Адамова Смерть

«За каждое слово приходится платить».

Запись: 2018 год. Сибирь.       Только попробуй прикоснуться к миру, и гладь дрогнет, пойдёт рябью, откроется трещина в хрупком зеркале, под которым нет дна и нет неба. Впереди раскидывается море не из воды, а из света. Золотое, тягучее, как расплавленный янтарь.       Оно движется медленно, лениво переливается под тяжестью облаков. Свет не падает, он сочится сквозь их плоть, как сквозь раны. Кажется, что если протянуть руку, то можно зачерпнуть этот свет и он обожжёт, оставит след на ладонях.       Но солнца невидно.       Только его следствие — ослепительное и бесформенное, лишённое источника. Оно висит над миром, как воспоминание о чём-то важном, что было утеряно ещё до рождения. Давит своим присутствием, как ощущение, что кто-то смотрит, но ты не видишь кто.       Птицы скользят в этом свете медленно, почти бесшумно, молча.       Куда они летят неизвестно. Но их полёт настойчив, и в нём есть что-то отчаянное. Они не ищут путь, они просто не падают. И этого достаточно.       Как если бы остановка была равносильна исчезновению.       В этом застое, в этом вязком золоте вдруг приходит мысль. О начале. О первом вдохе. Не сейчас, а когда-то, когда ничто ещё не имело имени, когда свет только-только касался век, ещё слепых от тьмы, из которой они вышли.       Что это было?

Рождение?

Или изгнание?

      Люди называют это началом, но почему тогда первое, что ощущает человек это не лёгкость, а вес? Как будто сама жизнь изначально знала, чем всё закончится, и не пыталась скрыть это. Порой реальность это болезнь с отсроченным диагнозом. Её симптомы медленно подгрызают тебя изнутри, пока ты ещё не знаешь об этом.       Приходит догадка: когда-то всё это уже было.       Не совсем так, не в этих красках, но с тем же внутренним откликом. Словно этот свет уже когда-то падал на кожу. Словно это небо уже висело над головой. Это море уже шумело рядом. А солёный воздух… будто его уже приходилось вдыхать и раньше.       Может быть, рождение — это не первый шаг, а возвращение.       Может, жизнь — это не начало, а продолжение чего-то, что ты не помнишь.       Как шёпот, звучащий из глубины комнаты, куда никто не входил. Тишина давит на уши, и всё вокруг кажется неправильным. Будто сюда не пришли, а были приведены за руку. И шаги сами несут вперёд, потому что идти проще, чем остановиться и спросить: «Чьё же это желание?»

«Чья же на это просьба?»

      Воздух густеет.       Сердце бьётся неуверенно.       Кажется, что всё ещё только начинается, но внутри уже пусто от усталости.       Как будто самое трудное — не умереть, а взойти новой звездой.       Как будто именно этот миг, наполненный тревогой, и есть тот самый первый крик, беззвучный, как у птиц, летящих сквозь золотистый мрак, не зная, где их дом, но не в силах остановиться…       Как руки матери, притянувшие свёрток к груди.       Как руки отца отвергшие своё родство.

Почему всё внутри сжимается от тоски?

Почему, глядя на это величие, чувствуешь не восторг, а тяжесть?

      Как будто возвращение несёт с собой долг — старую неотмененную клятву.       И стоять здесь приходится не просто так. И не впервые.       И не в последний раз.       Просто память ещё молчит.       Где-то далеко отблеск солнца, но оно так и не появляется.       Только свет без источника.       Как смех без радости. Как жизнь без смысла.       Всё вокруг замирает. И человек тоже.       Стоять, не зная, где конец, а где начало — страшно.       И воздух в лёгких становится необъятным с каждым вдохом. Не потому, что не хватает кислорода, а потому, что что-то внутри знает: мир дал трещину. Просто взгляд ещё не опущен вниз.       Этот момент тянется вечностью.       Тёплый на вид, но мёртвый внутри.       И стоять в нём приходится, как во сне, где кричишь, а голоса нет.

И никто больше не слышит.

