Адамова Смерть

«Позволишь ли ты мне любить тебя снова?»

Дата: 2018 год.       Огонь проливается на веки и стеклянные краски растекаются, смешиваются, не давая понять, где кончается одно и начинается другое. Авелина тянет руку, и свет отвечает: мерцающие кольца, круглые, почти текучие, попадают прямо в зрачок.       Хочется сжать пальцы и поймать огонь.       Можно сцепить ладони и держать, держать до тех пор, пока не перестанут дрожать колени.       Между жизнью и смертью есть узкая тропа, по которой ступают те, кто ещё не решил, к какому берегу склониться.       Жизнь — это постоянный расчёт: не выдать своё присутствие.

Вина, сожаление, раскаянье.

      В этих бликах красный, резкий, как пятна на руках, оранжево-медовый, как лезвие у горла, жёлтый, как золото, льющееся по пальцам. И это больно.       А ещё есть белый.       Смерть — это тишина, замерзшая и спокойная, как вода под коркой льда: её можно принять или ждать, когда она придёт сама.       Можно сопротивляться и изнывать.       А можно оставить выбор чужому приказу.       Пламя не однотонное: оно живёт слоями, в нём играют тени. И эти тени, растянувшись, вдруг обливаются в силуэты. Девушка в лёгком платье, волосы развевающиеся по ветру. А рядом совсем молодой юноша.       Их тела тонко соприкасаются в танце.       Движения лёгкие и свободные.       Они счастливы.       Одиночество — это лабиринт, в котором в котором находятся старые страхи и ещё более старые обязательства. Лабиринт где всё, что ты откладываешь в одном углу, обязательно находит тебя в другом.       Пара кружатся, и у внутри что-то сжимается, мнётся. На мгновение кажется, что можно выбраться из тела и стать этой девушкой, уткнуть ладони в шёлк платья, почувствовать такт музыки, спрятаться в объятьях незнакомого юноши, уснуть на его плече…       Но вместо этого есть только сырая сосновая смола в носу и горький вкус металла во рту. След от слюны, от крови, от холода, который съедает язык. Память тела сильнее слов и доказательств. Если ты ещё жив, значит, делаешь что-то правильно. Если нет, значит, так велит судьба.       Всему можно найти оправдания.       Оставаться между — значит пробираться по этому лабиринту шаг за шагом, считая каждую потерю, измеряя её ценой и спрашивая себя:       А что если я сверну не туда?       А что если я не остановлюсь?       А что если позволю себе сдаться?       Эти «что если?» имеют вкус старого чайного распотрошённого пакетика. Привкус, который застревает на нёбе и напоминанием шевелит язык.       Сначала блики кажутся нереальными, будто отражениями на воде: кружевные пятна красного, оранжевого и жёлтого, тонкие лучи, что норовят уколоть зрачок. Кажется, что пламя можно удержать и согреться. Но вместо этого пальцы Авелины дрожат, и мир качается.       Гул в ушах.       Всё расплывается, как будто она лежит на дне замёрзшего озера и сквозь толщу воды видит только самые яркие отблески солнца.       Авелина не сразу понимает, где находится.       Что, если можно просто перестать противиться тишине и позволить ей утянуть тело вниз?       Не бороться, не помнить?       Но память в ней не преступник.       Больно, да, но так нужно.       Тьма густая, почти осязаемая, как мокрая ткань, липнущая к губам и носу в пределах пытки. Куски ночи засыхают на ресницах. И только где-то в глубине, за занавесом, тлеет жар.       Сначала только звук: приглушённый, далёкий, как если бы мир говорил через вату. Потом тело, которое не слушается, трясётся, как заноза в ладони, бросая то в жар, то в ледяной спазм.       Глаза тяжелеют, свинцовые веки садятся вниз и вздрагивают.       И снова садятся.       Мир вокруг колышется, течёт, а она тает.       Тает и тает…       Приходит в себя не плавно, а рывком, словно кто-то резко вытащил её из глубокого течения, а затем снова толкнул лицом в воду.       Глаза Авелины открываются упрямо.       Веки свинцовые. Каждый раз моргнуть требует решения напряжения и маленькой войны. Влажность в уголках, солёная скользкость слёз, которая, кажется, испаряется ещё прежде, чем достигает щёк.       Голова гудит неестественно плотно. Откуда боль отдаёт в позвоночник, в зубы, в рёбра. Влажные волосы прилипают к вискам и шее, но жар кожи делает их тёплыми.       Шум становится ближе: треск дров, щелчки усохшей смолы, низкий ритмичный шорох чего-то тяжёлого и прислонённого к стене.       Руки болят от судорог.       Авелина делает медленное, почти бесшумное усилие: подтягивается на локте.       А весь мир вращается. Её тошнит.       Локоть скользит по грубой шершавой ткани одеяла. Пальцы цепляются за нитки, которые сплющены в узор. Дрожь пробегает телу. Сначала тёплая и слабая, остаток жара от реки или от того странного места, а затем холодная, шершавящая.       И снова жар в висках.       Она укутана в одеяла. Одно — цветастое, выцветшее, пропитанное пылью и старостью, другое — армейское, плотное, с подпалённой кромкой, пахнущее человечьей потёртостью и запахом чего-то непонятного, застаревшего.       Авелина моргает два раза, третий и взгляд, наконец, фокусируются.       Тени перестают танцевать, становятся телом, становятся чем-то.       У противоположной стены печь. Почерневшая, железная, с узорчатыми прорезями, из которых пульсирует апельсиновое свечение. Огонь плескается. Его язык вылепливает из темноты силуэт, тяжёлый и неподвижный, соскальзывающий в комнату.       Тёмное пятно чернил, более чёткое, чем остальной мрак.       Длинная тень падает на пол, тянется.       Зимний Солдат сидит ближе к теплу. Полураздетый. Голые плечи дугой опущены. А спина широкая, плотно сжатая мускулами, срезана шрамами. Кожа срослась плохо и там, где плоть переходит в инородный протез глаз цепляется за линию и снова отскакивает.       Металлическая рука периодически застукивает по половицам.       Его голова чуть наклонена. Когда Актив двигает плечом по стыку стали, под лопаткой пробегает блик. Проходит красный свет от огня, выхватывая старые рваные шрамы. Кожа под лопаткой иссечённая не нитями, а канатами рубцов.       Свет играет на его голом торсе пестро.       Это кажется не совсем жестоким, а скорее лишённым лишних слов.       Слишком откровенно практичным.       Комната трещит. Древо от тепла раздувается, раскалывается от жара, выдавая короткие сухие щелчки, которые стучат по ушам. За окном метель: ветер бьёт по запертым досками окошкам.       Тело её дрожит, снова вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает…       Авелина не чувствует тяжести или липкости мокрой после реки одежды.       Она медлит, а затем осторожно проводит ладонью вдоль собственного тела. Марля швов ватного матраса скрипит под пальцами. Под одеялом Авелина оказывается раздетой: только тонкое нижнее бельё, промокшее и холодное.       Стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь внимание, Авелина отводит руки, принимает прежнюю позу. Но сердце стучит так громко, что ей кажется, оно может вырваться наружу. Внезапный звук, тихий щелчок заставляет её тело содрогнуться.       Паника, как дрозд в клетке, взлетает к горлу.       Это старое место в теле, где хранятся незажившие отголоски детства: прикосновения не тех рук, которые должны защищать, а тех, что пытались владеть.       Ещё тогда, маленькой, ей однажды пришлось притвориться глухой и немой, и запах того страха навсегда поселился в мышцах.       От этой памяти по плечам проходит озноб, и Авелина сжимает одеяло крепче, жмётся, жмурится. Она не хочет, чтобы Солдат увидел, что с ней делают воспоминания.       Не хочет, чтобы видел кто-либо.       Не хочет казаться слабой.       Дыхание становится частым и неглубоким. Но здесь нет времени для истерики. Авелина сжимает одеяло сильнее, зажмуривается и заставляет себя отпустить это.       Ей страшно. Но это тогда.       И сейчас один факт остаётся несомненным: она раздета не по собственной воле, но иначе могла бы замёрзнуть насмерть. А потому смысл поступка того, кто это устроил, имеет более прагматичный оттенок, нежели предположение о заботе.       Авелина отмахивается от мысли, потому что знает: Актив. У него нет понятия «бережность» у него есть программа, приказы и иногда редкие вспышки выбора, которые Юрий и Пирс называли ошибками.       Она помнит его крики.       Солдат, кажется, и так заранее знавший о её пробуждение, на звук возни, слегка поворачивает голову, как штифт, посаженный в оси. По краю его профиля пробегает бритвенная линия света и тени. Но он остаётся во мраке для неё.       Всегда непонятый.       Всегда отверженный.       Авелина не может понять, смотрит ли Актив на неё или мимо. Его взгляд, как закрытая дверь: внутри есть кто-то, но никто не отвечает. Глаза Авелины скользят по его волосам и останавливаются на той точке, где шея переходит в линию челюсти.       Она пытается поймать его взгляд, но не выходит.       — Ты раздел меня, — выходит хрипло, голос мажет по горлу и едва слышен.       Слова — одновременно упрёк и просьба, обвинение и признание. Это не вопрос. В его действиях нет мотива, кроме практической необходимости. Она знает это знание так же жёстко, как знает, что у неё десять пальцев на руках, на спине родимое пятно, а сзади на шее цифры: 004.       На её шее снова ошейник.       Зимний Солдат колеблется, уставляется на неё. Он сначала замирает, хмурится сильнее: не понимает это утверждение или укор, вопрос? А после медленно, почти нерешительно, но сохраняя угрюмость, кивает. Никаких объяснений, только действие: он не говорит о причинах, не спрашивает разрешения…       А затем неожиданно всё же подаёт голос:       — Мокрая одежда. — тембр глухой и низкий, хриплый. Кивает. — Замёрзла бы.       Есть что-то странное в том, как он строит предложение.       И всё. Солдат отворачивается обратно к огню, а Авелина отводит взгляд.       — Знаю, — бурчит она себе под нос.       Говорит и прежде всего себе:       — Спасибо, — добавляет тихо, потому что иначе слова не уместятся в горле. А «спасибо» это странная вещь между долгом и облегчением.       Солдат ничего не отвечает.       Быть может, он даже не понимает значения этого слова.       Авелина смотрит снова в огонь. В нём мелкие сцены её жизни: вспышки, лица, слова, которые были сказаны и не были высказаны.       Что если бы она никогда не вернулась обратно?       Что, если бы они не нашли эту хижину?       Что, если бы в тот роковой день, третьего мая две тысячи четырнадцатого года, всё прошло по плану?       Что, если бы они выполнили миссию и вернулись назад?       Что бы было с ними сейчас?       Что бы было с ней?       А с ним?       Авелина закрывает глаза и даёт себе позволить почувствовать тепло. Не доверять нельзя. Принимать как долг тоже нельзя. Есть только дыхание: её тонкое, прерывистое и его ровное, тяжёлое. Его присутствие — это снова и снова напоминание о том, что если бы не он, с ней бы всё было в порядке.       Легче винить его во всём, а не себя.       — Скажешь что-то ещё? — спрашивает Авелина, тянет слова медленно, в пол голоса. Будто от этого зависит, какое решение примет сам Актив.       Вопрос о намерении.       Вопрос, который она задаёт ему каждые несколько часов с начала их… чего?

