в этот мир. Руки медсестры, которая учится держать скальпель так же уверенно, как другие держат оружие.       И чужие крики.       Не от боли.       Не всегда.       Иногда это просто приказ, который нужно выполнить.       Мир раскалывается на осколки, и ни один из них уже нельзя собрать обратно.       Ей закрыли глаза грязной марлей, отрезали волосы, оставили обнажённой.       Если бы только можно было забыть всё…       Забыть, как пахнет близкий человек.       Забыть, как звучит хруст, когда лезвие входит между рёбер.       Забыть, каково это — смотреть в глаза тому, кого убиваешь, и не видеть там ничего, кроме собственного отражения.       Если бы можно было забыть, Авелина бы, наверное, осталась жить.       Но память оказалась сильнее ГИДРЫ.       Она помнит вкус крови после удара, вывихнутое плечо, холод металлического стола под обнажённой спиной. Помнит звук короткого щелчка перед разрядом. Помнит, как тело выгибается так, будто его пытаются разорвать изнутри. Но не помнит колыбельной которую напевала ей мать перед сном…       Юрий был прав.

Память — самая мучительная пытка.

      Счастье и смех остались в доме, в который Авелина больше никогда не найдёт дороги.       Она помнит, как отец, её настоящий отец, смотрел на неё и искал в ней кого-то другого.       Кого-то, кого потерял задолго до её появления…

Этого он ждал?

Этого ли он жаждал?

      Но правды она никогда не узнает.       Возможно, она никогда её не заслуживала.       Внезапно, краем глаза, она ловит движение. Между плотными елями, в единственном просвете, стоит оленёнок. У него тонкие ноги, морда чуть приподнята, тёмная шерсть на светлом фоне снега. Он стоит вполоборота и смотрит прямо на неё, будто уже знает, что его заметили.       Авелина не останавливается.       Не смеет.       Но шаг всё же замедляет.       Смотрит на него на ходу, и в этот короткий миг сердце её погибает в агонии. Что-то важное, давно забытое, пытается всплыть из глубины памяти… Следующий шаг, и оленёнок мягко разворачивается, исчезая между стволов деревьев.       Ночь кажется вечной, как и путь назад.

Назад это куда?

      Туда, где их уже не ждут.       Лес кончается внезапно, будто кто-то срезает его ножом. Стволы расступаются, и перед Авелиной открывается голый заснеженный холм, поднимающийся к низкому, тяжёлому небу. Ветер воет, взметая с гребня снежную пыль, которая колет кожу тысячами ледяных игл. Ткань куртки хлопает на плечах сухими, трескучими звуками, словно бесполезные крылья.       Авелина начинает подниматься вверх.

Зачем ей вообще возвращаться?

      Если она вернётся с прежним именем, но уже с другим сердцем, — останется ли тем же человеком? Этот вопрос не даёт ей покоя в каждой её жизни.       Ноги вязнут в сугробах всё сильнее. Крутой подъём забирает последние остатки сил, но Авелина всё равно идёт, пока наконец не достигает вершины. Там она замирает, настороженная, чуткая, как маленькая птица.       С высоты перед ней раскрывается долина.       Внизу, у её основания, чернеет разлом, похожий на гигантскую пасть, прикрывающую свою жадность редкими зубами огней.

Её прошлое.

И её будущее.

      Будучи в плену ГИДРЫ, она никогда не молилась Богу. Его присутствие там и без того казалось весьма спорным.

Отец… кто он на самом деле? Бог или Дьявол?

      Впрочем, для таких, как он, разницы, пожалуй, никогда и не было. А может, её и вовсе не существовало. Потому что небеса и преисподняя всегда пахнут одинаково, если ты рождён не для спасения.

И Ад, в конце концов, для всех один.

      Внизу старые ржавые прожекторы медленно и лениво скользят по периметру высоких бетонных стен, вычерчивая в темноте жёсткие, прямые линии. Крыши низких корпусов блестят от наста, как черепа гигантских существ. Издали огни кажутся красивыми. Тёплое мерцание вокруг старой церкви напоминает рождественскую гирлянду.       Но чем дольше Авелина смотрит вниз, тем сильнее ей хочется отвернуться.       Вот-вот завоет сирена.

И их начнут искать.

      Там, внизу, система. Отлаженная. Бездушная. Организм, который питается чужими жизнями. Когда-то Авелина была его клеткой. Потом — антителом, которому удалось вырваться. А теперь она возвращается сама, чтобы быть поглощённой снова.

Она делает этот выбор.

      Но делает ли она его сама?       Или этот выбор сделали за неё годы пыток и тот последний приказ Юрия?

Свобода оказывается понятием вторичным.

      Тело помнит приказы, вбитые глубоко в подкорку.       Даже если это приказ идти в Ад.       Её учили быть идеальной. Безотказной. Точной, как прицел. Быстрой, как пуля. Желание жить в ней давно подменили чем-то более простым, более уродливым и потому надёжным: не жаждой жизни, а голым инстинктом выжить любой ценой.       И всё же сейчас Авелина идёт туда добровольно.

Зачем она вообще бежала?

      Ответа на этот вопрос у неё, наверное, уже никогда не будет.

Сколько раз ей ещё придётся узнать, что такое смерть?

Это должно прекратиться.

      Она знает правду.       Знает, что с каждым возвращением уходит что-то, что ей уже не вернуть.       И даже если её снова назовут по имени, Авелина уже никогда не откликнется.       Не станет этого делать.       Каждый шаг вперёд ощущается как предательство. Тело знает, куда идёт, и сопротивляется тихими, нарастающими спазмами где-то глубоко в животе, мелкой дрожью в коленях, той всепоглощающей пустотой, от которой хочется просто лечь в снег, свернуться калачиком и позволить морозу сделать свою работу тихо и милосердно.       Но так нельзя.

Этот урок она усваивает слишком давно.

      И всё же ей хочется отступить.       Сделать шаг назад, раствориться в лесу, исчезнуть раньше, чем тьма успеет дотянуться до неё по-настоящему. Уйти, пока это ещё возможно.       На что надеется человек в последние секунды жизни? О чём он молит небо, если ещё способен верить? И к кому вообще обращаться, если единственный Бог в его жизни — это человек со скальпелем, жадно склонившийся над его грудной клеткой?       В конце концов, уходят все одинаково.

Уходят с миром, даже если страшно и не хочется.

      Просто потому, что так нужно.

Авелина должна это сделать.

      — Теперь пора, — шепчет она.

А если конца и правда нет?

      Авелина медленно опускает взгляд на свои руки. Они не дрожат. Ни пальцы, сжимающие края куртки, ни колени. Внутри всё уже давно остановилось.