***

Дата: 1931 год.       В Нью-Йорке стоит октябрь тридцать первого. Воздух пахнет сажей ведь в Бруклине топят угольными печками. Дым застилает голубое небо. Радио у соседей, стоящее на крыльце, глухо бубнит сводки новостей, а во дворе пара безработных мужчин играют в кости, пытаясь забыться.       — Баки, хочешь зайти в дом? — голос мальчишки звучит тонко, почти по-девчачьи. — Мама вчера получила жалование и испекла яблочные коржи!       Ветер треплет светлые волосы, путает их, бросает в глаза, и мальчик щурится, тыльной стороной ладони размазывая кровь по разбитой брови. Он щурится пытаясь скрыть боль.       — Ты ведь снова спас меня. — улыбка выходит смущенной, виноватой, с привкусом вечной благодарности, от которой иногда хочется закатить глаза. — Я уже твой должник.       Стив Роджерс — проблемный мальчишка, норовящий ввязаться в каждую драку за справедливость, выглядит куда меньше своих двенадцати лет. Низкорослый, худощавый, с нескладными движениями и латками на одежде. Но латки — это привычное дело, ведь новые вещи могут позволить себе не все. Да и не принято выбрасывать одежду, пока она не превратится в тряпьё. Старые брюки это и шорты, а футболка с дыркой — отличная тряпка для пола.       Спасать соседского мальчишку за несколько месяцев дружбы для Баки Барнса стало чем-то вроде рутины. Хотя поначалу он был уверен: Стив когда-нибудь поймёт, что лезть в одиночку к старшеклассникам, зная, что всё равно проиграешь, не лучшая затея. Но, к нелепому сожалению, Стив всё так же упёрто ждёт чуда и собственной победы. Хотя это даже хорошо.       — Снова… — хмыкает насмешливо Баки, но хмуро оглядывает ссадины и синяки на руках и ногах друга. — В который раз, Роджерс. Ты же понимаешь, что однажды я могу не успеть, да?       Сам Барнс всего на год старше Стива, но выше его на голову, а то и полторы. А ещё сильнее и проворнее, крепче и быстрее. Первый в классе по бегу, лучший у тренера в боксе и он из всех драк выходит явным победителем, в отличие от своего хлипкого приятеля.       — Ну, кто-то ведь должен их останавливать, — беззаботно пожимает плечами Стив.       — А, то есть ты решил, что это обязательно должен быть ты? — цыкает Баки, качаясь на пятках. А Стив отводит взгляд, потирая затылок. Раны на коленках щипет от тёплых лучей солнца и это даже приятно.       — Ну, я… — он заминается, запинается и, сглотнув, решает сменить тему. — Так ты зайдёшь или нет?       — Твоя мама не будет против? — кривит губы и вздыхает Баки. Ему самому друзей водить домой не запрещено, но обязательно нужно условиться с многочисленными членами его большой семьи заранее.       — Конечно, нет! Да и она сейчас на работе, в госпитале, — поспешно объясняется Стив. — Так что ты никому мешать не будешь, разве что… Но мама бы и не была против. Я много рассказывал ей о том, как часто ты меня спасаешь…       Стив виновато чешет затылок, и они заходят во двор. Крыльцо у Роджерсов скрипит под ногами и дверь подается с трудом, будто не хочет впускать в дом чужих.       В небольшом, изувеченном временем доме на окраине витает странный, но тёплый аромат уюта, несмотря на явственный запах пыли и сырости, который щекочет ноздри. Пол под ногами мягко поскрипывает, словно дом тихо ворчит на каждого нового гостя.       Старые обшарпанные стены с отклеивающимися местами обоями, пол, раскрашенный сетью трещин и облупившейся краской, да разводы на потолке от протекающей крыши — всё выглядит так, будто может рассыпаться в любой момент.       Но Баки Барнса это не смущает.       Семья его всегда жила скромно, а времена нынче и вовсе тяжёлые: голод, нищета, смерть. В свои юные годы он, пожалуй, не должен задумываться о таких вещах, но нужда повзрослеть пришла слишком рано, вместе с вопросом о том, что завтра будут есть его братья и сестра.       Отогнав собственные мысли, Баки стягивает с плеч потёртый школьный пиджак и аккуратно вешает его на крючок, вбитый в оконную раму. Следуя за Стивом, он заинтересованно осматривается.       В центре гостиной стоит выцветший обтёртый диван, укрытый махровыми одеялами, на которых громоздятся детские потрёпанные игрушки. Перед диваном виднеется низкий столик, заваленный газетами и листовками. У окна стоит белая полувыкрашенная продолговатая тумба, а на ней горшки с различными зелёными растениями.       Баки, по деловому сложив руки за спиной, проходит вдоль стены, рассматривая бесцветные фотографии. Рамки у них старые, деревянные, но ими дорожат — фото стоят дорого, и немногие могут себе позволить их часто обновлять.       На одной карточке совсем ещё крошечный Стив счастливо улыбается на руках какого-то мужчины. Вероятно, отца, погибшего на войне. На другой Роджерс стоит рядом с матерью уже один, а на третьей рядом с ними сидит маленькая девчушка с белокурыми волосами, на пару лет младше самого Стива.       Баки хмурится, всматриваясь в её мягкие черты лица.       Какая-то родственница?       Двоюродная сестра?       Или родная?       Странно, но Стив о ней никогда не упоминал.       Не мог же он забыть о собственной сестре?       Оклик друга выводит его из задумчивости. Повернувшись на пятках, Барнс спешит на кухню светло бежевых тонов. Он не уверен, что та была таковой всегда. Многие предметы мебели за годы, проведённые под палящим солнцем, потеряли свой окрас.       Рядом на стене висит старый календарь с рекламой «Кока-Колы» в последние годы такие бумажные плакаты часто раздают бесплатно. В углу примус. Газовые плиты могут себе позволить только зажиточные семьи. Но и старая печка наверняка уже не держит тепло. В углу стоит керосиновая лампа, это потому, что электричество не всегда стабильное.       На полке рядом стоят стеклянные банки с сушёными яблоками, фасолью и дешёвым кофе. Мама Стива знает, что лучше делать запасы на чёрный день…       — Чай будешь? — учтиво интересуется Стив, скрываясь за дверцей небольшого холодильника, увешанного детскими рисунками. — У нас совсем немного осталось, и вкус… не тот, конечно… — бубнит он себе под нос, уже ставя на стол коржи.       Баки улыбается, улавливая слабый, но сладкий запах яблок.       — Я не привередливый. Наливай, — улыбается Барнс, с интересом продолжая разглядывать замысловатый интерьер.       Какие-то безделушки на ручках шкафчиков, красивые стеклянные вазы пёстрого окраса на подоконнике, каждую из которых, казалось, кто-то когда-то поставил не просто так, а с особым смыслом. Как и протёртый след на скатерти стола хранит свою пакостливую историю. Несмотря на бедность, в доме Роджерсов тёплое умиротворение.       Этого, богачам, живущим на Пятом Авеню — никогда не понять.       Те ездят в дорогих машинах с белыми шинами и всё ещё ходят по ресторанам, где на столах стоят серебряные подносы и подают ростбиф. В газетах постоянно пишут, как одни тратят состояния на шампанское, в то время как другие продают последние вещи, чтобы не умереть с голоду… Не то чтобы Баки часто читает газеты, но его отец часто сверепует об этом за ужином.       