Встречи или воссоединения?

      — Защищать, — после недолгих раздумий произносит Солдат коротко, заставляя Авелину вздрогнуть так сильно, что у неё судороги по ногам идут.       Он хмурится словно задаётся вопросом как правильно говорить.       — Ты важна.       «Ты важна» — это сочетание звучит странно в его исполнении, как будто оно даётся ему нелегко, но он произносит его без излишней мягкости.       А Авелине хочется рассмеяться. От лёгкой безумной надежды, что и правда кто-то способен дать ей шанс. Но вместо смеха из груди выходит только хриплый вдох, и она жмётся и кутается в одеяло сильнее. Вжимает виском в подушку.

«Ты важна».

      Три слова. Проще, чем разобрать и собрать автомат. Сложнее, чем понять смысл собственного существования. Важна, как важна последняя пуля. Или граната без чеки.       Ты важна, пока не выполнишь свою функцию.       Авелина представляла, как это может звучать. Тепло. По-человечески. Но это прозвучало как приговор.       Как серийный номер, выбитый на коже.       Самый болезненный, который она когда-либо слышала.       Внутренний монолог, начисто лишённый романтики: «Ты важна». Ключевой актив. Объект миссии. Единица с кодом 004 в базе данных. Важна, как важна кнопка на пульте управления атомной станцией. Никто не спросит, нравится ли ей быть этим. Никто не полагает каково ей. Важно лишь то, что в нужный момент по ней можно ударить кулаком, если она откажется срабатывать.       — «Теперь успокойся и перестань искать в его голосе одобрения».       Ненависть — она всегда слаще.       За окнами метель усиливается. Где-то недалеко, на границе слышимости, воет волк. Быть может, тот, которого они уже видели у реки. Дрова в печи потрескивают, выбрасывая искры, которые тут же тают, как воспоминания о самом счастливом сне.       Но будущее всегда составлено из «что если».       Она закрывает глаза, тяжело позволяет цвету пламени проникнуть ещё глубже, пытаясь впитать его, как какие-то крошечные искорки. Между зубов появляется вкус, знак, что кто-то плачет, что что-то кровоточит. И в этот вкус вперемешку лезут мысли о свободе, о том, что и правда можно быть кем-то другим…

Но уже в другом раз.

      У больного могут спросить, почему он здесь, а тот ответит: «А ты?» И вроде как это не ответ, но и не вопрос ведь тоже.       Авелина чувствует, как в животе сдавливает. Не от страха хуже. От странной, почти детской потребности в объяснении.       Она вжимается в матрас, сжимает одеяло до белых косточек.       Наблюдение за Зимним Солдатом — это отдельная дисциплина.       Его плечи двигаются при вдохе, пот или влага блестят на левой лопатке, с волос скатывается капля воды, скользит по металлическому протезу, поблёскивает.       Он, вероятно, даже не чувствует этого.       Авелина лежит неподвижно, но сознание, тонкое и шаткое, постепенно выныривает из мутного сна и ныряет обратно из вязкой темноты, где всё глохло. В комнате холодно, несмотря на печь. Вся в оттенках бурого, серого, тёмного.       Авелина поворачивается набок, скручивается сильнее, мажа взглядом вокруг.       Деревянный пол неровный, в щелях виден старый мусор, крошки земли, клочья соломы или чего-то непонятного. Стены в ссадинах, в прожжённых узорах, местами следы ладоней.       Ей остаётся только гадать, кто оставил эти пятна и что с ним стало. Кровать под ней скрипит тихо, пружинит под весом, будто жалуется. Плечи ломит, рёбра ноют, дыхание рваное и пустое. Внутри болезненно от жара. Пульс медленный, глухой, отдаётся в пальцах.       Авелина осторожно поднимает взгляд. Осматривается. На гвозде у двери висит чужая куртка и крючок вероятно для ружья, но ружья нет. Рядом — сапоги, один перевёрнут, изнутри выглядывает клочок шерсти. В двери вставлен ржавый штырь.       Глаза цепляются за стол, покрытый пылью, с перекошенным ящиком под ним. На доске лежит нож с деревянной рукояткой, смотанный небрежно. Пара кружек, одна на боку, а рядом засохшее уже точно навсегда пятно то ли чая, то ли чего более крепкого. Ей отсюда не разглядеть, да и не угадать.       Вещи так лежат уже достаточно долго, чтобы быть покрытыми местами паутиной. Хижину или покидали в спешке, либо покидать вовсе не собирались.       А может, этот беспорядок устроил Актив?       Звучит сомнительно.       Ветер снаружи усиливается, то ли воет, то ли стонет, и от этого звука мороз по коже. Если бы не хижина, они, вероятно, не пережили бы сегодняшнюю ночь.       Авелина мажет взглядом в другую сторону. Свет дрожит, отливает тусклым медным отблеском, блещет. У стены, в пределах вытянутой руки от Актива лежит винтовка. Рядом пистолет, патроны, ремень, аккуратно свёрнутый и оставленный так, чтобы в любую секунду можно поднять, надеть и исчезнуть.       Никакой случайности, никакого беспорядка.       Солдат с полного бездействия так неожиданно наклоняет голову, разминая шею, что Авелина вновь дёргается.       Его силуэт отбрасывал длинную тень, что дотягивалась почти до кровати.       Актив в одних мокрых, но уже подсохших штанах, босиком, раскинув широко бёдра и уперевшись в них локтями, устроился на полу. Согнув ноги, подложив под себя старую куртку и какие-то рваные тряпки, нашедшиеся, видимо, здесь же.       Остальное он отдал ей.       Одеяла, тепло, отдых, безопасность. Заботу. Слово, от которого внутри Авелины всегда поднимается тошнота…       Забота значит долг.       Забота значит, что кто-то может забрать что-то обратно.       С каждой вспышкой огня его спина то погружается в тень, то проступает светом. Авелина моргает, несколько секунд держит глаза закрытыми, прежде чем сощурится и вновь, в который раз, взглянуть на шрамы на его левой лопатке.       Авелина ловит себя на мысли, что смотреть на это больно. Сначала она пытается убедить себя, что не из жалости, ведь нельзя тратиться на то, что нельзя изменить.       И всё же она сожалеет о многом.       Ей когда-то хотелось найти хоть один след, оставленный ей не тем местом. Не ГИДРОЙ. Царапину от кошки. Синяк от падения с велосипеда. Шрам от уголка тумбочки. Ожёг от зажигалки или…       Она ничего не нашла.       Наверное, ему трудно так, сидеть к ней спиной. Для таких, как он, это слабое место, открытое, уязвимое. Доверие — роскошь, которую они себе не позволяют. Но, может быть, дело не в доверии.       Может, он просто больше не хочет смотреть на неё.       В Авелине странное чувство: будто он рискует, будто подставляется.       В этом что-то от обречённости. Но может, она просто надумывает.       Ему ведь всё равно.       Он просто считает, что теперь она, наконец, не будет пытаться сбежать.       А если убьёт его раньше?       Если он погибнет, разве миссия будет продолжаться?       Разве он кому-то будет должен?       В груди тянет.       Кашель вырывается внезапно, сухой и рваный. Он крошится, режет горло, и кажется, что лёгкие рвутся. Слёзы выступают на глазах мгновенно. Авелина пытается подавить кашель, но не выходит. Её пальцы дрожат, когда она подносит их к губам. Ладони исцарапаны, ногти сломаны, в грязи.       А в ответ тишина.       Ни одного движения со стороны Актива. Только лёгкое напряжение. Солдат слегка сильнее сжимает кисть своей металлической руки живой ладонью, щелчок.       И снова покой.       Авелина сглатывает. Горло сухое. Воздух царапает дыхание. Хочется откашляться и она всё же снова звучит: резко, с надрывом.       Боль поднимается и рвётся наружу. Купание в реке не обошло её удачей. Всё же затея с побегом была глупой. Она знала ведь, что не выйдет. О чём только думала когда, полезла в воду, а вышка…       Может, Солдат что-то знает?       Почему сразу туда не пошёл сам?       Или был там уже?       Или туда почему-то нельзя?       Если бы там были враги, то Актив не остался бы от них в такой близости.       Враги… понятие теперь гибкое и уклончивое, непонятное.       Ветер воет в стропилах, крыша вздрагивает от порывов. Холод пробирается по полу, тонкой змейкой вгрызается в щиколотки, хотя те укрыты.       Авелина сильнее поджимает ноги, вновь поднимается на локте, выпрямляется. Спина касается деревянной стены, и тут же, будто лёд, упёрся в позвоночник. Авелина мгновенно отстраняется, падает на подушку, закутывается плотнее, натягивая одеяло до линии глаз.       Сил нет.       Она дрожит.       Ну давай, сделай вид, что не замечаешь.       Всё равно заметит.       Они же всегда замечают.       Веки снова наливаются тяжестью, но не сонной, а лихорадочной.       Дым, пот, сухой запах горелого дерева.       Щёки жжёт, лоб липкий, в висках пульсирует. Пот выступает у шеи, по груди пробегают мурашки колючие, мышцы ломит. И вдруг нелепая мысль: она, наверное, выглядит ужасно. Распатланная, бледная, простуженная и вся грязная, с глубокими синяками под глазами и царапинами на щеках…       Мысль настолько глупая, что вырывает короткий сбивчивый смешок.       Звук этот неуместный, хрупкий.       На секунду ей кажется, что она снова слышит далёкий голос, ласковый, женский, зовущий по имени. И с губ слетает новый лихорадочный смех заикание.       Солдат медлит, слегка наклоняет голову в сторону звука. Он угрюмый, а в глазах недоумение. Тени на его лице сдвигаются, колышутся с тем, как спадают пряди тёмных волос. Его глаза кажутся почти черными от бликов.       Он щурится, всматривается, но молчит.       — «Ну поговори со мной. Хоть слово. Не молчи, как будто я уже мертва».       Авелина хочет что-то сказать, пробормотать, прошептать, но горло снова сжимает кашлем.       Актив устремляет взгляд куда-то в угол. Просто слушает. Слушает, как её дыхание становится реже, как кашель затихает.       Мир убаюкивает Авелину.       Её голова падает на подушку. Всё плывёт. Тело тянет и вязнет вниз. Последнее, что остаётся перед тем, как провалиться в темноту — тёмный силуэт Солдата у печи.       Его контур растворяется в рыжем свете. А затем приходит странное ощущение покоя, почти безопасности, но не до конца.       Всегда только на грани.       Авелина пытается отвернуться, но движение отзывается новым приступом кашля. Воздуха не хватает. Она утыкается в край подушки, судорожно пытаясь втянуть хоть немного кислорода. Последнее, что ощущает — горячий озноб от собственного дыхания и звук приближающихся шагов.       А потом тьма.       Тёплая, плотная, почти доброжелательная.       Всё правильно.       В конце концов, какая разница, что он собирается сделать?       Главное — что это будет его решение. А не её.       Наконец-то можно перестать выбирать.        Огонь продолжает трещать.