И останется ли от неё хоть что-то, когда всё это закончится?

      Авелина никогда не имела счастья слишком долго.       Ведь оно изначально не предназначалось ей.       Слишком много ролей ей пришлось сыграть. Быть забытой людьми сестрой героя Америки, которой нашли замену. Быть дочерью, обречённой на борьбу с наследием отца, потому что возмездие не знает срока давности. Быть оружием ГИДРЫ, от которого нельзя избавиться даже после смерти...

Но, может быть, возвращение на родину всё-таки даст ей шанс на искупление?

      Впервые она позволяет себе эту мысль, глядя в чёрную пасть долины.

Родина зовёт своих детей обратно.

      Если она сейчас шагнёт в эту темноту, вместе с ней исчезнет и последнее, что ещё связывает её с той маленькой, испуганной девочкой.       С той молодой девушкой, отчаянно искавшей лекарство от смерти.       С той обезумевшей Молью.       И с той, кого когда-то звали просто… Лина.       Не Старк.       Не Роджерс.       Не оружие.       Не Моль.       Просто Лина.       Просто та, кого он любил…

От этого чувства она никогда не сможет избавиться.

      Поэтому она здесь.       Ведь Авелина никогда не была человеком в ГИДРЕ. Но человеком вне ГИДРЫ она тоже так и не стала. Только им. Только для него. И теперь, когда его больше нет рядом, ей остаётся одно:

Довести всё до конца.

      Ветер толкает в спину, тянет её вперёд, к огням внизу. И всё же ноги стоят удивительно крепко. Над головой только небо. Впереди — лишь путь вниз. Ни спасения, ни чуда. Только сожаление. Но дорожка ведь не протоптана…

Ей жаль.

Ей правда очень жаль.

      — Так будет правильно.

Шаг вперёд.

      Снег проваливается под сапогами.

Второй шаг. Третий.

      Ушло больше, чем она забрала.       И всё равно это правильно.

Наверное.

Может, она ошибается.

Ей часто приходилось сожалеть.

      Авелина больше не смотрит вниз. Только на линию горизонта, где чёрное небо сливается с чёрными елями. Это её конец. А может быть, первый и единственный по-настоящему её выбор.       — Прости меня.       Наверное это для той девочки, которую бросили умирать под чужим именем.       По её щекам не прекращают литься слёзы. Ноги проваливаются под снег, но она поднимается. Ветер срывает слёзы с её лица и уносит прочь. Они падают туда же, куда вскоре упадёт и она.       Вместе.       Наконец-то вместе…       Последнее, что видит Авелина, — это пустой горизонт и восходящее солнце.

***

Дата: 24 декабря 1991 год.

С 16 декабря 1991 года прошло шесть дней.      

      К вечеру Нью-Йорк опустел почти до неузнаваемости.       Накануне Рождества улицы, ещё днём полные чужой суеты, теперь стоят почти безлюдными. Редкие прохожие торопливо пересекают тротуары, прячась под зонтами и воротниками пальто, а вокруг уже сгущается ранняя зимняя тьма. Она медленно затягивает улицы, фасады домов, перекрёстки, оставляя на виду лишь витрины и огоньки.       Вскоре небо тяжелеет.       Чёрные тучи нависают так низко, будто вот-вот обрушатся на крыши, и вскоре на город срывается ледяной дождь, смешавшийся с мокрым снегом. Холодные капли и липкие хлопья летят вниз, превращая улицы в размытую, дрожащую полосу света среди промозглой темноты.       В этот вечер Авелина Старк добирается домой с трудом.       Она промокла до нитки, продрогла так, что сводит зубы, и чувствует себя до нелепого напуганной. Где-то между рёбер уже несколько часов сидит что-то липкое, чужеродное, холодное. Не боль. Не тошнота. Хотя и то, и другое тоже есть.       Это предчувствие.       Авелина упрямо пытается назвать это иначе. Усталостью. Нервным срывом. Последствием бессонных ночей. Последствием похорон. Ей просто нужно лечь и уснуть, закрыть глаза, пережить эту страшную ночь и хоть немного прийти в себя.       Самоуспокоение, в сущности, тоже наука. Химический обман, убеждающий человека, будто он всё ещё контролирует собственное тело, собственные мысли, собственную жизнь.       Ровно неделю назад её родители погибли в автокатастрофе.       Смерть самых близких делает её взрослой не тогда, когда она была бы готова, а прямо сейчас, когда выбора у Авелины больше нет.       Но каждый переживает утрату по-своему.       Тони, например, злится. Пьёт. Упрямо ворчит и молчит. Хватается за работу с такой яростью, будто может всё исправить, если разберётся как.       — «Нахальный, самовлюблённый, дерзкий мальчишка, приносящий одни проблемы!» — вечно ворчал отец.       Но Авелина знает брата лучше всех. Ведь говорят, что между близнецами существует особая связь: будто один всегда чувствует, где у другого болит, даже если тот молчит. И, если это правда, Авелина слишком давно научилась распознавать в Тони то, что он так упорно прячет от остальных.       Она знает: ему легче топить вину в алкоголе, в работе и в бесконечной череде безымянных женщин. И хотя родители никогда не одобряли его образ жизни, он, по крайней мере, держится на плаву.       В отличие от неё.       Когда на них только обрушились юридические формальности, вопросы наследства, заседания совета директоров и голодные до сенсации журналисты, когда газеты захлебнулись заголовками о том, кому достанется империя Говарда Старка, любимой дочери или беспутному сыну, — Тони не сорвался окончательно.       Не ушёл полностью.       Не пропал.       Он держится прямо. Отвечает журналистам коротко, ровно, иногда даже выдавливает усталую улыбку. Говорит по делу, подписывает документы, встречается с адвокатами. Тони сильный. Слишком сильный для парня, которому едва исполнился двадцать один год.       А Авелина… снова сбежала.       И оставила его одного.

— Желание уйти не равно предательству.

Она снова оправдывается?