Роджерсу приходится встать на табуретку, чтобы дотянуться до верхнего шкафчика с посудой. Когда он открывает дверцу, оттуда пахнет смесью заветренного чая и сэкономленного сахара. Чаще всего заваривают поджаренные яблочные корки или мяту. В уголке шкафа стоит жестяная банка из-под печенья, но внутри, конечно, давно уже нет сладостей. Только пуговицы и нитки.       Баки учтиво поджимает губы. Ему становится отчасти неловко и смешно. Смешно из-за того, как Стив пытается устоять на шаткой табуретке. И поэтому он отворачивается к небольшому окошку. Там, на шкафчике рядом, стоит радиоприёмник. Вечером семья наверняка собирается у него, послушать «The Lucky Strike Hit Parade» или выступления Рузвельта.       За окном алые ускользающие лучи солнца.       Вечерний город наполняется звуками: где-то всё так же громко играет радио, по улицам идут люди в поисках ночлега, а между ними бегают школьники. Где-то вдалеке ревёт старый Форд, пытаясь завестись — хотя не у всех есть деньги даже на бензин.       Закат действительно чудесный… Но мысли Барнса снова возвращаются к тому, что он ещё должен успеть сделать сегодня. Будучи старшим из пятерых детей, четверых братьев и сестры, Джеймс с детства обязан приглядывать за младшими, пока родители на работе или ушли по делам.       Помогать, кормить, поить, переодевать и укладывать спать…       Из размышлений на этот раз Барнса вырывает не свист чайника и не голос друга, а неизвестный, столь же писклявый, как и у Стива, смех какой-то девчонки. Баки моргает и, не сразу понимая, откуда доносится звук, опускает взгляд…       Девочка стоит почти вплотную к столу, слишком маленькая, чтобы казаться угрозой, и слишком внимательная, чтобы быть просто наивным ребёнком. Девочка худощавая, почти прозрачная на фоне старых стен, с той же семейной хилостью, что у Стива: тонкие руки, острые колени, узкие плечи.       Только лицо у неё другое.       Если у Роджерса черты будто напряжены вечным «надо», то у неё они мягче. Детские, но не наивные. Упрямые. На контрасте с по-больному впалыми скулами особенно выделяются её большие и слишком взрослые голубые глаза.       Нос ещё по-детски курносый, губы обветренные, сухие, чуть потрескавшиеся от холода и дыма. Волосы светлее, чем у брата, почти золотистые, взъерошенные так, будто она то ли дралась, то ли только что вынырнула из ветра. Как одуванчик. Торчат в разные стороны, как летний пух, который не хочет укладываться, даже если его прижать ладонью.       В одной руке она держит стеклянную банку с примотанной к крышке бечёвкой, внутри которой что-то шевелится, заметно царапая стекло…       Баки непроизвольно хмурится.       Дети обычно таскают в дом котят, щенков или хотя бы лягушек. Это же… что-то другое. Не жалкое и не милое, к сожалению, живое и не вызывающее желания знать о том, что оно с тобой находится в одной комнате.       Девочка прищуривается, будто замечает его взгляд, и крепче сжимает банку, прижимая её к груди. Не прячется. Не отступает. Просто смотрит. Открыто и нагло, словно решает, стоит ли вообще признавать присутствие Барнса… А вот она уже поворачивается к Стиву и начинает с ним о чём-то спорить.       Баки ловит себя на странном ощущении, когда сзади шеи бегают мурашки.       — Не знал, что у тебя есть младшая сестра, — бубнит он, прерывая быстро разворачивающуюся семейную ссору.       Стив тычет пальцем на улицу, а девочка упрямо заталкивает на полку стеклянную банку. Баки, присмотревшись, кривится, инстинктивно отодвигается назад, хотя и так сидит на достаточном расстоянии.       — А… я разве не рассказывал? — удивляется Стив, пристыдившись.       А после хмурится, глядя в сторону сестры, которая, уже позабыв обо всём, цепляется за край стола ладонями и с придирчивостью по-новой начинает рассматривать Барнса так, словно он вещь, которую принесли в дом без спроса. После слов брата её взгляд тяжелеет и становится обиженным, ревнивым, говоря: «как это не рассказывал?»       Баки высокий и сидит так, будто не привык стесняться пространства. Не взрослый, но слишком самоуверенный. Занимает слишком много пространства для небольшой кухни Роджерсов. Ещё опирается локтями на стол и почему-то лыбится.       Губы девочки сжимаются в тонкую колючую линию.       — Как тебя зовут, мелочь? — хмыкает Баки, слегка стукая её по лбу пальцем. Совсем легонько, так, как он часто делает своим младшим.       — Чего?!.. Ты!.. Сам такой! — словно спичка вспыхивает девочка. — Чего в наш дом припёрся, а?!       Баки бы поперхнулся, пей он чай, а так его брови всего лишь поднимаются куда-то к затылку. Удивлённо осмотрев девочку ещё раз, он вдруг осознаёт, что между Стивом и его младшей сестрой, куда больше различий, чем просто возраст.       Стив никогда не нагрубил бы даже во время ссоры или драки, не набросился бы на гостя, тем более не своего, и уж точно не дал бы понять, что человек в этом доме нежеланен.       Барнс вновь весело хмыкает.       Уж слишком дерзкая эта младшая Роджерс. И где все её манеры? Старший брат в промежутках между дёрганьем кулаками забыл научить её приличию? Однако произносить это вслух Баки не спешит, а может, и вовсе не решается.       — Эй! — восклицает Стив. — Нельзя вести себя так с гостями! Баки — мой друг! Немедленно извинись! — нахмурив брови, он аккуратно отдёргивает сестру от стола, словно маленького котёнка, пойманного за пакостями.       — Но! — виновато глянув на брата, пищит девочка. — Но он же… — рвано выдаёт она, вскидывая руки.       Провинилась.       — Он первый начал! — с обиженным видом светловолосая тычет пальцем в Баки, который, едва сдерживая смех, расплывается в широкой победной усмешке.       — Не тыкай в незнакомого тебе человека! — строго осаживает её брат, легонько шлёпнув по ладони. А девочка обиженно надувает губы и громко выдыхает через стиснутые зубы со свистом, точно паровоз.       Одного переднего зуба у неё, к сожалению, не достаёт.       — И извинись! — требует Стив.       На лице белокурой тут же выступает испуг — да ни за что!       — Нет! — её крик сопровождается гневным топотом по полу. Развернувшись на пятках, она одаривает Баки испепеляющим взглядом из-под лба, пинает ножку его стула и схватив свою банку с жуками, цедит в след: — Баран!       А затем с грохотом взбегает по лестнице в гостиной, ведущей на второй этаж этого шаткого дома. Баки усмехается, наблюдая, как макушка девочки скрывается за углом. Таких, как сестра Стива, он встречал не раз: его братья похожи — слишком самостоятельные, упёртые и вредные.       Обернувшись к другу, Барнс спрашивает:       — Так как зовут эту выскочку? — склонив голову в бок, он подхватывает чашку с чаем.       — Её зовут Авелина, — устало улыбнувшись, качает головой Роджерс, присаживаясь на стул напротив.       Баки задумчиво вздыхает, протяжно повторяя:       — Авелина…