***

Дата: 2010 год.       Руки маленькие, запястья тонкие.       Тьма делает мир кратким: когда глаза завязаны, остаются только звук и запах. И всё, что раньше терялось в тёмных красках, теперь вопит в уши и залазит в глотку.       Подумать об этом можно только тогда, когда останавливаешься и слушаешь.       Воздух — как овеществлённое ожидание с химическим сладковатым привкусом, который остается на языке, когда ты глотаешь, хотя уже нет ни капли воды.       Она живёт с этим уже три года.       И это ломает восприятие света до того, что солнце, зелень листвы и белый блик на воде для неё теперь чужие вещи. Память о жёлтом поле и далёком море или о лете будто покрыта тонкой паутиной. И каждый раз, когда что-то пытается пробиться сквозь неё, паутина дёргается и не отпускает.       А Авелина отступает.       Но она больше не уверена в том, её ли это воспоминания или она никогда не видела солнца.       Одна из них точно никогда не видела солнца.       Рука доктора держит её пальцы туго. И это обязательство странное. Ладонь не особенно тёплая, скорее сухая и немного плоская. Он сжимает её пальцы странно легче и это выглядело бы плохо, будь отцовской заботой.       С завязанными глазами мир больше, чем казался на свету: тьма — это плотный покров, который шевелится, дышит и слушает.       Авелина прижимает подбородок к груди, потому что так безопаснее, и всё тело её наполняется мелкими подробностями: холод, шорох, голоса, дыхание, лёгкое жужжание панелей, как будто где-то глубоко сидит стая насекомых.       Она считает шаги про себя.       Верит, что если досчитает до десяти, то всё будет иначе. Но кандидатских шагов больше. И Волков отпускает её руку внезапно, небрежным движением.       А у девочки возникает желание сказать, что она начала вспоминать: как пахнет земля, как горит огонь на деревьях, как ветер может крутить волоски на руке, но язык прилипает к нёбу, рот сухой, слова застряли где-то между грудью и горлом.

Что дальше?

Что будет дальше?

      Доктор говорит тихо. Его голос спускается к уху, как слово, которое нельзя растянуть. Он шепчет:       — Не двигайся.       В комнате кто-то ещё говорит. Команды повторяются, но имена ей пока не известны. Что-то гудит, ноет, и где-то близко проскальзывает резкое:       — Актив не проявляет заинтересованность.

Кто ещё в этой комнате помимо неё?

      Внутри Авелины теплиться вялое понимание, что от неё сейчас что-то хотят, что это важно. Что ей страшно. Но она не должна бояться. Ей нельзя.       Волков шепчет снова совсем близко к её виску:       — Слушай меня внимательно.

Внимательно?

      — Не делай резких движений. Не провоцируй его.

Его?

      Кто-то другой говорит чуть резче, повелительнее. От него исходят короткие приказы, но мозг Авелины отчего-то навязчиво игнорирует узнавание. Она слышит шаги, понимает, что Волков отходит куда-то в сторону.       Твердят неубедительные утешения.       Затем голос доктора раздаётся громче и резче, настойчивее, обращается словно не только к ней:       — Ты можешь открыть глаза.

Правда?

Ей правда можно?

      Ладони ищут, дрожат. Внутри горла сухость, как от долгого плача. Её дыхание ровное, но быстрое, ноги не слушаются. Она шатается. Пальцы находят узел на затылке. Ткань поддаётся не с первого раза. Её сердце бьётся так громко, что звук заглушает собственные мысли.       Ткань немного липкая от пота. Она аккуратно тянет, и повязка скользит прочь, оставляя после себя тёплую дорожку.       Отняв её, девочку встречает не солнечный, а искусственный, холодный и белый свет отливающий синевой. Её веки медленно раскрываются, зрачки тут же сужаются: свинцовое пространство становится полем отражений.       Её взгляд сначала ловит белые халаты врачей. Лица их размыты, неуловимы и стерильны. Они смотрят на неё пристально. И только одно лицо вдруг становится для Авелины и вправду знакомым.       У неё перехватывает дыхание.       Светлые волосы, голубые глаза, волевая линия подбородка…       Это Александр Пирс.       Авелина узнаёт его сразу.       И от этого внутри всё падает вниз. В голове гул. Раньше его голос звучал спокойно, когда он клал ладонь ей на макушку, и это ощущалось как утешение…       И оттого прошлое кажется ей выдуманным.       Может, у неё никто и не было другой жизни.

Её дом — здесь.

      Его черты собираются в цельный образ слишком быстро: она помнит его в кабинете отца, в башне Мстителей, за столом на Рождество, среди безопасных разговоров, словно он всегда принадлежал к её дому.       Сердце дёргается вперёд, как будто ноги готовы рвануть к нему, прижаться, попросить защиты, даже умолять. Но в его взгляде равнодушие. Не обещание спасения, а дистанция.       Сейчас его глаза другие.       Они холодные, они не зовут к себе.       Его присутствие похоже не на помощь.       Если Пирс руководит ЩИТом… значит, он по определению на стороне тех, кто защищает.

Тогда почему он находится в этом месте?

      Александр Пирс стоит чуть в стороне, и его выражение не то чтобы сурово, скорее задумчиво, как у человека, которому давно пришлось учиться молчать о многих вещах.       Его пальцы прижаты к подолу пиджака, нетерпеливо мнут галстук. В его облике есть что-то одновременно привычное и инородное. И от этого в её груди складывается неоднозначное чувство: надежда пересекается с тревогой.       Привычное?       Разве она помнит как это?       Её взгляд скользит дальше.       Рядом стоит ещё один человек, не в медицинском белом халате. Он не прячет свой интерес. Его глаза жадно вцепляются в неё. Это тяжело переносить. Взгляд на секунду встречается с его и что-то ёрзает в животе.       Незнакомец сдвигается вперёд, ставит руки на металлические перила, и Авелина замечает у него татуировку на кисти, но разглядеть чётко не может, да и не делает этого. Мажет взглядом обратно вправо…

Щелчок.

      Авелина делает шаг назад, но ноги не слушаются.       Тело отказывается. В затылке начинает звинеть, как от удара. Она вспоминает коридор и свет, тела, кровь, плюшевого зайчика, тьму, руки, много чужих рук и стальную хватку.       Он был там.       Он всегда был там.       — Ты… — её голос срывается, почти беззвучен.       Авелина чувствует, как кожа на шее покрывается мурашками.       Перед ней кресло с ремнями и толстыми металлическими пластинами. Кабели спадают вниз, вются словно змеи. Это конструкция, машина, что-то из тех страшных рисунков в папках…

В каких папках?