      Под натиском папарацци, гнетущих мыслей и пустого семейного особняка, где каждый угол напоминал о потере, Авелина собрала самое необходимое, сняла крошечную студию в обшарпанной многоэтажке на окраине города и исчезла.       Спряталась среди трещин в бетоне, облупленной краски, сырости и чужих голосов за стеной. В месте, которое не имеет ничего общего с её прежней жизнью.       Так не легче.       Но хотя бы иначе.       А иногда и этого хватает, чтобы пережить ещё один день.       Завтра Рождество.       Эта мысль преследует её с самого утра.       Завтра все будут дома и с семьями, с любимыми, с друзьями. Никто не станет звонить ей по делу. Даже самые бессердечные люди хотя бы на сутки притворятся, что у них есть семьи, к которым можно вернуться.       А у неё нет.       И хуже всего то, что ей не хочется даже видеть Тони.       Не сегодня.       Не завтра…       Не в такой день, когда раньше они всегда были вместе. Когда Тони, скорее всего, снова будет пьян, едок, слишком громок, слишком похож на человека, в котором ещё осталось достаточно сил, чтобы чувствовать и действовать, пока она сама лишь медленно пытается уснуть, обняв себя руками, будто это всё, что у неё осталось.       Домой младшая Старк возвращается недопустимо поздно.       К ней приходит понимание: она всё же ненавидит это место.       Объективно оно не вызывает доверия: сырость, старые трубы, скрипучий пол, облезлые стены, кислый запах дешёвого табака и постоянное ощущение тревоги.       Субъективно ещё хуже: Авелина и сама больше не вызывает у себя доверия. Ей кажется, что что-то в ней сместилось, надломилось, соскочило с правильного места, и теперь она не способна отличить обычную тревогу от настоящей опасности.       Здесь ничего не принадлежит ей.       Здесь она чужая.       Впрочем, сейчас, где бы Авелина ни оказалась, будет так же.       Будто мир намеренно отторгает её, вытесняет, стирает, как организм стирает инфекцию.       Тони, будь он здесь, назвал бы эту квартиру грязной дырой. Захолустьем для крыс, тараканов, наркоманов и дешёвого отчаяния, разлитого по бутылкам пива. И, возможно, был бы прав. Он бы устроил очередную тираду о ржавых трубах, ледяных батареях, шумных соседях и антисанитарии. Потом схватил бы Авелину за локоть и попытался увезти отсюда силой.       Он и так уже сотни раз уговаривал её вернуться.       Авелина останавливается у двери и едва не оседает прямо на порог.       Грудь жжёт от холода, каждый вдох даётся с трудом. Последние несколько дней она не спит вовсе. Кошмары вытянули из неё остатки сил, оставив ломоту и красноту в глазах.       Её лихорадит и тошнит.       И где-то глубоко внутри уже поселилось смутное, почти постыдное ощущение разложения, будто тело сдаётся раньше разума.

Но разве это не облегчение?

      Гниение — это процесс, свойственный каждому организму.       Наощупь Авелина всё же находит ключ, подносит к замку, но пальцы дрожат и соскальзывают. Когда дверь наконец открывается с резким, ржавым скрипом, она должна бы почувствовать облегчение.       Теперь она в безопасности.       Но именно этого ощущения почему-то нет.

Чего именно она боится?

      Едва переступив порог, Авелина понимает, что тревога никуда не делась. Наоборот, внутри всё сжалось ещё сильнее, как будто тело успело уловить что-то раньше головы…       Что-то здесь не так.       Что-то совсем рядом.       Достаточно только обернуться…       Авелина захлопывает за собой дверь и замирает, прислушиваясь к тишине.

Тук-тук.

Вдох-выдох.

Тук-тук.

      Авелина облизывает пересохшие губы, чувствуя вкус соли. Внутри ощущение занозы, глубоко засевшей под кожей. Такое, что хочется взвыть. Оно не проходит, не отпускает, а только сильнее впивается в грудную клетку, распуская по ней ледяные когти.

Тук-тук.

      Можно сколько угодно твердить себе, что всё это от усталости. Что ей кажется. Что страх не доказательство. Но страх редко рождается из пустоты… Гром раскалывает ночь так внезапно, что Авелина вздрагивает всем телом и резко вскидывает голову. Холодная влага от мокрой одежды липнет к спине между лопаток.       Авелина оглядывается, вглядываясь в полумрак. Света почти нет. Только фонарь за окном пробивается сквозь щели жалюзи, расчерчивая комнату тусклыми жёлтыми полосами.

Гром.

      Авелина не знает, что именно ищет.       И всё же ищет.       Стоит ей прищуриться, присмотреться к мраку, сгущающемуся в закоулках, как глаза улавливают едва заметное движение со стороны приоткрытой двери в спальню. Едва заметное, но достаточное, чтобы желудок рухнул вниз.

Что теперь делать?

Что ей теперь делать?

      Из груди вырывается сиплый вдох, но уже через секунду она понимает: это всего лишь занавеска, взметнувшаяся от ветра из распахнутого кухонного окна. Облегчение выходит коротким и кривым, почти истерическим.       Авелина тянется к выключателю, не сводя глаз с темноты.

Щелчок.

Раз. Два. Три.

      Свет не загорается.       Электричества нет.       И именно в этот момент где-то рядом скрипит половица.       Авелина резко отшатывается назад и прижимается к двери сипло сделав резкий вдох.       — Тебе кажется… Тебе кажется… — шепчет она, губы дрожат.       Авелина судорожно сглатывает и вонзает ногти в ладони, пытаясь вернуть себе хоть какое-то чувство контроля. Боль действительно помогает, но не со страхом. Страх не вытесняется ничем. Он только разрастается.       — Это просто соседи, — выдыхает она. — Просто соседи.       Конечно.       Соседи.       Короткий, ломаный смешок. Дом ведь старый, доски ходят ходуном, от шагов понизу вполне может идти вибрация. Всё логично. Всё объяснимо…       Как плохо то, что Авелина знает — это невозможно. Ведь самих соседей она не слышит вовсе. Как странно… У них ведь годовалый ребёнок, который не прекращает плакать сутками напролёт, а сейчас стоит мёртвая тишина.

Никого и ничего не слышно.

      Авелина снова и снова пытается убедить себя, что и тень, и скрип, и ощущение чужого дыхания у затылка всего лишь следствие переутомления. Потому что альтернатива куда страшнее.       Страх способен подчинить разум, стереть грань между реальностью и воображением.

Верит ли она своему отцу?

      Авелина знает.       Знает, что ей ничего не кажется.       Она знает, что нечто преследует её уже несколько дней.       Пальцы сами находят цепочку с медальоном-бабочкой, старым подарком отца. Край металла больно впивается в кожу, но ей это даже нужно. Символы иногда спасают лучше людей. Они не задают вопросов, не уходят. Просто остаются рядом, пока ты сам готов в них верить.

Они просто — есть.

А ты — просто веришь.