***

Запись: 2014 год. Сибирь.       Комната напоминает бетонный саркофаг. Замурованный ящик, спрятанный в подвале заброшенной хижины посреди чёрного, как сажа, леса, где деревья растут слишком близко друг к другу, а тени, кажется, не подчиняются солнцу.       Она представляет собой почти идеальный квадрат, похожий на шахматную клетку, из которой нельзя выйти и на которую нельзя перескочить. Потолок низкий, почти нависающий, как лезвие гильотины.       С одной стороны в стену утоплена внутренняя дверь, с другой возвышается тяжёлая двустворчатая внешняя. В самом её центре грубо выведена звезда с неровными лучами, расползающаяся по металлу, как клякса крови на грязной марле. А пол голый, бетонный, расчерчен одной жирной полосой, как тело на патологоанатомическом столе в морге.       Её не пересекают и на неё не ступают.       Здесь никто не объясняет правила вслух, не вешает табличек и не оставляет инструкций. Но всё понятно с первого взгляда, по тому, как замерли фигуры у стен и как никто не приближается к этой черте.       Вдоль стен стоят солдаты в чёрных масках, с автоматами, прижатыми к груди. Они — это тени лишённые имён, лиц и даже языка. Не двигаются, не моргают, не живут. Только исполняют.

У некоторых из них, возможно, давно не осталось собственной воли.

      Единственная лампа даёт тусклый серо-зелёный свет, от которого кожа кажется пепельной, а глаза пустыми глазницами. Воздух вязкий, тяжёлый, пахнет промасленным тряпьём, кислым потом и спиртом, а ещё чем-то иным, едва уловимым, но цепким, как слюна на зубах.

Здесь часто лгут маленьким детям.

      В центре этого тёмного ящика стоит девочка.       Она почти сливается с серым полом и стенами. Не занимает пространства, не требует внимания, не тянет взгляд на себя. Скорее напоминает предмет, незначительную отметку, оставленную до того момента, когда ей снова прикажут ожить.       На вид ей не дашь больше тринадцати. Но этот возраст существует без даты, без нормального прошлого, без обычного течения времени.       Она худощавая, с узкими плечами, которые едва заметно дрожат. Голова чуть склонена, будто её вес уже слишком велик для тонкой шеи. Взгляд опущен. Спина прямая, но не из гордости. В ней нет ни достоинства, ни упрямства, только натянутая дисциплина.

Она — это выдрессированный зверь.

      Волосы у неё короткие, пепельные, заплетены в две аккуратные косички касающиеся её плеч и края жёстко стянутого тактического жилета. На груди ремешки и липучки. Один из карманов едва заметно выпирает. Внутри лежит что-то совсем маленькое.       Всего лишь пуговица.       Под жилетом на девочке плотная кофта с высоким воротом. Он трётся о подбородок и царапает ей шею. Рукава длинные, натянутые до самых пальцев с прорезями. Штаны на ней велики, подвёрнуты у щиколоток и заправлены в берцы, как будто изначально принадлежали кому-то старше, выше, увереннее в себе и в том, что именно следует делать.       Коленки девочки дрожат.       На ногах у неё армейские ботинки. Шнурки завязаны крепко и умело, так, что не развяжутся. Девочка сама их завязывать не умеет. Не знает, как правильно делать узел, потому что кто-то всегда делает это за неё.       Бояться следует правильно.       Ведь лучший страх тот, что не мешает другим.       Но дрожь всё равно ползёт по рукам, и в коротком, почти постыдном порыве слабости ей хочется провести тыльной стороной ладони по щекам, проверить, не осталось ли там следов крови или, что хуже, слёз.       Но девочка не двигается.       Потому что каждое движение — это выбор.       А здесь у неё нет ни тела, ни мыслей, ни желаний.

Всё принадлежит кому-то другому.

      Иногда это ощущается так, словно чужие пальцы копаются у неё в голове, перебирают то, что можно оставить, и вырывают то, что лучше забрать.       В мыслях и памяти у неё много дверей. Какие-то заперты. Какие-то будто никогда не принадлежали ей. И иногда сны говорят на чужом языке, и просыпаться приходиться с ощущением, что она потеряла нечто важное, но даже не может назвать, что именно…

Оно того стоило?

      Тяжёлые, неспешные и равномерные шаги идут эхом по комнате.       Вперёд выходит мужчина чуть выше среднего роста, с осанкой человека, которого учили держать себя даже тогда, когда над головой рушится потолок. Его тёмные волосы коротко подстрижены и зачёсаны набок. На лице нет ни эмоций, ни тени сомнения. Форма на нём отличается от остальных.

Она идёт ему по званию и статусу.

      На запястье у мужчины, там, где рукав слегка приподнят, виднеется часть какой-то татуировки. Узоры незнакомые, закрученные. Девочке иногда кажется, что это карта лабиринта, и если однажды понять, что там изображено, можно будет найти выход отсюда. Но выше рукава рисунок скрыт, и дальше она никогда не видела что спрятано.