      В кресле сидит мужчина.       Человек, который однажды похитил её.       Его влажные тёмные волосы тяжёлыми прядями спадают ему на лицо и прилипают к лбу и скулам. Его дыхание вырывается из груди толчками, тяжёлыми и неровными. Как раненый за жизнь. Он выглядит уставшим от борьбы.       Её разум тут же кричит, что перед ней чудовище, но тело — что человек.       Актив реагирует едва заметным движением, приподнимает голову и вгляд его меняется, зрачки расширяются. Оскал не злой, скорее растерянный, будто он сам не понимает, где находится.       Актив кажется ей огромным: плечи широкие, мощная грудь поднимается при каждом толчке кислорода, дыхание будто рвётся наружу сквозь стиснутые зубы. Ей всего деясть, девочка низкого роста, и потому сверху вниз на неё падает весь его облик, вся его тень.       Его тело сковали ремни, но всё равно создаётся впечатление, что стоит ему пошевелиться, и ей пора будет бежать прочь.       Актив сжимает кулаки так, что его ладони белеют… только на одной руке.       Внимание сосредоточено на деталях: на том, как медленно опадают капли пота с его бровей, на том, как его пальцы подрагивают, и на чувстве, как тот незнакомый мужчина рядом с Пирсом смотрит.       Смотрит чуть иначе, чем остальные взгляд его изучающий и отчуждённый, как у человека, который помнит события иначе, чем все.       — «Пусть она подойдёт ближе», — говорит твёрдо, складывая руки на груди.       Авелина этого не слышит, Актив — да.       — «Юрий, ты…» — Пирс поворачивается к мужичине в пол оборота, но, встретившись с ним взглядом, тут же кивает Волкову.       — Ты должна подойти ближе к Зимнему Солдату. — подаёт голос доктор.

Зимний Солдат?

      Авелина вздрагивает, метает лишь на секунду взгляд влево.

Должна.

      Авелина знает, что бояться нельзя.       Она делает несколько шагов вперёд.       От Актива идёт густой кислый запах пота, лекарств, запёкшейся кожи или крови, она не понимает. Авелина задерживает дыхание, но надолго не выходит, и ей приходится вновь наполнить лёгкие.       Солдат начинает дышать ещё тяжелее, более шумно. Сначала кажется что он смотрит мимо, но потом его глаза вновь находят её. Серые, жёсткие, мутноватые.

Враждебность?

Злость?

      Она не знает и не понимает.       Кожа у него бледная, но под глазами пролегли тени. Смотрит из-под нахмуренных бровей. Взгляд острый, более настороженный. Актив делает новый глубокий и более длинный вдох, его ноздри раздуваются, губы сухие и сжатые. Затем следует выдох.       Его металлическая рука еле шевелится, прикованная ремнями к подлокотнику.       Авелина останавливается почти впритык.       Её голова едва достаёт до уровня его груди, и только если поднять лицо вверх, можно встретить его глаза. Ей страшно. Но есть и другое, какое-то тянущее чувство. Детское, настороженное любопытство.

Кто он?

Почему он здесь?

Почему скован?

Он опасен?

Они боятся его?

      Если здесь есть люди с оружием, значит — да.       Может быть, он тоже «плохо себя вёл» и потому они оказались в одном месте?       А ещё злость.       Злость на то, что он виноват в том, что она здесь.       Его грудь начинает подниматься короткими рывками когда Авелина делает ещё шаг вперёд и внезапно останавливается поностью. В груди странное перекошенное тепло. Не облегчение и не испуг, а старый забытый узор на дверце шкафчика. Но это чувство мгновенно разбивается о враждебность в его глазах. Всего на секунду, но…       Авелина осторожно бросает взгляд в сторону, быстро находит доктора, а тот ей кивает. Его губы рисуют слегка кривую улыбку.

Лжец.

      Авелина протягивает ладонь вперёд и касается костяшек металлического протеза Актива. Холод жалит подушечки пальцев.       — «Думаешь он вспомнит?» — Пирс произносит почти без интонации, но щурится, наблюдая за этой картиной.

Вдруг он снова свернёт ей шею?

      Возможно… возможно, совсем немного — ему её жаль. Всё же она безвинный ребёнок. Ребёнок, ранее не знающий ни жестокости, ни злости внешнего мира, от которого её отгородил собственный отец.       Старк хорошо оберегал девочку.       И всё же даже он не смог углядеть у себя под носом предателей. Но это не его вина, что он не на той стороне. Возможно, когда-то он поймёт. Жаль лишь, что принять и простить этого никогда не сможет.       ГИДРА пожертвовала им ради другой цели. Высшей. Более важной. Железный человек невиновен. Как и эта маленькая девочка — не виновата в том, что сотворила Моль. Вины Авелины в этом нет.

И всё же она виновна.

      — «Неважно. Вспомнить должна она,» — отрезает Юрий, хмурясь сильнее. Его голос низкий, твёрдый.       — «Моль… она изменилась?» — чуть тише и менее интенсивно спрашивает Александр. Дёргает плечом.       Юрий качает головой:       — «Она такая же, какой я её помню».       Пирс хмыкает, опуская руки в карманы брюк, но не решается спросить у Юрия, что он чувствует, видя перед собой ту, кому когда-то был верен, как сторожевой пёс. Он, конечно, не станет спрашивать и Старка, каково ему было видеть в лице собственной дочери погибшую сестру. Но он вполне доволен тем, какой была учесть Говарда.       Этого ему достаточно.       Рука Авелины тянется ещё выше, дрожащими пальцами касается лица Солдата. Щека шершаво обжигает пальцы. Влажная кожа тёплая, с неровной щетиной.       Актив не вздрагивает, но резко замирает и прекращает дышать.       Не отстраняется.       Наоборот, едва заметно двигается ближе.       Его серые глаза становятся более сосредоточены.       В его зрачках отражается её собственное лицо.       Смотрит доверчиво, открыто. Понимает, что она не сможет причинить ему вред. Хоть кто-то здесь не может…       Но это зря. Верить ей — нельзя.       В этот же миг раздаётся резкий звенящий скрежет. Левая рука Актива дёргается, внутри металла что-то щёлкают. Ответов нет, но вопросы разрастаются внутри, и они ещё сильнее толкают руку девочки вперёд. Осторожно с тем любопытством, которое у ребёнка всегда соседствует с опаской.       Новый треск.

Щелчок.

Щелчок.

Щелчок.

Щелчок…

      Солдат сжимает кулаки.       Авелина делает сиплый порыв втянуть воздух, но в нос тут же ударяет кровь и её голубые глаза закатываются. Начинают мелькать кадры. Не плавные картины как обычно, а рваные обрывки воспоминаний.       Это её помять или его?

Кого?

      Зимнего Солдата.       Незнакомец. Мужчина с короткими тёмными волосами, щетиной, в грязной порванной одежде с пятнами. Он что-то перебирает между пальцев, прежде чем бросить взгляд вверх и вздрогнуть всем телом.       Его глаза ещё узнаваемо человеческие.       Взгляд тяжёлый, уставший, но не сломанный, даже если учесть, что немного ниже локтя, левая рука у него отсутствует, а лишняя ткань куртки перевязана жгутом.       Авелина привычно пытается пошевелиться и крутануть головой, чтобы рассмотреть, где она, может даже заговорить, но у неё не выходит.       Тут же картинка осыпается, и разум, лихорадочно пытаясь спасти себя от стирания, бросает её в другую дверь: тьма, и эта же комната, и тот же мужчина, но что-то уже изменилось.       Неясно, сколько времени прошло, но его волосы отросли сильнее, под глазами тёмные круги, скулы впалые, худые, кожа осунулась. Кажется, он потерял веру. Устал. Вымотан и искалечен.       Чужая рука вгрызается ему в подбородок, давит на гортань. Неизвестный тёмный силуэт стоящий у него за спиной скользит лезвием бритвы по его лицу.       Незнакомец сидит неподвижно, глаза полуприкрыты, а пальцы правой руки стискивают край табуретки, впиваются ногтями. По его щеке течёт алая дорожка от пореза и Авелина замечает что левая рука у него отсутствует почти полностью.       Авелина только собирается вздрогнуть, как тёмный силуэт оборачивается, делает два шага и с похвалой протягивает ей оранжевый леденец, похожий на петушка.       Провал во тьму и другие двери:       Следующий кадр рваный, как будто перемотка. Клетка. Мужчина внутри, за решёткой. Он двигается резко, рывками, и сразу неясно, что именно происходит.       Удары, возня, грохот тел о бетон.       А после… животный вопль и снова удар, хруст, резкая тьма.       Авелина с усилием заставляет себя распахнуть глаза и тут же встречается взглядом с чужими.       На полу неподвижное тело.       Шея вывернута и сломана, глаза мёртвые и открытые, уставившиеся прямо на неё.       Авелина судорожно вскидывает взгляд выше.       Спиной к ней стоит незнакомец и теперь в его чертах она улавливает… Зимнего Солдата.       Дыхание у него сбивчивое, его плечи поднимаются вверх-вниз.       Теперь у него две руки, одна из них серебреного цвета.       Актив медленно поворачивает голову в её сторону, сжимает кулаки. Рычит сквозь стиснутые зубы и не ясно от боли или ненависти. Смотрит из-под бровей, как зверь, загнанный в угол.       Снова провал и снова другие двери, а Авелину уже мутит. У неё жутко гудит голова.       Клетка та же. Но тело на полу исчезло. Осталась только расползающаяся тёмная лужа.       Актив сидит у дальней стены. Его ноги широко расставлены, локти упираются в колени.       Он больше не смотрит на неё.       Смотрит куда-то в пол.       Авелина почему-то делает шаг вперёд, но тьма снова хватает её за плечи и затягивает обратно в тёмный коридор.       Выбрасывает в другие двери:       Плитка на полу и стенах. Несколько кранов у стен — это душевые.       Актив лежит на боку, голой спиной к ней.       Пальцами впивается себе под лопатку. Кожа рвётся и из-под неё выглядывает что-то багровое. Он рычит от боли, дёргается и срывает идиллические пластины, а потом слабеет, оставаясь на холодной плитке один.       Следующая комната.       Его под руки тащат двое. Актив висит между ними. Голова безвольно опущена, колени царапает пол. Авелину начинает затягивать назад, и она поспешно тянется вперёд. Ноги подворачиваются, и она бежит, но никак не поспевает вовремя.