      Отец всегда говорил, что крылатое насекомое символезирует бесконечность цикла жизни. Перерождение. Отчего-то, касаясь цепочки, Авелина всегда ощущала приток умиротворения…       Но не сейчас.       Не сегодня.       Авелина тихо сбрасывает мокрые сапоги и ступает босыми ногами на выцветший ковёр. Ворс жёсткий, свалявшийся, но ей всё равно. Она не собирается задерживаться здесь надолго. Пройдя дальше она сдёргивает с себя промокшее пальто, бросает его на стул и быстрым, напряжённым взглядом снова окидывает спальню.       Ей хочется спросить: кто здесь?       Но она не хочет услышать ответ.       Поэтому молчит.       Лучше незнание. Ведь иногда оно действительно куда милосерднее правды.       Авелина быстро стягивает свитер и джинсы, вытирает светлые мокрые волосы полотенцем и всё это время из последних сил не оборачивается. Ей кажется, что из темноты за ней кто-то наблюдает. Что по её обнажённой коже скользит чей-то тяжёлый, чёрствый взгляд.       То и дело ей чудится шорох, скрип, чей-то медленный вдох.       Но комната пуста.       Пуста, как пустеют кровать мертвеца и гроб пропавшего без вести.       Авелина натягивает старый тёплый свитер, растянутый, поношенный, любимый. Мама подарила его ей года три назад на Рождество, и ткань до сих пор хранит что-то домашнее, что-то почти невозможное сейчас.       Ногти впиваются в ладони.       С кровати Авелина подхватывает телефон-раскладушку и выходит в соседнюю комнату как можно тише, словно боится привлечь внимание того, кто, возможно, всё-таки здесь.       Холодный ветер из распахнутого кухонного окна ползёт по босым ногам. За окном снова грохочет гром, дождь бьёт по стёклам уже почти в ярости. Авелина опускает взгляд на загоревшийся экран и, щурясь от света, успевает прочитать всего несколько сообщений от Тони.       Он спрашивает, где она.       Почему не отвечает.       Пишет, что уже вычислил её новый адрес и едет к ней.       Сердце дёргается ещё сильнее.

Что его так напугало?

Что-то случилось?

      Она не написать ему что всё в порядке.       Потому что в дальнем углу комнаты, куда падает только узкая полоса света из-за жалюзи, неожиданно проступает силуэт.       Кровь будто разом отливает от головы, рук, ног и с панической скоростью бросается к сердцу, готовому разорваться. Что-то тяжёлое, инородное, невыносимое стягивается в узел между рёбер.       Пальцы беспомощно сжимают телефон, но суставы уже не держат. Раскладушка выскальзывает из руки, падает на ковёр с глухим ударом, а сама Авелина отшатывается назад и застывает, превратившись в одну из тех неподвижных музейных статуй, на которые когда-то указывал ей отец.       Сквозь стук дождя и отдалённый грохот грома в комнате слышится чужой вдох.       Медленный.       Тяжёлый.       Глубокий.       Когда молния вспарывает темноту белой вспышкой, Авелина наконец видит его.       И перестаёт дышать.       Неизвестный сидит в кресле так, будто всё это время был здесь. Будто знал, что она вернётся сегодня поздно, забудет закрыть окно на кухне, останется одна. Будто он давно уже выслеживает её и просто ждал подходящего момента.

Авелина узнаёт его сразу.

И вместе с этим не узнаёт совсем.

      — Кто ты?.. — голос ломается и срывается в шёпот.       Но вопрос слишком обширный, чтобы на него вообще можно было ответить.       Даже сидя, он кажется огромным.       Пугающе высоким, массивным, почти заполняющим собой всё пространство комнаты. Широкие плечи расслаблены только с виду. В его позе есть та неподвижность, за которой скрывается полная готовность к насилию.       На незнакомце чёрная тактическая форма облегает мощное тело, подчёркивая мышцы и тяжесть фигуры. На поясе оружие: ножи, обоймы, кобура. На ногах тяжёлые армейские берцы. Половину его лица скрывают маска и спутанные тёмные волосы достающие до линии его челюсти.       А его левая рука блестит серебром.       Металл отражает полосы света, и на секунду Авелина не понимает, что именно видит.       Протез?..       Но таких ведь не бывает…       Следующая вспышка молнии делает силуэт незнакомца ещё чётче, ещё грубее и реальнее. Авелине кажется, будто тьма сама тянется к её горлу, скользит по спине, обвивает щиколотки и тянет вниз.

Падай. Падай. Падай…

      Чёткая жёлтая полоскасвета расчерчивает его лицо, выхватывая единственную деталь — глаза… Авелина знает что столько равнодушия не должно помещаться в одном взгляде.

И как вообще безразличие может быть настолько осязаемым?

      Пальцы в чёрной перчатке почти небрежно лежат на рукояти пистолета, который покоится у него на колене. Дуло направлено в пол.       Но это ничего не значит.       Он может выстрелить в любой момент.

Кто этот неизвестный с автоматом за спиной и заряженной пушкой в руках?

      Мысль о бегстве рождается не в голове, а сразу во всём теле. Как электрический приказ, проходящий по нервам. Беги. Немедленно. Но ноги ватные. Колени не сгибаются. И тело отключается от страха, как система, ушедшая в аварийный режим.       Психофизическая реакция на страх — это стандартный протокол.       Но каждый раз система ведёт себя так, будто это впервые.       За окном мимо дома пролетает полицейская машина. Красно-синие отблески скользят по серым стенам, воют сирены, и Авелине хочется закричать.       Но горло сжато намертво.

БЕГИ!

      По металлической руке неизвестного скользят алые отсветы.       И вдруг он начинает двигаться.       Сначала едва заметно смещается угол под которым напряжена его спина. Потом скрипят пружины в старом кресле. Затем по полу проходит первый тяжёлый шаг. Незнакомец поднимается на ноги, и теперь, кажется, возвышается над Авелиной настолько, что макушкой касается потолка.       До неё медленным толчком доходит:

Он идёт к ней.

Никаких переговоров не будет.

      — Что… — судорожно выдыхает Авелина. — Что тебе нужно?!       Значит, сильнее.       Значит, быстрее.       Значит, у неё почти нет шансов.

В конечном счёте каждый всегда платит за то, о чём не помнит. Ведь время — всего лишь иллюзия.

      Авелина всегда бежит. С детства. Бежит от опасности, от тревоги, от близких, от собственной памяти. Прячется за спиной Тони, в лабораториях отца, в работе, в молчании, где угодно, лишь бы не смотреть прямо на то, что её преследует.       — «Трусиха!» — вечно обзывал ей в детстве брат, когда Авелина беспочвенно боялась ледяной воды по колено.

И в кого ты такая?

Закрой она глаза, незнакомец бы остановился?

      Ответа не следует. И глаз Авелина не закрывает.

— «Ну же, Авелина! Возьми себя в руки!» — рявкающий голос отца звучит в памяти.

      И в следующее мгновение, стоит ей рвануться в сторону, мимо лица со свистом проносится что-то серебристое. Нож врезается в деревянную раму двери спальни так глубоко, что древко крошится.       Авелина не успевает даже вскрикнуть.