Девочка никогда не узнает, что ждёт её дальше…

      Это ещё одна из загадок этого места.

Он — это куратор.

      Мужчина останавливается сбоку. Между ним и девочкой всего шаг, может быть, чуть больше. Слишком близко, чтобы дышать спокойно. Слишком далеко, чтобы прикоснуться ножом к сердцу.       Девочка не поднимает глаз, но всем телом знает, что он смотрит.       В руках у него плотная папка, прошитая суровыми чёрными нитями. Обложка натянута на жёсткий картон, уже прогнувшийся от частого давления.       Он проделывал это уже десятки раз, и всё же сегодня действует особенно медленно.

Ведь сегодня день его гордости.

      Обложка тихо скрипит, кольцевой фиксатор срабатывает глухим щелчком, и этот звук, едва уловимый, всё равно расходится по комнате, как рябь по чёрной воде.       Девочка всё так же стоит прямо, глаза опущены, плечи неподвижны, подбородок чуть напряжён.

Сегодня на ней нет ошейника.

Но это только сегодня.

      Голос у куратора жёсткий и сухой, с едва заметной хрипотцой. Он проговаривает текст так, как офицер проговаривает приказ на расстрел. И говорит на русском языке.       — Третье мая две тысячи четырнадцатого года. Россия. Территория: Восточная Сибирь. База «Бастион». Задача: коррекция памяти объекта…

Вдох-выдох.

      Узкая грудная клетка девочки едва заметно поднимается и опускается.       Девочка старается не вслушиваться в имена, даты, звания, хотя знает: даже это может однажды обернуться против неё.

За это тоже наказывают.

      — При невозможности — полная очистка. В случае неудачи — ликвидация объекта. Цель миссии: защита информации. Устранение свидетелей. Исполнители: засекреченное экспериментальное подразделение Гидры. Активы: …       Когда звучит её имя, девочка незаметно сжимает кулаки.       Это прозвище давно стало ей ближе того имени, которое когда-то дал ей отец при рождении и которое теперь давно исчезло в истоках памяти.       — …и Зимний Солдат.       На мгновение в комнате будто становится темнее и холоднее. Страшнее. Девочка вздрагивает. Это не совсем страх и не совсем ужас. Скорее нечто глубже, почти неотделимое от тела.       Покорность. Узнавание. Подчинение.

Безысходное принятие.

      В её глазах появляется не столько преданность, сколько та особая тишина, которая наступает сразу после команды биться насмерть. Куратор захлопывает папку и передаёт её стоящему рядом человеку из медицинского отдела…       Волкова сегодня нет.

Девочку передёргивает при одном воспоминании о докторе.

      Куратор снова переводит взгляд.       Лицо у него остаётся неподвижным, но поза меняется. Мужчина сцепляет руки за спиной, медленно выдыхает, и девочке кажется, что вместе с его следующим вдохом она или подавится воздухом, или захлебнётся им.       — Хайль Гидра!       Солдаты по периметру отвечают в унисон без единой заминки.       Их голоса сливаются в один, будто у комнаты вдруг появилась собственная глотка.       Пальцы у девочки дрожат. На секунду ей кажется, что она забыла, что должна сделать. Её движение выходит слишком медленным, почти неуверенным…       Она тянется к руке Зимнего Солдата.       Сначала не касается, только подводит пальцы ближе, будто ждёт, что он сам оттолкнёт её раньше, чем она решится. Но затем её рука всё-таки цепляется за край его кожаной перчатки, не скрывающей металлические пальцы.       Пластины на его плече тут же издают короткий щелчок.       А девочка мгновенно отдёргивает руку.       Актив не реагирует.       Во второй раз она тянется медленнее и как к дулу пистолета.       Сердце начинает биться быстрее, дыхание сбивается, плечи непроизвольно сжимаются. Её маленькая ладонь почти исчезает под металлической рукой Зимнего Солдата, когда она наконец обхватывает его пальцы.       Солдат не отвечает ей тем же.       Но и не отдёргивает руку, а позволяет.       И в этом молчании, в этом бездействии вдруг возникает странное, почти пугающее спокойствие. Девочка поднимает взгляд. Глаза у неё мутные, светлые ресницы спутаны, волосы липнут ко лбу. Она смотрит на него снизу вверх, не ожидая ответа. Половину его лица скрывает маска. Видны только глаза.       Спокойные.       Или пустые.       Совершенно бесстрастные.       — Хайль Гидра, — приглушённо произносит Актив из-под маски.       Девочка повторяет за ним.       Шёпотом.       Без усилия.       Слова слетают с языка по привычке, а не по смыслу.       И в следующую секунду Зимний Солдат едва заметно сжимает её пальцы.       Совсем чуть-чуть.       Не страшно и не больно.       Как будто одобряет.       Или просто подтверждает: так правильно.

Правильно?

      Когда огромные створки начинают медленно расходиться в стороны, этот звук врезается в череп лязгом цепей. Металл воет, заедает, движется с трудом. В воздух поднимается пыль, ледяной иней, мелкая крошка ржавчины.       Девочка напрягается всем телом.       Её дёргает, хотя она изо всех сил старается стоять прямо. За дверью холод, промороженный до самой земли. Снег валит сплошной стеной, ветер рвёт одежду, бьёт в лицо, толкает в грудь. Света почти нет. Снаружи только белая, бесформенная каша из метели и темноты.       Ни деревьев.       Ни теней.       Ни горизонта.       Бежать некуда.       Девочка стоит неуверенно, почти шатко, и на мгновение делает шаг назад, к месту, которое от отчаяния успела назвать своим домом. Но рука Зимнего Солдата удерживает её.       Он идёт первым.       Ботинок девочки соскальзывает на льду у самого выхода, но Актив не даёт ей упасть, даже не оборачиваясь. Он движется молча, без слов, а она тянется следом. Девочка уже привыкла цепляться за взрослых, каждый день выискивая в их лицах хоть что-то знакомое, хоть что-то, что напоминало бы человека доброй воли.       Ветер треплет волосы, колет щёки, снежная пыль режет глаза. Сопровождающий отряд уже ждёт их снаружи. Чёрные силуэты едва различимы сквозь вьюгу. Видны только огни. Маленькие, далёкие точки там, где стоит самолёт, который унесёт их далеко.       Далеко от дома.