Щелчок.

      Перед глазами руки, но они не её: на них белые перчатки.       Это зло.       Между пальцев сжат шприц.       Глаза расшираяются от испуга при виде иглы и тут же метаются немного выше: перед ней лежит Актив.       Прикованный по рукам и ногам, торсу.       Лицо его совсем белое, волосы длинные и липнущие к подбородку. Глаза странно, умиротворённо полузакрытые. Но он всё равно ищет её взгляд.       Смотрит искоса, потому что пошевелить тяжёлой головой не может.       Жгуты стягивают всё его тело.       Игла входит ему в изгиб локтя правой руки.       Подбородок Актива начинает дрожать, но он продолжает смотреть с трепетом и полным доверием. Но вместе с тем с тревогой, словно он заранее знает, что его предают.       Влажный гнилостный запах клеится к нёбу и рвётся по сосудам. Смесь старой крови, застоявшейся влаги и какого-то почти неощутимого привкуса плавящегося от напряжения мозга, который оставляет после себя покалывание на языке.       Боль пронзает Авелину остро и без предупреждения, и в тот же миг её тело, обманутое детским рефлексом, отшатывается назад.       Шаг неправильный, несдержанный.       Авелина отшатывается и падает так, будто пол внезапно превратился в скользкий лёд. Холод мгновенно режет кожу, воздух вырывает из груди хриплым вздохом. Расцарапала ладони.       Её пальцы цепляются за бетон, сжимаются до бела.       Зимний Солдат вытягивается всем телом по направлению к ней.       Ремни на его запястьях скрипят и воют, ноют.       Во взгляде что-то рваное: раздуты ноздри, на лбу видна жила, напрягаются плечи. И всё же, под этой одичавшей кройкой, где острижены и стерты человеческие привычки, что-то смотрит на Авелину не совсем безразлично.       Не жалость, не милосердие, но тянущееся к ней прикосновение, которое может быть и спасением. Но Авелина более не будет обманута.       Может ли человек одичать или это свойственно только животным?       И если да, то где провести границу между зверем и собой?       Какая-то горькая отказность: он не хочет причинять ей вреда так, как не хочет причинять вреда тот, кто помнит зачем ему это делать, но у него нет выбора.       Потому и руки его дергают вперёд уже с предстоящей агрессией.       Ремни трещат: короткие щелчки, будто кто-то перебирает сухие ветви.       Солдат делает ещё один рывок.       Он убьёт её?       Слово «одичать» интересное, не такое, как остальные.       Человеку дана память, а память держит нрав.

Что есть человек безнравственный?

      Авелине думать о таких вещах несложно. За три года искалеченной памяти смысл жизни для ребёнка безграничен и сведён до одной вещи. К простым вопросам: что — это я, кто — это я, если «я» могут отобрать?       Солдат рвёт ремни и ломает ставни.       Его корпус вздрагивает, плечи расходятся и рывком он вырывается вперёд.       Вдох и Актив уже на одном колене перед ней. Тянется вперёд, а у девочки даже нет сил отползти.       Авелина видит его глаза почти в упор, серые и невминяемые, как за пеленой. Но в них проскакивает что-то самосознательное, беспокойное, что противоречит всему, что ей известно о тех, кто обитает здесь.

Звери.

      Наверняка и её глаза точно такие же.       Взгляд не просит пощады, но будто спрашивает, можно ли ещё что-то сделать. Словно он знает, что ненавидит, но не знает почему и зачем.       Её сердце сжимается до трёх ударов. В груди стоит привкус: три таблетки, три укола, три человека, одна память.       Сделать ещё глоток и проглотить лекарство.       Взгляд одновременно злой и удивлённо осторожный, скованный.       Слышны крики, резкий командный свист, громкие звонкие приказы, шаги. Люди в тёмной форме с автоматами. Лица их безразличны под масками.

А в глазах страх.

      Те, кто до этого стоял наготове поднимают оружие, наставляют дула автоматов.

Что если бы она могла выбрать?

А он?

Они?

      Что есть человек?       — Стоять! — орёт кто-то.       Между ней и Солдатом оказывается не выдох, а больше двух метров — линия, которую её разум приуменьшил от страха.       Дуло за дулом направляют прямо на Актива, и эта стальная дисциплина придаёт помещению хлёсткую холодную четкость.

Она важнее него?

      С тыльной стороны кто-то хватает Авелину за локти. Стоит ей сморгнуть, и электрические разряды долетают до тела Зимнего Солдата с отчётливой регулярностью: первый, хлёсткий, как удар ремнём по щеке.       Будет синяк…       Запах озона и горящая вонь ударяют в нос, когда второй раз проходит быстрее.       Солдат издаёт звук, который не похож ни на рычание, ни на человеческую клятву.       Третий раз идёт разряд мощнее. Глаза его подкатывает, челюсть сводит, губы по шахматному полю хватают воздух, кожа блестит от пота.       Четвёртый, пятый — и его тело начинает трястись.       Актив сутулится, будто пытается спрятать что-то под грудью, и этот вид пробирает до костей. Он рычит, срывает клипсы, как будто сдирает кожу с раны.

Он смеет бояться?

      Её сердце ударяется о собственные ребра так сильно, что кажется, оно пробьёт отверстие. Мысль смертельная, острая, пронеслась и тут же растаяла: он может убить её, свернуть ей шею, как сухую ветку, как того человека, чьё тело покоится в мыслях и чужой, а может быть, теперь и её — памяти.       Воспоминания она видела не от лица Зимнего Солдата.       Так не всегда.       Авелину хватают сильнее, тащат назад.       Её ступни скользят по полу. Кто-то ставит её на ноги, грубо толкает, влачат за собой в коридор.       За спиной с гулом съезжает дверь.       Авелина слышит, как за ней продолжается борьба: выстрелы, крики, стук падающего тела — всё перемешано в одну длинную ноту жестокости и агресии, к которой она уже каким-то образом привыкла.

Что дальше?

      Она приходит в себя, когда её держат за локти и ставят у холодной стены. Пространство длинное, а свет — это узкие полосы с потолка, отбрасывающие тени, тонкие и грязные, от которых хочется закрыть глаза.       Но ей приказывают идти.       Когда шум отходит на шаг, перед ней на одном колене оказывается человек, которого она видела рядом с Александром Пирсом раньше.       Лицо знакомо по силуэту, по тому, как он стоял, когда Пирс говорил.       Но имя ему Авелина дать не может.       Он выглядит старше остальных, но не стар. Напряжение на губах и выцветшие морщинки вокруг глаз выдают жизнь, закалённую жестокостью.       Спина прямая, движения отточены, а каждый поворот головы выдает военную дисциплину. Он не доктор, не учёный. Лицо скуластое, с глубокими линиями у рта и короткой небритостью, придающей суровость. Чёткая линия подбородка обрамлена несколькими тонкими шрамами, происхождение которых не требует объяснений.       Тёмные волосы падают прядями на лоб, между ними пробиваются седые нити. Глаза то ли тёмно-карие, то ли голубые. Может быть, зелёные, в сумраке кажутся мутными и одновременно острыми.       Он не суетится и не размахивает руками. В его взгляде нет ни жалости, ни сомнений. Только суровая, обострённая вера в правильность происходящего, в необходимость того, что происходит, в смысл, который девочка ещё не понимает, но вскоре должна будет принять.       И, возможно, именно это делает его важнее тех, кто здесь кричит или держит пистолет.       Он не злится ради злобы, как многие вокруг. И всё же его взгляд заставляет даже Пирса и Волкова съёжиться, словно пряжка ремня вот-вот ударит по рукам.       Его взгляд, задерживается на миг с непонятной ей тоской.       — Ты молодец, — говорит, но нет громкой похвалы. Голос низкий, тяжёлый, обтёсанный годами подчинения и власти.       Мужчина говорит по-русски, но слышится лёгкий акцент. Девочка давно уже начала с лёгкостью понимать что говорит вокруг охрана или учёные.       Она бормочет, потому что горло вяжет:       — Кто…он?       Мужчина чуть наклоняет голову и улыбается так, будто говорит утешение ребёнку, который спросил, почему идёт дождь и светит солнце.       Его улыбка скрывает что-то, что придётся понять гораздо позже:       — Скоро ты всё поймёшь.       На вкус терпение и хищность. Знание цены пониманию.       — Юрий? — зовёт Пирс.       А Авелина неожиданно резко вздрагивает всем телом, словно только сейчас окончательно проснулась. Мужчина, названный этим именем, поднимается с колена, выпрямляется. Он поворачивается к Волкову:       — Этого достаточно. Пора переходить ко второй фазе.       Доктор колеблется:       — Проект Адам, сэр? Не стоит ли нам… — и вопрос этот повисает незаконченный, потому что тех, кто задаёт вопросы, здесь немного.       — Я достаточно ждал. — отрезает чёрство Юрий. — Приступайте.       Команда отсылает к чему-то большему, к череде шагов, которую они уже начали и которую нельзя остановить простым желанием побороть страх.       Авелина стоит посреди коридора, скользит взглядом от одного лица к другому. Её ладони всё ещё памятуют тепло и грубость, в голове рывки картинок, как будто кто-то подбрасывает воспоминания, чтобы она выбирала, какие оставить.       Она начинает искать глазами Александра Пирса не потому, что верит в его сострадание, а потому, что ей нужно увидеть в нём то, что можно было бы назвать сожалением, виной, зазором, раскаяние за то, что он с ней сделал.