Он что, решил убить её сразу?

Отклонение от миссии.

      Сердце в груди сжимается, пропускает удар и будто снова заводится с болезненным рывком. Незнакомец плавно возвращается в исходную стойку, как если бы только что не попытался пригвоздить её к месту намертво.

БЕГИ!

      Теперь тело наконец слушается.       Авелина срывается с места.       Бежит.       Это сон. Страшный кошмар, который вот-вот закончится. Она проснётся в холодном поту, спустится на кухню, найдёт пьяного Тони на диване, поможет ему подняться в спальню. А утро окажется обычным, и она будет смеяться за завтраком с родителями…       Однако сон не кончается.       Её мать и отец всё ещё мертвы.       За спиной тут же рздаются чужие шаги.       Тяжёлые. Мерные. И без спешки.       Он не торопится.       Он уже знает, что ей от него не уйти.       Коридор вытягивается в бесконечный тоннель. Доски скрипят под босыми ступнями. Главное не споткнуться, не упасть, не дать себе времени подумать. Авелина резко сворачивает к спальне. Там нет замка, зато есть окно. Второй этаж и не слишком высоко.       Синяки, перелом, кровь — всё лучше, чем то, что случится, если она остановится.       Ведь он — явно не вор.       И не маньяк.       Слишком собранный. Слишком точный.       Похож на военного или наёмника.       И он следил за ней.       Мысли срываются в хаотичный гул. Отец мёртв. Говард Старк, был великим учёный и лучшим инженером Америки. Он оставил после себя компанию, разработки, данные и врагов. Половина его наследства теперь принадлежит Авелина. Половина того, что он знал и создал, тоже связана с её именем…       Его подослали к ней.

Кто?

      У Говарда Старка были десятки конкурентов…       Мысли сбиваются в хаотичный гул.       Мозг, будто разорванная плёнка, крутит лишь одно: беги, беги, БЕГИ!       Но прежде чем Авелина успевает достигнуть окна, из пустоты вырастает чужая рука.       Чёрная перчатка.       Мёртвая хватка.       Чужие пальцы зажимают ей лицо, заглушая крик ещё до того, как он вырывается наружу.

Впиваются, вгрызаются, словно хищная пасть.

      Авелина рвётся, пытается вывернуться, но силы слишком неравны. Мир дёргается, распадается на рваные мазки. Пол уходит из-под ног, и в следующую секунду её швыряют вперёд, вбивая животом в бетонную стену рядом с окном.       Удар выбивает из лёгких весь воздух.       Перед глазами темнеет.       Сквозь пелену Авелина успевает увидеть улицу за стеклом. Тёмные крыши, фары машин, чью-то жизнь, продолжающуюся дальше, в обычную ночь, в обычное завтра, где её, возможно, уже не будет. И от этого делается так по-детски обидно, что на мгновение хочется заплакать.

Она могла бы быть там.

Мы могли бы быть там…

      Она могла бы сейчас сидеть в такси, рассеянно смотреть в окно, закинув ногу на ногу, думать о работе и, наконец, согласиться на свидание с Джереми. Отец говорил что стоит ответить юноше взаимностью, он хорошая партия, а она послушная дочь. Они бы сошлись характерами.       Стоило сделать так, как велел отец.       Стоило послушаться.       Стоило быть умнее.       Дома бы её ждал тёплый и ароматный ужин. Там бы было тепло, уют и безопасность. Там бы её ждал Тони. Возможно, даже трезвый. Но нет…       Вместо этого она здесь.       Прижатая к стене.       Между чужим телом и собственным концом.       Твёрдый и широкий торс незнакомца вдавливает её ещё сильнее в стену. Авелина слышит, как поддаются её собственные кости, и боль эхом расходится по позвоночнику и животу. На языке вспыхивает солёный металлический привкус.

Он догоняет её.

      Конечно.       На что она вообще надеялась?       Что успеет?       Что этот раз окажется исключением?       Что время хоть раз встанет на её сторону?       Ложные выводы — ведомая всем ошибка. Но именно они определяют, в какую сторону бежать. А Авелина побежала в неправильную. Ведь в ванной был спрятан пистолет.       Нужно было быть быстрее.       Нужно было думать быстрее.       Нужно было…       Боль обрывает мысль.       В груди жжёт. Лёгкие работают рывками. Она хватает воздух ртом, но его не хватает. Никто не услышит её криков. Никто не поднимется по лестнице узнать что происходит. Никто не придёт проверить. Никто не поможет. Никто.

Она снова совсем одна.

Мы совсем одны.

      И если Тони всё-таки успеет?       Этот человек убьёт и его тоже?

Человек ли он вовсе?

      — Нет! Отпусти! Отпусти меня! — голос срывается на визг, когда Авелина начинает биться, извиваться, выгибаться из последних сил.       Но чем сильнее сопротивляется, тем больнее становится.       Металлическая рука давит ей на затылок. Дуло пистолета упирается ей в поясницу. Щёку царапает шероховатая штукатурка. Из разбитой губы течёт кровь. Мир начинает медленно плыть…       Может, так даже легче?       Может, потерять сознание — это и есть лучшее, на что она может рассчитывать?       Рывок.       Грубый, сильный, почти нечеловечески точный.       Авелину разворачивают так резко, что суставы протестующе отзываются болью. Спина со всей силы врезается в стену, оконная рама бьёт по затылку и лопаткам, и перед глазами вспыхивают искры.       Его пальцы на её шее холодные.       Металлические.       Они обхватывают её горло с выверенной силой. Он не душит её по-настоящему. Пока нет. Но сдавливает достаточно, чтобы Авелина сразу поняла, кому здесь принадлежит право на следующее движение.       Авелина хватается за его запястье, царапает ногтями серебряный протез, но пальцы только соскальзывают по идеально гладкому металлу. А он уже оставляет на её коже следы, которые к утру расцветут синяками.       Если, конечно, она доживёт до утра.       Если сможет.       Нужно что-то сказать. Умолять. Просить. Попробовать вызвать жалость. Но изо рта не выходит ни звука. И где-то глубоко, в самом тёмном месте сознания, начинает шевелиться страшно знакомое чувство.       Словно она уже знает, кто перед ней.       Словно не только слышала о нём раньше, но каким-то образом уже сталкивается с человеком перед ней…       И от этого становится страшнее.       Потому что тогда главный вопрос звучит уже не так, кто он.       А почему он медлит.       Тянет ли он время нарочно? Наслаждается её страхом? От одной этой мысли Авелину мутит. Тошнота подступает к горлу горячим, горьким комком. Если он пришёл не из-за её фамилии Старк, если дело не в наследстве, не в документах и не в разработках отца, тогда всё ещё хуже…       Его тень прижимается к ней вплотную.       Лёгкие то расширяются, то снова сжимаются, не давая сделать полноценный вдох. Паника поднимается новой волной. Авелина вжимается назад, отчаянно пытается сбежать. Но собственное тело не обманешь…

Только бы исчезнуть.