Далеко от их родины.

      Страх и бездействие. В этом всё, чем их сделали.       Это её первый выход за пределы того, что она долгие годы считал целым миром. Первый шаг в пустоту, где нет стен, нет потолка, нет голоса доктора, который шепчет в ухо ядом.       Его никогда больше не будет.       Она от него избавилась.

Его кровь на её руках.

Но кто убийца?

      Плечи девочки вздрагивают снова и снова, но шаг не ломается. Пуговица в кармане по-прежнему на месте. Холод металлического протеза Зимнего Солдата кажется теплее всего вокруг.       Молча и рядом.

***

Дата: 1931 год.       Следующая встреча Баки и Авелины происходит в одном из многочисленных дворов бруклинских трущоб. Джеймс и Стив бредут домой после вечерних занятий в школе, когда двор встречает их привычным гомоном.       Вдалеке слышны смех и музыка, кто-то на крыльце крутит по радио новый хит Бенни Гудмана. У стены сидит женщина, продающая сигареты поштучно. Меж ободранных, изувеченных временем построек резвятся дети. Играют так, словно не замечают ни груды мусора, ни давно развалившейся детской площадки, чьи качели заржавели и грозят рухнуть при каждом порыве ветра.       В такие годы детство у всех одинаковое: босые ноги и игры во дворах без игрушек.       Но дети здесь растут такой жизнью.       Другой они и не знают.       Авелина валяется в песке вместе с мальчишками своего возраста. Они толкаются, падают в грязь, но снова поднимаются, звонко смеясь. В какой-то момент девочка припадает лицом к траве. Друзья тянут её за локти, зовут обратно в игру, но она отмахивается, упрямо упираясь ладонями в землю. Что-то настойчиво разглядывает меж камней, раздвигая сухую траву пальцами. Каких-то букашек, наверное…       Авелина растёт странным ребёнком со своими пугающими интересами к природе.       — Ну же, поднимайся! — фыркает один рыжий мальчишка.       Авелина не отвечает. Ей важнее другое.       Но, заметив Стива, девочка тут же забывает обо всём и срывается с места. Спотыкается о трещину в асфальте, чудом удерживается на ногах и бросается брату в объятия.       — Ты пришёл, Стиви! — радостно восклицает Авелина, не сразу заметив стоящего рядом Баки. Но затем она внезапно втягивает носом воздух и морщится. Резко, по-детски откровенно, не заботясь, заметят ли это.       Баки машинально поджимает губы. Почти незаметно. Он и сам чувствует этот запах — сухой, горький, застрявший в воротнике рубашки. Сигареты. Он курил днём. Совсем немного. Не потому что хотел, а потому что… так делают все. У него, конечно, есть своя голова на плечах, но сложно не поддаться, когда почти все друзья курят. Если узнает мама или тренер — уши ему оторвут. А уж если отец…       И всё же Баки сделал это.       Затянулся сначала раз, потом ещё… Больше из упрямства, чем из интереса.       А запах въелся сразу, как назло.       Авелина оглядывается, будто пытаясь понять, откуда тянет дымом. На Баки смотрит мельком. Он высокий, чужой, стоящий рядом со Стивом, не представляющий для неё интереса.       — Фу, — бурчит она, морщась и глядя на брата. — От тебя сигаретами воняет.       Стив вздрагивает.       — Неправда! — слишком быстро выпаливает он, краснея. — Ты что выдумываешь?!       — Ага, — тянет Авелина с явным недоверием. Делает шаг ближе, принюхивается нарочито вычурно, как кошка. — А мама знает, что ты «не выдумываешь»?       Баки приподнимает бровь. Уголок губ дёргается. Он криво усмехается и отводит взгляд. Ему на секунду становится неловко, но он быстро отбрасывает это чувство, начиная разглядывать младшую Роджерс.       Одежда на Авелине явно принадлежала Стиву несколькими годами ранее: штаны с протёртыми коленями, мужская рубашка грязно-болотного цвета с пятнами, без которых её уже не узнать, ремень, затянутый на дырку, проделанную спицей. Грязь въелась в её ладони, волосы, даже в щёки. Но Авелина будто этого не замечает. В её глазах — только детская радость, беззаботность, которую не затмить ни бедностью, ни голодом, ни серым днём.       Стив резко кашляет, отводит взгляд к Баки и кладёт ладонь сестре на плечо.       — Лина, не начинай, — бормочет он, почти умоляюще глядя на друга.       Баки фыркает.       — Стиви, ты точно уверен, что это твоя сестра? — язвительно усмехается он.       Баки спасает друга.       Даже в такие времена девочки в большинстве своём остаются девочками. Его сестра, например, играет в классики, плетёт косы и мечтает о красивых платьях, которые видела на витринах Манхэттена. Нет, конечно, Баки мало волнует то, как выглядит и чем занимается младшая сестра его лучшего друга. Авелина наверняка не привыкла думать о таких вещах. Ведь одежда это просто одежда, а грязь отмоется если не сегодня, то завтра…       — А этот что здесь забыл? — предварительно цокнув и бросив снисходительный, явно скопированный у кого-то из взрослых взгляд в сторону Баки, бурчит Авелина, недовольно оглядываясь на брата и вцепляясь в его руку.       — Мистер «этот» может и сам ответить, — сощурившись, молвит Барнс, поправляя свисающий на одном плече портфель. Он складывает руки на груди и оглядывает девочку с наигранной предвзятостью.       Да, возможно, это не его дело. Но ему до зуда в дёснах хочется как-то подколоть младшую Роджерс, не доросшую ему даже до плеча. Такое бывает. Ну и что что он старше и это глупо? Может это была задетая юношеская, ранимая гордость или просто скука, он и сам не знает.