Злоба.

      Пирс стоит прямо, руки в карманах серых брюк, губы прижаты. Лицо Пирса остаётся равнодушным. А вот в его глазах, если смотреть долго и внимательно, можно выловить что-то похожее на тяжесть.       Тяжесть, которой не было, когда он подавал ей со стола карандаши в кабинете её отца. Или тяжесть, с которой он лгал Тони Старку о том, что не знает, где его девочка.       Авелина чувствует, как в груди разрастается тщетная надежда. Может быть, он посмотрит на неё и увидит то, чем она стала. И тогда в его глазах мелькнёт вина.       И всё это можно будет сложить в простое: «Прости».       Сердце бьётся так, что кажется, оно вот-вот выскочит. Но глаза Пирса скользят мимо. Они не встречаются с её, проходят мимо. И в этом малом пустом отказе девочка находит первый ответ.       Последняя надежда уходит.       Авелина вскидывает взгляд к лицу Пирса ещё раз, как умоляющий молиться, но видит только тишину и решение, которое давно принято.       — Есть, сэр, — последнее, что говорит доктор Волков, прежде чем взять девочку за руку, потянуть за собой вглубь коридора.       Металлические створки лифта за ними смыкаются тугим звуком.       Пирс остаётся спокоен, но слишком внимателен. Рядом, чуть позади, Юрий. Его руки сцеплены за спиной, подбородок высоко, а во взгляде что-то угрожающее. Тяжесть того, что только что произошло, будто давит на обоих, но никто не осмеливается назвать это именем.       — Тебе хоть раз было их жаль? — Александр спрашивает тихо, будто нет ничего, кроме утомления. — Хоть на секунду?       Он не смотрит на Юрия, но краем глаза видит, как тот медленно качает головой. Почти неохотно. Человек, которому хворо признавать очевидное.       — А тебе? — вопрошает он в ответ. Тембр ровный, но за ним скрипит что-то сдерживаемое, накопленное из тех чувств, что нельзя выплеснуть, не разбив себе грудь.       Справедливо ли это назвать сожалением? Нет. Потому, что чтобы не чувствовал человек, оценивать его можно только по поступкам.       Пирс пожимает плечами, но не сразу. На лице у него полуулыбка. Не доброта и не злая. Он снова бросает взгляд в сторону громадной двери, будто пытается уловить последние звуки, но всё давно стихло. Ни борьбы, ни крика, только ровный гул.       — Иногда… — произносит он после короткой паузы, — цена не имеет значения, если речь идёт о цели выше личной воли. Его голос — это хриплая смесь веры и выученной необходимости.       — Цели, — повторяет Юрий с кривой усмешкой. — Интересное оправдание для того, кто любит верить, что выбор всё ещё существует.       Пирс вздёргивает бровь, усмехается краешком губ:       — А ты не веришь?       Шаг Юрия гулко раздаётся. Он проходит вперёд на два метра, медленно, будто нарочно отмеряет расстояние.       — Верю, — признаёт. — Просто не всем он дан.       Юрий медленно отворачивается, проходит ещё несколько шагов. Потом тихо, почти задумчиво:       — Его… — тянет он тихо, — мне жаль. Но…       Пирс слегка удивлён и заинтересован:       — Но?       Юрий медленно поднимает глаза, уставляется слегка вперёд.       — Она заслужила всё это, — отчеканивает.       Пирс тут же хмыкает, встряхивает плечи, хочет ответить, но язык будто прижало к нёбу. Не как сомнение, как заноза, вкрутившаяся под ноготь: чем может заслужить такое ребёнок?       Но сам он не хочет услышать ответ. Если чья-то вина в этом и есть, то она принадлежала ей. Не этой девочке, не живому хрупкому существу, которое дрожит от страха, а той, что когда-то разрушила слишком многое, чтобы просто исчезнуть.

Моль — она во всём виновата.

      На лице ни одобрения, ни осуждения. Как штамп в досье. Как подпись на устранение или смертный приговор. Сейчас это одно и тоже.       Юрий слегка поворачивается из-за плеча, но смотрит мимо, в темноту. Нет злости, только что-то тусклое, затяжное.       — Думаешь, ты лучше? — спрашивает спокойно, даже мягко. Но от этого холодок по позвоночнику.       Пирс не сразу спешит ответить. Ладонью невольно сжимает галстук у горла, тянет.       — Нет, — признаёт.       И чуть сводит брови.       — А ты, Юрий? — звучит не совсем уверенно. — Чувствуешь себя виноватым?       Мужчина отворачивается, а шахта лифта вновь начинает шуметь и колотить металлом по корпусу. Свет скользит по чёрствому лицу, оставляя на нём полосы, следы от решётки.       — Нет.       Юрий входит в кабину лифта, поворачивается лицом к собеседнику. Его пальцы, приученные к пистолету, автомату или ножу, цепляют кнопку вызова. Но задерживаются на мгновение.       Пирс остаётся стоять на месте. Его лицо застыло в полуосвещении, на мгновение показавшись неуловимо молодым. Таким его впервые увидел Зимний Солдат, перепутав с давно ему знакомым человеком из прошлого. Им пришлось удалить эту часть воспоминаний, но долгое время Актив путал, кому быть верным.       — Гореть в Аду ты будешь вместе с нами, Александр, — бросает Юрий с лёгким скрипом в голосе.       — Веришь что он есть?       — А ты веришь в Бога?       Ещё несколько секунд они смотрят друг другу в глаза.       Пирс отводит взгляд первым, поправляет манжету пиджака. Аккуратно, с тем педантичным спокойствием, с каким делают всё те, кто давно перестал верить в случайности.       — Возможно, — выдыхает слегка раздражённо. — А чтобы сказала на это она?       Юрий медлит, после чуть наклоняет голову набок, метает взгляд к панели с кнопками и позволяет себе слегка ностальгическую полуулыбку.       — Что мы уже в Аду.       Он наконец, нажимает нужную цифру, и двери начинают закрываться.       — И никто здесь не свободен, — выдыхает почти беззвучно. — Ни один из нас. — вновь складывает руки за спиной.       Они смотрят друг другу в глаза до последнего. А когда лифт поднимает на несколько этажей выше, остаётся только гул вентиляции и отдалённый звон.       Пирс остаётся один.       Несколько секунд он просто стоит, глядя на железную решётку. Думает не о девочке, не о Солдате, даже не о Юрии. Он думает о тех, кто придумал слово «высшая цель», и о том, сколько крови и жестокости, сколько войн и насилия можно оправдать, если научиться говорить его спокойно.       Иногда он думает, что их всех давно нет… Ни Юрия, ни её, ни его самого.       А если бы им позволили выбирать?       А если бы у них хватило решимости?       Если бы они могли выбрать не подчиняться, не помнить, не убивать, не верить? Что осталось бы тогда от ГИДРЫ, от них самих, от всего, что называют порядком?       Ответа у него нет.       Ему хочется верить, что так правильно. Нет. Он верит, что так нужно. Ведь: «Иногда цена не имеет значения». Он сам это сказал. Но чем дальше, тем чаще это звучит как оправдание, а не как убеждение.       Что если цель не выше, а просто удобнее?       Что если бы всё это, весь этот ужас, вся эта жестокость, все эти дети, эти солдаты — были просто следствием их страха?       Страха, что без приказа человек распадётся на бессмысленные куски.       Александр вдыхает полной грудью. Но здесь это тяжело. Выдыхает медленно, задумчиво.       ГИДРА подарит миру свободу.       Ему кажется, что где-то за десятками бетонных перегородок внизу кто-то зовёт его по имени. Но голос тонет в тишине.       За спиной вновь раздаётся низкий гул. Двери разъезжаются, и в коридор выходит один из учёных.       — Сэр, что прикажете делать? — он сжимает планшет, постукивая пальцами по его краю.       Пирс бросает взгляд на Зимнего Солдата, безвольно обмякшего в кресле. Тот еле держится в сознании. Его тело подёргивается остаточными импульсами после разрядов. Взгляд мутный, лицо пустое.       — Обнулите его.       — Но, сэр, может, нам стоит подождать? Актив был… — предлагает щуплый мужчина в белом халате.       А Пирс шумно выдыхает. Ставит руки, на миг прикрывает глаза.       — Сотрите всё и начните заново! — отчеканивает он. — У Зимнего Солдата новая миссия.