Только бы скрыться…

      И всё же ноги её ещё не подвели окончательно. Слепая, отчаянная вера в спасение заставляет её дёрнуться снова. Авелина резко поднимает колено, бьёт изо всех сил, но прежде чем удар достигает цели, незнакомец перехватывает её бедро.       — Прекрати.       На секунду ей кажется, что она ослышалась.       Но в следующее мгновение он с силой толкает её обратно, и тело прошивает резкая агония. Сустав выворачивает, сухожилия натягиваются до предела, и вопль застревает где-то глубоко в горле, так и не вырвавшись наружу.       Он сдавливает её ногу между своим телом и её собственным, и из-под его чёрной маски доносится низкий, грудной звук, больше похожий на раздражённое рычание, чем на человеческое дыхание.       Кобура на его бедре больно врезается ей в ногу. Авелина теряет равновесие.       — Не шевелись.       Голос у него низкий, хриплый, проникающий под кожу, как холодная игла.       Он вжимает дуло пистолета ей в живот.       — Иначе я пристрелю тебя.       Несмотря на грохот дождя за окном, Авелина слышит каждое слово так ясно, будто в комнате больше нет ничего. Только его голос, оружие, и страх.       Актива не учили вести переговоры.       Но учили требовать и угрожать.       Брать нужную информацию силой.       Угрожать. Добиваться ответа.       Ломать сопротивление быстро и без колебаний.       Двинуться сейчас означает рискнуть всем.

Значит умереть.

      По коже проходит колкая волна мурашек. Незнакомец на миг сильнее вдавливает пистолет в её живот, а потом внезапно убирает его и возвращает в кобуру. Но облегчения это не приносит. Напротив. Теперь становится только яснее, насколько бесполезно сопротивление.       Авелина не поднимает головы.       Она боится увидеть его глаза. Боится того, что не найдёт в них ни жалости, ни сомнения, ни хотя бы слабого намёка на человечность. А он, кажется, как раз и занят тем, что рассматривает её. Отмечает дрожь, каждый сбившийся вдох, каждое судорожное движение.       Её страх для него как строчка в отчёте.

Симптом. Реакция. Материал.

      — Где сыворотка?       Вопрос падает тяжело, с нажимом. Не спрашивает, а требует. Гортань дёргается. Авелина сглатывает, и от одного звука его голоса внутри что-то болезненно отзывается. Слишком знакомо. Слишком неправильно. Будто тело узнаёт этот тон раньше, чем разум успевает понять, почему.       Оно помнит.       Помнит даже там, где память молчит.       Авелина зажмуривается, пытаясь спрятаться хотя бы внутри собственной головы, но там не тише. Там осколки, шум, обрывки. Она мысленно повторяет его вопрос, по слогам, силясь вытащить из него смысл, но в висках только пульсирует паника.       Его металлический палец скользит вдоль её шеи и нажимает на гортань.       Возникает спазм.       Сил почти не остаётся. Глаза против воли поднимаются вверх.       И когда их взгляды встречаются, всё вокруг будто гаснет.

Безжалостный оскал смерти.

      У него светлые, почти бесцветные радужки. Пустые, глубокие, как прорубь в чёрной воде. В расширенных зрачках нет ничего, за что можно зацепиться. Авелина смотрит в них и чувствует, как внутри всё проваливается вниз, под воду.       Не просто страх.       А узнавание.       Щелчок металла отрезвляет её и резко возвращает в реальность.       — Где сыворотка суперсолдата? — теперь он произносит это ещё чётче, сквозь стиснутые зубы.       Он наклоняется ближе, и до Авелины доходит его дыхание. Затхлое, тяжёлое, с химическим привкусом. От него пахнет медикаментами, препаратами, чем-то искусственным и лабораторным, въевшимся в тело так глубоко, что от этого уже не избавится…

Кто он, чёрт возьми, такой?

      И именно в этот момент пазл вдруг складывается.

Зимний Солдат.

      Мысль вспыхивает в голове так резко, что Авелину пробирает озноб. Следом поднимаются обрывки из прошлого: документы, слухи, чужие разговоры в отцовском доме, папки из архива, которые не должны были попадаться ребёнку на глаза.       Легендарное оружие Гидры.       Призрак.       Советский убийца, про которого говорили так, словно он не человек, а чья-то особенно удачная ошибка, превращённая в оружие.

В архиве Говарда Старка были материалы о нём.

      А Авелина в детстве любила туда пробираться. Вечно находила нужные ключи, подбирала замки, словно её туда вело не любопытство, а что-то другое, более старое и тёмное. Она помнит одну из папок: самую тонкую, почти пустую, с единственным чёрно-белым снимком с тенью лица в маске. И звездой на левой руке…       Что-то шептало ей в темноте. Едва слышное, ускользающее. Вот ещё чуть-чуть, и она разгадает последнюю тайну… Но может быть, уже не сегодня. Но завтра — обязательно.       Авелина не помнит откуда точно знала что звезда на его руке, была красного цвета.       Зато помнит лицо отца, когда он вырывал эти бумаги у неё из рук. Его тревожный взгляд, нервное движение пальцев, поджатые губы. Он знал. Что-то точно знал. И именно это знание заставляло его бояться.       Но чего именно?       Кого?       Кто ведёт на неё охоту?       Кто пришёл за ней сейчас?       И что за чудовище стоит перед ней?       Ведь если это и правда Зимний Солдат, то о спасении можно забыть.       А ампула… та самая сыворотка, которую отец в спешке передаёт ей перед аварией и велит спрятать, сейчас спрятана под подоконником. Всего в нескольких шагах. Так близко, что до неё почти можно дотянуться пальцами…       Но что же…       Не мог же…       Зимний Солдат не мог убить её родителей! Нет. Нет, этого не может быть. Ей сказали, что это был несчастный случай. Авария. Обычная трагедия… Авелина вглядывается в Солдата перед ней с растерянной жадностью, будто в его лице можно отыскать хоть намёк на ответ, но в его пустых глазах… нет ничего.

Почему?

За что?

Зачем?