Да и что с того?

      — С мистером «этот» никто не говорил! — выпаливает Авелина, встретившись взглядом с необычно бесцветными глазами Барнса. Как серое небо над их головами, точь-в-точь. И они ей уже не нравятся. Хотя яркое солнце Авелина недолюбливает больше. Но теперь она клянётся, что её любимая погода больше не пасмурная и дождливая.       — Ты только что это сделала, — парирует Баки, весело блеснув глазами.       — Эй, ребят, хватит! — вмешивается Стив, растерянно переводя взгляд с сестры на друга и обратно. Не понимая за что они так взъелись друг на друга.

Он плохой друг или брат?

      — Сначала он!       — Нет, она!       А Стив на это лишь растерянно сводит губы, мотая головой несколько раз, прежде чем устало вздохнуть. У его сестры характер в её то годы и так сложный, ну а Баки… что с него взять?       Не все его поступки он понимает хоть малость.       — Стиви, а не пора ли твоей сестре домой? — многозначительно сощурившись, молвит с ядовитой улыбкой Барнс, зная, что его друг не поймёт, что он специально. Роджерс иногда слишком уж наивный.       — Да? И правда! Лина, уже так поздно… нам домой пора, — запоздало спохватывается Стив, тепло улыбаясь сестре, даже когда она возмущённо вскидывает брови, тыча пальцем на Баки: «Ты сейчас серьёзно?!»       Их короткие переглядывания заканчиваются тем, что Авелина, громко вздохнув и топнув ногой, машет на прощание друзьям и поспешно выскакивает вперёд брата, разочарованно спеша домой быстрее остальных — жаловаться маме.       Баки провожает её равнодушным взглядом и возвращается к разговору со Стивом.       А Авелина, готовая едва ли не взвыть от гнева, сжимает кулаки до дрожи в пальцах и побелевших костяшек. Она клянётся себе не оставить всё это просто так. И начинает нарочито громко цокать каблуками старых ботинок, слишком больших для её ног, ведь их она тоже донашивает за братом.       Чёртов Баки Барнс.       Он ничего ей не сделал. Не толкнул, не накричал, даже не сказал ничего по-настоящему обидного. Просто стоял рядом. Смотрел. Улыбался так, будто ему всё можно.       И именно это бесит сильнее всего.       Баки вызывает в ней странный, непривычный прилив гнева. Не такой, как от мальчишек, что бьются во дворе, и не такой, как от взрослых, что кричат. Он задевает её иначе. Словно лезет туда, куда ему не позволяли. Ещё и забирает у неё Стива…       Авелина злится не потому, что он грубый. И не потому, что наглый. А потому, что занял место, которое она считала своим. С самого первого появления его наглая рожа начала выводить её из себя, и с этим мало что можно поделать.       Авелина сжимает кулаки сильнее.       Делить брата она не собирается ни с кем. Ни сейчас, ни потом.       Некоторые чувства появляются не с возрастом. Они возникают сразу, как удар о землю, как пыль во рту, как сбитые колени, и формируют характер лучше любых наставлений.       — «Самовлюблённый придурок!» — вот кто такой Баки Барнс.

***

Дата: 1991 год.       Грубо оштукатуренные стены мокнут от сырости. На них темнеют пятна крови и плесени. Сырой воздух камеры тяжело оседает в лёгких, будто змея медленно обвивается вокруг грудной клетки и с каждым витком душит его.       Здесь нет окон.       Нет света.       Только темнота.       Тьма, пожирающая всё вокруг.

Где он?

Куда важнее другое: кто он?

      Гнетущее молчание сводит его с ума.       Он не слышит ни собственного дыхания, ни стука сердца, будто тело давно перестало принадлежать ему. Лишь иногда тишину прорезает металлический щелчок, и тогда он резко и испуганно дёргается.       Жалкое зрелище.       Иногда ему кажется, что он ходит вдоль стен, ощупывает каждый угол, каждую неровность, ищет выход, ищет хотя бы проблеск света. Но потом понимание снова ускользает.

Щелчок.

      Он уже не знает, происходит ли это сейчас или произошло когда-то ранее. Каждая мысль, каждая догадка, каждая попытка ухватиться за реальность вдруг оборачивается воспоминанием.       Иногда вчерашним.       Иногда тем, что происходило более двадцати лет назад.       Здесь нет смысла закрывать глаза и искать спасения во сне.       Всё это и есть сон.       Кошмар наяву, растянутый в одну бесконечную ночь.

Он больше не пытается вспомнить своё имя.

      Бесполезно.

Баки Барнс мёртв.

      И похоже, это Ад, оставленный ему одному.       Боялся ли он когда-то попасть в это место?       В Преисподнюю, где нет Бога?       Наверное, да...       Он уже не помнит.       Каждый раз, когда мысли тянутся к чему-то из прошлого, к смутному образу, к смеху, к мягкому голосу, который когда-то шептал, что всё будет в порядке, к самому запаху свободы, память рассыпается под разрядами тока и исчезает, оставляя после себя только чёрную воронку.       Это хуже всего.       Не боль. Не кровь. Не холод.       Хуже всего то, что он перестал быть человеком.       Они сделали его таким.       А может быть, он был таким всегда.

Зимний Солдат — вот его имя.