***

Дата: 2018 год.       Авелина просыпается не сразу. Не от сна, а от того, что холод пробирается под кожу, как будто выискивает в ней остатки жизни. Долго не может понять, где заканчивается марево и начинается что-то похожее на явь.       Ей холодно.       Так холодно, будто кровь в венах стынет. Она пытается пошевелиться, но тело не слушается. Одеяло сползло, и по голой коже бежит морозная дрожь.       Авелина не сразу замечает, что перед ней стоит силуэт.       Тьма стелется по полу, вытягивается в длинные тени. А у постели, на одно колено опершись, сидит Солдат. Его фигура застыла в полутьме, освещённая лишь рыжим пламенем. Металл его руки поблёскивает тускло, как мокрый лёд с капельками, а кожа обожжённая, мраморная от жара.       Блики ложатся на его лицо живыми линиями. Двигаются, дрожат, будто стараются стереть выражение его лица, но не могут. Уголки рта жёстко сжаты, брови сведены. Глаза не чёрные и не серые, глубокие. И Авелине кажется, что за этой угрюмостью есть что-то неуловимо ей знакомое.       Но этого слишком мало, чтобы успеть ухватиться.       Солдат склоняется ближе. Тень от его головы падает ей на грудь, и Авелина чувствует что он следит за её дыханием. Его взгляд — настороженный и внимательный.       Может, вот она, наконец уже смерть?       Не как беда, а как милосердие. Переступить порог, раствориться, стать ничем…       Сколько раз ей ещё возвращаться в этот непрерывный кошмар?       В мысли, что всё могло быть иначе…       Авелина двигается еле заметно.       — Холодно, — выдыхает бормотанием себе под нос.       Зовёт кого-то…       А ответа нет.       Лишь лёгкий перекат в плечах Зимнего Солдата, будто что-то думалось, но не решилось выйти наружу.       Авелина не знает, сколько прошло минут. Может часов. Может вечность. Но метель за стенами ещё не стихла, и всё ещё не наступил рассвет.       Пламя в печи потрескивает коротко и нервно. В какой-то момент Авелина закрывает глаза. Кажется, вновь теряет сознание всего на секунду. Осознаёт, что её тело трясётся. Сначала от жара, потом от мыслей.       Веки падают и снова поднимаются.       Она видит, как Актив что-то делает, движется ближе. Она жмурится. Он поднимает в руке грязный, рваный кусок ткани. По пальцам скатываются капельки воды.       Солдат кладёт ткань ей на лоб.       От холода по коже пробегает новая рябь.       Может, всё, что останется — это шаг вперёд?       Туда, где больше нет ни боли, ни ожидания?       По его скулам гуляют языки огня, делают выражение лица Солдата то мягче, то суровее. Его волосы, чёрные, с проблесками меди, отливающей в огне, влажные и спутанные, липнут к скулам. Кожа на его шее натянута, а под ней перекатывается жила, когда он сглатывает.       Авелина вдруг ловит себя на том, что ищет в его лице хоть что-то человеческое: жалость, тревогу, сожаление.       Находит только задумчивость.       Её трясёт сильнее…       Ей одиннадцать, может, двенадцать. Белое поле, снежная мгла, плач, обожжённые пальцы, хруст под босыми ногами. Юрий стоит над ней, прижав к её виску дуло пистолета.       Ей уже не страшно.       Он рычит сквозь стиснутые зубы: «Терпи».       И она терпит.       Губы трескаются, кожа липнет от пота. Ей кажется, что Солдат наклоняется ближе, что-то проверяет щёку, лоб, пульс. Но в глаза темно и плывёт.       В ушах гул, монотонный. Мысли плывут, отрываются одна за другой, не соединяются в слова. Снег бьётся в окна и в дверь, словно требует пустить его внутрь.       Горло саднит. Одна щека горит так, что стягивает кожу, а другая, повернутая к окну, ледяная, будто её прижали к снегу…

Терпи.

      — Не двигайся, — до сознания еле доходит чужой голос.       Актив звучит кратко и твёрдо, безэмоционально.       Авелина хочет ответить, но губы сухие, язык будто обожжён.       Она шевелится, пытается глотнуть, когда по губам катятся капли воды. Солдат опирается металлической ладонью на подушку рядом с её головой, нависает сверху грозным силуэтом. Не понимает, как стать правильнее, но пытается.       Старается быть осторожным и наклонять флягу медленно. Он держит её как-то странно, неловко, будто не знает, зачем вообще взял.       Сознание Авелины рвётся между бредом и ясностью.       Откуда он знает?       Кто ему сказал, что так нужно класть холодное на голову, когда жар?       Утолять жажду?       У него ведь нет лекарств.       Нет аптечки, таблеток, термометра, ничего. Может, он просто делает то, что видел когда-то. Или… она не помнит, чтобы её учили приглядывать за больными, и сильно сомневается, что Активу это тоже требовалось.       Значит… просто догадался?       И всё же Авелина давится, тошнота поднимается мгновенно к горлу, но благо, к губам так и не подходит. Слабость накатывает, тело выгибается, и снова она падает на подушку.       Холодное касается её лба, повторяя укус. Потом, когда кожа успевает привыкнуть, становится почти приятно.       Актив перевернул повязку.       А теперь сидит и смотрит.       Авелина поднимает глаза и только тогда замечает, что на левой руке Солдата между его пальцев тонко поблёскивало золото. Как будто солнце. Она моргает, щурится. Цепочка.       Её цепочка.       А на ней всё тот же маленький медальон в форме бабочки, потемневший от времени, но всё ещё тёплый в памяти.       Её медальон.       Авелина будто захлёбывается. Руки дёргаются, плечи напрягаются, и она, не осознавая зачем, рвётся вперёд в желании выхватить своё. Единственно, что у неё осталось здесь. Но прежде чем она успевается сдвинуться хоть немного, мир плывёт.       Она снова тонет.       Следующий раз будто через миг или через долгие недели. Сквозь бред и горячку Авелина видит, как дверь хижины распахнута настежь. Ветер рвёт её, шатает. Снег врывается внутрь, кусает щёки, оседает на полу ледяной пылью. Она пытается приподняться, но не выходит.       — «Он ушёл?»       Её начинает трясти бесконтрольно. В ушах звучит голос Юрия:       — «Терпи Моль.»       Маленькие пальцы, закоченевшие. Кожа, сдирающаяся с ладоней. Слёзы, превращающиеся в лёд на щеках. Терпи. Потому что другого выхода нет. Терпи, потому что иначе не выживешь.       Она кутается в одеяло сильнее.       Дверь захлопывается. Скрипит засовов, слышны шаги.       Шаги. Он приближается Не спеша.       Как врач к безнадежному больному.       Или как следователь к допрашиваемому.       Разницы нет.       Он не ушёл.       Авелина, выдохнув, вновь падает в темноту, а перед глазами лишь золотые крылышки бабочки с подвески.       Когда она вновь открывает глаза, мир перед ней расплывается, но очертания становятся понятнее. Солдат стоит у кровати. На его лице то ли задумчивость, то ли просто отсутствие всего. Тень усталости, глубокие тени под глазами. Он выжимает из тряпки воду и снова кладёт её Авелине на лоб.       Капля стекает по виску, скользит к шее и теряется в волосах. По телу проходит дрожь. Актив не говорит ни слова, просто наблюдает, как она морщится, как её глаза блуждают.       И прежде чем разум Авелины полностью успевает собраться воедино, тело снова делает рывок вперёд. Её пальцы смыкаются на его правом запястье. Мышцы Солдата рефлекторно напрягаются, но он не отдёргивает руку.       Их взгляды встречаются. Тяжёлые. Молчаливые.       Его кожа тёплая, почти горячая, а ей так холодно. Авелина застывает, впивается пальцами и ногтями сильнее в его кисть, скручивается и дрожит. Приоткрывает глаза, смотрит искоса, вверх. Но уже не видит ни цепочки, ни медальона в его руке.       А Зимний Солдат стоит настороженный.       Авелина моргает.       Хватка слабнет, пальцы разжимаются, оставив едва заметный след на его коже. Она не помнит, зачем схватила его. Что хотела доказать, что хотела вернуть…

Ещё провал. Ещё вспышка. Щелчки.