      Слёзы подступают внезапно, горько.       Авелина широко распахивает глаза, пытаясь сквозь влажную пелену рассмотреть в безразличном выражении лица Солдата хоть какой-то пустой намёк на ответ к вопросу, который не даёт ей покоя:       — Ты убьёшь меня? Да?       Он молчит.       Первая слеза срывается со светлых ресниц, скользит по щеке и падает на его чёрную перчатку. И от этого становится ещё хуже. Почему она всё это чувствует? Почему его лицо кажется ей знакомым? Откуда в ней это невозможное ощущение, будто она знает Зимнего Солдата дольше, чем должна?

И если вспомнит, спасёт ли это её?

      Интуиция не чудо, а память, выжженная на подкорке слишком яркими воспоминаниями, чтобы стереть их без последствий.       — Где сыворотка?! — теперь в его голосе появляется злость. Неконтролируемая агрессия. Его пальцы сильнее сжимаются на её горло.       В голове поднимается шум. Крик. Хаос. Авелина делает резкий толчок вперёд, дёргает головой. Всё тело немеет. Только кулон-бабочка на её груди вдруг кажется невыносимо горячим, будто жжёт кожу сквозь ткань.

Безумие.

      За окном проносится машина, и полоска света на одно короткое мгновение выхватывает лицо Солдата из темноты. Этого хватает.       Рука Авелины поднимается сама.       Движение нелепое, опасное, почти нежное в своей необъяснимости. Кончики пальцев касаются края его маски с такой осторожностью, словно она боится не его, а того, что увидит, если потянет сильнее.       И всё-таки срывает её.       Маска глухо падает на деревянный пол.

Истина приходит не как откровение.

      Скорее как удар током.

Щелчок.

Ночь и метель.

      Белая пустота несётся навстречу с невообразимой скоростью. Ветер режет лицо, как ножом. Мир сужается до нескольких вещей сразу: рёва ветра, стука колёс, металлической дрожи под ногами.       Поезд мчится сквозь заснеженную пустошь, разрезая её, как лезвие чистую плоть.       Крыша под руками скользкая, в корке льда. Пальцы ищут, за что зацепиться: за выступы, за балки, за стыки. Ладони немеют, снова вжимаются в ледяную поверхность до боли. Вибрация идёт по зубам.       Нельзя отпускать.

Щелчок.

      Солдат резко перехватывает её запястье живой рукой. Тёплой. Шершавой в мозолях. Авелина замирает от этого касания. Кровь под его пальцами стучит так сильно, что ей кажется, он должен чувствовать это тоже.

Щелчок.

      Стыки рельсов бьют один за другим. Щелчок. Удар. Щелчок. Удар. Поезд несётся вперёд, ветер рвёт ей волосы, выворачивает шею, вдавливает грудь в холодный корпус. Каждый вдох даётся через боль, через усилие, через страх.       Ей страшно.       Кожа на ладонях трескается. Край балки под режет до крови плоть. Она поднимает голову всего на мгновение — дольше нельзя.       И видит впереди силуэт.

Щелчок.

      Теперь Авелина смотрит на Солдата, но он не поднимает глаз к её лицу. Его взгляд прикован к их рукам. К её дрожащей кисти, стиснутой в его хватке. Будто именно это для него и есть самое невозможное. Самое опасное       То, что следовало бы немедленно искоренить.       Нужно было не дать этому случиться.       Но он не делает ничего.       А Авелина не может оторвать от него глаз. Через секунду его взгляд медленно возвращается к её лицу. Время сгущается и тянется вязко, как кровь…       Его металлические пальцы сильнее сжимаются на её шее.       И всё же она уже не здесь.       Она всё ещё там, в снегу, на мчащемся поезде, в чёрной зимней ночи.       В глазах Зимнего Солдата нет пощады. Но нет и простой пустоты. Там что-то другое. Голое, животное, туго натянутое, как ремень. Он смотрит на неё так, как убийца смотрит на жертву, которую почему-то не может добить. Как хищник, на которого уже навели прицел, но который всё ещё держит добычу в зубах.

Удержать.

Сломать и присвоить.

Не отдать.

      Ей страшно. Страшнее, чем от высоты, скорости и ледяного ветра, рвущего кожу на крыше мчащегося поезда.       И всё же, почти не понимая, что делает, Авелина тянет свободную руку к его лицу.       Зимний Солдат не останавливает её.       Позволяет.       Только пальцы на её запястье сжимаются сильнее. Ещё немного, и кости не выдержат.       Её ладонь дрожит, когда касается его щеки.       Зачем она это делает, Авелина не знает. Почему он позволяет, тоже.       Под пальцами его кожа горячая, шероховатая, неровная. Короткая щетина колет подушечки пальцев. Авелина ощущает грубую линию скулы, едва заметные неровности, жар, идущий от него, тяжёлый запах тела, пота, что-то страшное. Что-то плохое.       Зимний Солдат стискивает зубы.       Челюсть у него напрягается так сильно, что Авелина чувствует как ходят жилавки под его кожей. Его дыхание вырывается неровно, горячо, короткими вспышками, обжигая её пальцы и запястье.       Он не двигается.       Во всяком случае, почти.       Его плечи едва заметно подаются вперёд, будто Солдат и сам не понимает, почему не отстраняется. Будто невольно ищет это прикосновение и, едва ощутимо, вжимается щекой в её ладонь.       У Авелины болезненно сжимаются мышцы живота от тревоги.       Её сердце колотится в самом горле, прямо под его хваткой.       Её ладонь соскальзывает ниже, по его щеке, к линии челюсти, и в тот же миг его пальцы на её горле сильнее сжимаются, словно наказывая за это.       За слабость.       За смелость.       За то, что она вообще посмела прикоснуться.       Но Авелина не останавливается.       Её пальцы скользят выше, к виску, к линии волос.       Зимний Солдат резко втягивает воздух.       Выдыхает через нос.       Лицо его остаётся почти неподвижным, но челюсть снова скрипит, а взгляд не отрывается от неё ни на секунду.       Зрачки у него расширены.       И в них отражается она.       Авелине хочется отступить. И не хочется.       Пусть хотя бы в этот момент он не будет для неё чудовищем. Пусть смерть, если уж она пришла, будет иметь человеческое лицо. Пусть ей не так страшно будет смотреть ему в глаза в последний раз.       И тогда, в один короткий, невозможный, почти предательский миг, его пальцы на её запястье начинают дрожать.       Совсем слегка.       Но этого достаточно, чтобы она почувствовала.       Солдат наклоняет голову ещё ниже и сильнее прижимается к её руке, будто хочет, чтобы её ногти впились ему в кожу, чтобы она причинила ему боль, вернула его на место, что угодно, лишь бы это странное внутреннее напряжение наконец обрело форму.

Будто он ищет в ней утешение, которого не имеет права искать.

      Монстры так не делают.