      То, чем он был и чем он является.       То, что он есть.       Как номер на военном жетоне.       Из-за двери доносится знакомый треск электрического оборудования. Где-то снаружи уже готовят аппарат к следующему сеансу. Мышцы непроизвольно сводит от одного только воспоминания о том, как холодные электроды вгрызаются в череп.       Это давно стало рутиной.       Есть лишь промежутки между агонией и тишиной, но и тишины как таковой здесь тоже нет.       Потому что боль стала постоянной.       Она поднимается внутри медленно, как прилив. Нарастает, заполняет всё, а потом вдруг убаюкивает, забирая с собой прошлое, вымывая из него каждую крупицу человечности.       Наверное, между сеансами проходят месяцы. Годы. Может быть, десятилетия. Но для него, для Актива, между пробуждением, активацией и крио-сном не проходит почти ничего. Несколько мгновений. Несколько судорожных вдохов. Несколько приказов.       Только эта камера создаёт иллюзию бесконечности.       Только эта тьма делает мучение похожим на вечность.       Он живёт тем, что ему дают.       Тишину разрывают шаги.       Глухие удары сапог по бетону приближаются быстро и уверенно. Замок щёлкает резко, почти как выстрел винтовки. Актив дёргается. Тяжёлая металлическая дверь ползёт в сторону, впуская внутрь ещё более ледяной воздух.       Он даже не поднимает головы.       И так знает, что сейчас будет.       Знает, кто пришёл.       Знает, куда его поведут.       Знает, что будет дальше...       Но никогда не помнит что было до.       Двое охранников в форме с отличительной маркировкой входят внутрь молча. Они хватают его под руки и рывком поднимают на ноги, словно перед ними вовсе не человек.       Просто тело.       Просто оружие.       Тело подводит его, колени на мгновение подгибаются, но чужая хватка жёсткая, отработанная. Охрана поддерживает его под локти не потому, что заботится, а потому что повреждение Актива повлечёт за собой рапорт.       Стальной протез его руки безвольно свисает вниз.       Трудно делать хоть что-то.       Он слишком устал.       Актив не сопротивляется. Тело двигается на автомате, как чужое. Ноги едва касаются пола, волочатся, оставляя влажные следы на бетоне. Точно гадать незачем вода это или кровь.       Коридор такой же, как и его камера. По обе стороны мелькают массивные стальные двери, затем стеклянные панели, за которыми виднеются приборы, мониторы, пробирки, капсулы, чужие тела.       Над ними ставят опыты.       Делают сильнее и ломают.       Улучшают одно, уничтожая другое.       Усиль выносливость, - стань сильнее или потеряй контроль.       Подними регенерацию или лишись всех конечностей без возможности их восстановления.       Стань быстрее, точнее, смертоноснее, а затем ослепни, оглохни или сдохни на операционном столе, превратившись в бесполезный материал для печи.       Тогда это — неудачный эксперимент.       Их лица постоянно меняются.       Только он остаётся.       Потому что он лучший.       Хотя его едва ли можно назвать удачным экземпляром. От человека в нём осталось так мало, что порой даже это кажется издёвкой. Разве что имя… Которое он больше не помнит.       Солдат не смотрит по сторонам. Только вниз. Сквозь длинные, спутанные волосы наблюдает за тем, как его ноги беспомощно волочатся по полу.

Как долго он ещё продержится?

      Актива вводят в лабораторию.       Здесь воздух ещё тяжелее. Он пропитан химикатами, озоном и чем-то сладковатым. Синеватый свет люминесцентных ламп режет чувствительные после тьмы глаза. По комнате расставлены массивные приборы, мигающие индикаторами, стеклянные колбы с мутными жидкостями, трубки и капсулы.       Актив поднимает взгляд, только чтобы убедиться, что перед ним знакомое операционное кресло в центре комнаты. Ледяное, металлическое, с кожаными и стальными ремнями. Что-то в груди сжимается, хотя он уже не уверен, что внутри него осталось хоть что-то живое. Хоть что-то, способное реагировать на то, что происходит с его телом.       Вокруг него двигаются учёные в белых халатах.       Их лица скрыты медицинскими масками, а глаза за стёклами очков пусты и равнодушны. Один поправляет очки. Второй и вовсе всё ещё пьёт свой кофе. Третий говорит что-то об игре в карты сегодня вечером.

Им и вправду всё равно?

      Он самый ценный их Актив.

Какой сейчас год?

Какой месяц?

Какой день?

      Его бросают в кресло с привычной безразличностью. Ремни сразу же клацают, сковывая ему руки и ноги, будто его истощённое тело всё ещё способно представлять угрозу. Протез ложится на холодный металл, как неестественное продолжение его искалеченной плоти.       Один из учёных подходит ближе. В его руке шприц с мутной жидкостью.

Что это и зачем?

Чёрт его знает.

      Актив даже не смотрит на него.       Смотрит только вверх, в потолок.

Страшно ли ему умереть?

      Этот бесконечный цикл агонии и отчаяния давно стал чем-то привычным. Его личной охотой, в которой собственный разум преследует его без отдыха. Он и жертва, и добыча, и то, что остаётся после.       Во имя зла победы.

Какова её цена?

      Если Бог и существует, в этих местах его точно нет.       Хотя веру он и так потерял давно.       С первой кровью на собственных руках.       С первым убийством, подробности которого ему так и не позволили сохранить.       Когда игла протыкает плоть и входит в вену, он даже не дёргается.       Первое время он не понимал слов которые говорят люди вокруг, но теперь точно знает их значение. Точнее, понимает их перевод:       — Готовьте машину. Начинаем процесс стирания.       Учёные приходят в движение, начинают суетиться вокруг, но он их больше не слышит. Не слушает. Где-то рядом вспыхивает электрическое жужжание. Машина оживает и заливает комнату ослепительно белым светом. Прожекторы режут глаза, грозя ослепить его, а всё остальное вокруг, наоборот, сгущается во мрак.

Где он?

Это уже не важно.

Важно… кто он?

Ответа нет.

      Единственное, что он ещё способен ощущать, — это холодный металл за спиной и зияющую пустоту в сознании, которая тянет его всё глубже и глубже в недра собственной памяти...

Щелчок.