Кто же он такой?

Ещё ближе.

Щелчок.

      В нескольких метрах впереди на крыше поезда стоит тёмный силуэт.       Он развёрнут вполоборота, устойчивый, неподвижный, словно не чувствует ни бешеной скорости, ни ветра, ни снега, который хлещет в лицо. Металлическая рука вспыхивает коротким серебряным бликом, а на предплечье алеет звезда. Лица почти не видно из-за тёмных волос и плотной снежной пелены, но это уже не имеет значения.       Авелина знает, кто перед ней.       Поздно.       Слишком поздно.

Щелчок…

      Что-то с треском рвётся у неё внутри, будто долго державшаяся перегородка наконец даёт трещину. Глаза начинают метаться по его лицу, по линии рта, по скуле, по волосам, ища подтверждение тому, что Авелина уже и так знает, но до сих пор не смела принять.       В ушах стоит звон.       В висках бьёт боль.       Тонкая струйка крови из разбитой губы скатывается ей на подбородок, и этого оказывается достаточно, чтобы реальность сложилась в невыносимо ясную картину.

Время пришло.

      Авелина резко откидывает голову назад и открывает рот, но воздух не входит.       Кислород перестаёт иметь значение, когда тело понимает то, что разум ещё не успел до конца сформулировать. Система распознаёт угрозу, а борьба становится бессмысленной не потому, что враг сильнее, а потому, что всё это — не имеет значения.       В глазах Авелины вспыхивает чистый ужас.       Но вместо крика приходит другое.       Тишина.

Щелчок.

      Поезд резко входит в поворот.       Тело дёргает в сторону.       Пальцы срываются.       Ледяной поручень уходит из-под ладоней.       Она падает.

Щелчок.

      Зимний Солдат опускает взгляд на её изувеченные губы. Они быстро шевелятся, шепчут что-то сбивчивое, почти неразборчивое. Но слух у него слишком острый. Он улавливает даже то, как в соседних квартирах потрескивает проводка за стенами. Услышать её шёпот для него не составляет никакого труда…       И всё же он почему-то подаётся ближе. Инстинктивно. Неосознанно.       Так близко, что кончики его спутанных волос касаются её бледного лица.       — Я найду тебя… там…       Голос у Авелины едва слышный, сорванный, почти не похожий на голос живого человека. И всё же слова слетают именно с её губ. Кровавых, дрожащих, почти синих от нехватки воздуха.       Зимний Солдат замирает.       Всего на одно мгновение.       Хмурится.       Будто повторяет эту фразу внутри себя, раскладывает её на звуки, пытается узнать, откуда она взялась и почему причиняет боль.       И вдруг сквозь неё, как осколок стекла сквозь кожу, прорывается другое:       — Обещай мне! Прошу…ты только не… Баки!..       Эта боль не похожа ни на одну из тех, что он знает.       Ни на рваные раны от пуль.       Ни на ожоги.       Ни на электрические разряды, которые выжигают память после миссий, оставляя после себя только пустоту и запах палёной плоти.       Это хуже.       Потому что эта боль не разрушает тело.       Зимний Солдат морщится и жмурит глаза.

Никогда ещё он… Никогда…

      Он не хочет забывать.       Мысль возникает так внезапно и так ясно, что пугает его сильнее любого приказа. Память похожа на систему с автосохранением: можно сколько угодно стирать файлы вручную, но глубоко внутри всё равно останется след. Остаточная копия. Ошибка, которую не удаётся вычистить до конца. Угроза начинается не в событии и не в действии. Она начинается в самом существовании того, кто помнит тебя слишком хорошо.       — Замолчи! — рычит Солдат сквозь зубы. — Хватит!

Щелчок.

      На долю секунды ветер на крыше поезда стихает.       Остаётся только гул в ушах. Ночь. Снег, летящий наискосок. Она снова поднимает голову, и теперь силуэт перед ней поворачивается чуть сильнее, будто позволяет увидеть себя яснее.       Лица всё равно почти не разобрать.       Но это ничего не меняет.       Она уже знает, кто он.       Так же точно, как знает, что сейчас сорвётся вниз.       Такой исход не был предусмотрен ни для неё, ни для него.

Щелчок.

      Воспоминания наваливаются разом, топят с головой, тащат на дно, в густую, мутную кровь прошлого. Что-то давно забытое, погребённое под слоями боли и страха, начинает медленно подниматься наверх. Лёгкие как будто затягивает липкой плёнкой, во рту появляется кислый привкус.

— «Они сделают тебе больно. Лучше забудь».

      Зимний Солдат отшатывается.       Растерянно. Почти беспомощно. Но шеи её не отпускает. Вместо этого тянет за собой, держит, как будто боится потерять, и в этом движении уже нет прежней выверенной холодности. Его рука дрожит.

Ты нарушил протокол миссии. Не превышай полномочия.

      Авелина судорожно хватается за его металлическую кисть, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох. Тогда Солдат резко шагает вперёд, бьёт живой рукой себя по голове, рычит и вбивает невесомое тело Авелины Старк в бетонную стену.       Боль вспыхивает мгновенно.       Он ломает ей несколько костей.       — Заткнись! — рычит Солдат снова, но теперь уже не ей.       Себе.       Голосу в голове.       Тому, что поднимается изнутри и не даёт действовать по инструкции.

Но она не уходит.

Кто она такая?

Кто он?

      Зимний Солдат дёргает головой, словно пытается стряхнуть с себя чужую мысль. Волосы падают ему на лицо. И что-то в его глазах меняется. По всюду стелется белая с алыми пятнами простынь. Страх, который он знает только рядом с медицинским креслом, подступает снова и грозит ему вечностью.

Это кошмар. Клетка.

Забудь. Не смей.

Ты должен забыть, Солдат.

Тебе нельзя помнить. Нельзя…

Ты лжёшь.

Как её звали?

Кого?

Скажи её имя!

      — Замолчи…

— «Авелина Старк — твоя миссия».

      Капли дождя стучат по стеклу мелкой дробью, скатываются вниз по запотевшему окну. Снаружи мимо проезжают машины, и их свет полосами проходит по их лицам, то выхватывая их из темноты, то снова пряча.       Последнее, что слышит Зимний Солдат, это собственное рычание, смешанное с тяжёлым, сорванным дыханием.       Но и этот звук тонет в чём-то другом.       В колыбельной которую пела ему мать.       В тонком медицинском писке.       В шелесте ремней.

Щелчок.

      Холод возвращается.       Колёса поезда начинают стучать громче.

Щелчок, щелчок, щелчок…

      Ветер срывает её тело с крыши…

Авелина кричит, но он её больше не слышит…

      — Теперь пора.