      Она теряет сознание вновь…

***

Дата: 1943 год.       Баки прижимает ладонь к холодной латунной ручке и медленно тянет дверь на себя. На пороге оказывается Стив. Промокший, усталый, но всё с тем же упрямым выражением на лице. Свет из кухни вырывает из полумрака линию его плеч и привычную складку между бровей.       — Опять забыл, где лежит запасной ключ? — усмехается Баки, пытаясь скрыть неловкость в голосе.       — Баки? — в голосе удивление и лёгкая растерянность. Его взгляд поднимается до роста друга. Прямой и чуть настороженный. — Что ты здесь делаешь?       Пауза. Потом в уголках его губ появляется тёплая, искренняя улыбка:       — Рад видеть тебя… дома.       Он делает ударение на последнем слове, проверяет, звучит ли оно по-прежнему правильно.       — Да, — кивает Баки, опуская глаза. — Я тоже рад быть дома.       Стив будто хочет сказать что-то ещё, но в этот момент за спиной Барнса мелькает движение. Из тени появляется Авелина, раскрасневшаяся, в смятом платье, с растрёпанными волосами и блестящей потом кожей.       Она нервно поправляет юбку и быстро выдыхает:       — Привет, Стиви! Ты сегодня рано… — голос сбивается. — Я… я в душ.       Мимо, Авелина почти бежит, едва не задев Баки плечом.       Не смотрит ни на него, ни на брата. Только оставляет за собой лёгкий пудровый запах духов. Мягкий, но настойчивый, будто упрёк.       А Баки не шевелится.       Стоит спиной к лестнице, к ней, как будто так безопаснее.       Сжимает челюсть.       Стив подозрительно щурится, взглядом провожая сестру. Потом переводит глаза на Баки.       — Что это с ней? — спрашивает, заходя в дом.       Баки пожимает плечами, избегая взгляда друга. Плечи будто налиты свинцом. В голове у него гул. Слишком много мыслей, слишком мало правильных ответов. Слова, которые могли бы объяснить, застревают на кончике языка, но…       Авелина всё же сестра Стива.       А Роджерс тем временем уже шагает дальше, привычно обходя скрипучую половицу у входа. Его взгляд цепляется за беспорядок на столешнице, и выражение лица меняется на взволнованное, становится внимательным, настороженным.       А затем Роджерс поворачивается к другу, намереваясь спросить, что здесь произошло, но тут же замолкает только заметив полурасстёгнутую рубашку, сразу метает взгляд вниз и замирает. А Баки, видя это, старается скрыть, как у него внутри всё обрывается.       Он чувствует, как к горлу подступает ком, как ладони становятся влажными, опускает голову и пропустив удар сердца, понимает, что забыл застегнуть ремень. Мгновенно тянет руки и застёгивает пряжку. Поднимает голову обратно, но слов, оправданий не находит.       Их взгляды встречаются. Голубые и усталые глаза Стива расширяется, и Баки осознаёт, что он идиот.       — Не говори мне, что вы… — Роджерс осекается, не в силах закончить.       Голос у Стива тихий, почти без интонации. А взгляд острый, требовательный. Его пальто окончательно падает с плеч на стул, тяжело, бесформенно.       Баки открывает рот, но слова всё так же не выходят. В голове звучит тысяча вариантов: оправдание, шутка, ложь, правда, но ни один не звучит правильно.       Он просто стоит, сгорбившись. А потом выдыхает и тихо произносит:       — Мы…       Он замирает, плечом касаясь холодного косяка. Мысли скачут. Стыд, растерянность, досада. Он не может сказать правду, не может даже представить, как это прозвучит.       — «Да, я чуть не занялся сексом на кухне с твоей младшей сестрой». — немыслимо признаться, немыслимо произнести вслух, смехотворно и страшно.       Лучше молчать.       Но Стив ждёт. Смотрит и ждёт.       Баки резко вскидывает руки, словно защищаясь:       — Нет, — утверждает он, и голос звучит слишком поспешно, слишком дёргано. — Ничего не было!       Но даже сам не верит собственным словам. Знает, что лучший друг легко считает его ложь. Баки ведь ни о чём не сожалеет…       Стив стоит неподвижный, сжимает пальцами край стола. Баки молчит, поспешно опустив глаза, чувствуя, как напряжение густеет где-то за шеей. Он, может, и чувствует себя виноватым, но совсем немного.       Лампа над столом гудит ровно, монотонно.       Баки думает: Стив не ударит его. Не станет. Он ведь знал, наверняка знал, что Баки любит его младшую сестру. Наверное, понял это ещё до того, как Баки сам догадался. И всё же Авелина — его сестра. Если Стив всё-таки врежет, Баки примет. Поймёт. Примет даже с благодарностью.       И в следующий раз постарается быть осторожнее и скрытнее.       Стив всё ещё смущённый, но не менее решительный, чем всегда, качает головой, словно отмахиваясь. Он если и хотел что-то возразить, то решил промолчать.       Стул скрипит под его весом, словно жалуется на старость дерева. Он наклоняется вперёд, опирается локтями на стол и какое-то время просто смотрит на потертости на его поверхности. Как будто пытается найти там ответ на неизвестный Баки вопрос.       — Выглядишь так, словно снова вляпался в неприятности, — хрипло после молчания бросает Баки, чтобы нарушить эту вязкую тишину. — Что случилось?       Стив молчит.       Его взгляд остаётся неподвижным, почти стеклянным. Потом медленно тянется к карману пиджака, достаёт сложенный вчетверо листок. Бумага мягкая, будто долго лежала в руках, и краешки чуть потемнели. Он кладёт её на стол, аккуратно, как нечто важное.       Баки сводит брови, скрестив руки на груди.       — Это что?       Стив опять молчит.       А Баки подаётся вперёд и в сразу же узнаёт шрифт. Этот проклятый типографский шрифт. Призывной лист. Узнает и чувствует, как внутри всё замирает.       Он бы предпочёл никогда больше не видеть этот документ.       Никогда не помнить.       Грудь неприятно сжимается.       — Меня приняли, — тихо оповещает Стив, не поднимая глаз. Почти равнодушно.       Баки выпрямляется, спина ноет. Он не знает, что чувствует: радость, тревогу или и то и другое сразу.

Гордость или страх?

      — Ты же этого хотел, верно? — спрашивает он осторожно.       Голос звучит шершаво, будто слова царапают горло. Он пытается сделать вид, что это обыденный разговор. Но даже в этой попытке слышится грусть. Он знает Стива слишком давно: знает, что тот всегда мечтал о большем. О смысле. О правде, за которую стоит бороться. Об идее, которая выходит за пределы собственной веры.       — Хотел, — кивает Стив.       Ни радости, ни облегчения, только твёрдое принятие. Не просто юношеская решимость, но и осознание цены.       Баки усмехается мягко, почти грустно.       — Ты уверен? — спрашивает.       В вопросе не сомнение, а просьба. Просьба остановиться, подумать, дать себе шанс. Но Стив просто переводит на него взгляд, усталый, упёртый, и этого достаточно, чтобы понять: решение принято.       — Наверное, — говорит он после долгой паузы. — Я должен попробовать.       Баки взъерошивает волосы, будто хочет вытрясти из головы лишние мысли.       — Как это вообще произошло? Тебе же всегда отказывали.       Стив чуть усмехается.       — Был там один доктор. Абрахам Эрскин. Сказал, что представляет какой-то Стратегический Научный Резерв. Спросил, хочу ли я убивать нацистов… — кривится.       Баки поднимает бровь.       — И что ты ответил?       Стив медлит:       — Что не хочу никого убивать. — рассказывает почти стыдливо. — Просто не выношу плохих парней.       Баки вздохнув, смеётся, качает головой, подходя ближе, упираясь бедром в стол. Стив же, съёжившись, словно мальчишка, продолжает:       — Тогда он сказал, что видит во мне потенциал. Что я подхожу для проекта «Перерождение». И предложил принять участие.       Баки тут же хмыкает, напрягается, меняется в лице и расправив плечи, упирается ладонями в стол, наклоняясь вперёд.       — Постой… «Перерождение»? — хмурится. — Этот Эрскин, случаем не немецкий учёный? Не тот, с кем Авелина работает?       — Да, тот, — тихо признаёт Стив. — Она у него работает. Но… — тяжёлый выдох. — Он, кажется, не понял, что я её брат.       В окно завывает ветер. Где-то за стеной гудит труба. Баки бросает взгляд на лестницу, по которой недавно поднималась Авелина.       Ему хочется ринуться за ней.       — Ты думаешь, она знает?       Стив качает головой отрицательно.       — Нет. И я не хочу, чтобы знала. Пока что…       Они оба понимают, что это временно. Что если Авелина узнает, это будет не просто семейная ссора, а буря. Авелина всегда была вспыльчива, искренняя, до боли честная. Её гнев как огонь: красивый, но беспощадный. Или греет или жжёт окончательно. Это вещь, которую лучше не провоцировать.       В иных случаях Авелина мягкая, верная и надёжная. Заботливая настолько, насколько может быть предан человек. Но… если она узнает, Баки будет рад быть к этому времени на другом материке. Чтобы и ему случайно не досталось.       Тревога расползается тихо, как прохладный сквозняк. Но Баки отмахивается от неё, не желает принимать в учёт. Он хочется что-то сказать, как-то подбодрить, отшутиться, но внутри шевельнулось странное предчувствие. Нехорошее.       — Она убьёт тебя, — бурчит он с кривой усмешкой. — Или, по крайней мере, попытается.       — Знаю, — соглашается Стив, не улыбаясь.       Баки смотрит на него, и перед глазами всплывает не этот нынешний Стив, а тот мальчишка с подбитым глазом, упрямо стоящий перед целой толпой. Слабый, болезненный, но со взглядом человека, который никогда не сдаётся. Баки всё ещё думает, что он просто идиот, и всё же завидует его этой «вере» и патриотизму.       Баки хочется его встряхнуть, сказать: «Одумайся!», но понимает — бесполезно.       — Разве ты не этого хотел? — тихо вопрошает. — Защищать. Делать что-то важное. Не быть в стороне…       Сам Баки, наоборот, не мечтал о войне. Он никогда не был таким же смелым и упрямым, столь же отчаянным в нужде быть нужным.       Он не желал держать ружьё в руках, не желал сидеть в окопах и надеется выжить. Если он и хотел кого-то защитить, то самых близких, а не весь мир. Самое дорогое он может сложить в одну коробочку и спрятать под сердцем — этого ему достаточно.       Вот только крики на полигоне, сон по три часа, несъедобная каша в тарелке и общий душ за эти полтора года приучили его к одной истине: он должен, несмотря ни на что. Он обязан. Он всегда обязан кому-то и что-то. Не себе, а другим. Рапортам, отчётам, людям, Родине, стране.       Он солдат, и такова его судьба. Таков его путь. Не умрёт — хорошо, умрёт — тоже неплохо.       Но только если для кого-то.       У него другие страхи. У него желание быть рядом с теми, кого он любит. И в этом, возможно, вся суть. Война не меняет желания, она их уплотняет, делает чуткими и понятными.       Война, думает Барнс — странная штука.       — Мне так часто отказывали, — бубнит Стив, и в его голосе не жалоба, а удивление: будто он до сих пор не верит, что ему дали шанс.       Баки приподнимает кончики губ, легко хлопает его по плечу.       — Ну вот, значит, быть героем — это твоя судьба, Стиви!       Роджерс улыбается едва заметно, вновь крутит в пальцах призывной лист.       — Авелина ведь правда убьёт меня.       Но Баки лишь насмехается:       — О, я в этом не сомневаюсь. Убьёт, и, пожалуй, заслуженно.       — Отличная поддержка, — ворчит Стив.       Они замолкают, не двигаются ещё целую минуту. В тишине слышно, как потрескивает огонь в печи. Баки окидывает пламя взглядом, вспоминая о недавних событиях, что заставляет его тряхнуть головой.       — Ладно, — наконец произносит Барнс, расправляя плечи. — Мне пора. Завтра ранний рейс.       Он делает шаг в сторону, но Стив поднимает голову и останавливает:       — Останься. Уже поздно.       А Баки оборачивается, пожимает плечами, колеблется:       — Я и так, — хмыкает.       И вместо того, чтобы направиться к дивану, поворачивает к лестнице.       Стив щурится, не сразу понимая.       — Только… — начинает он. — Ты… не смей…       Баки смеётся грудным смехом, уже поднимаясь на вторую ступеньку.       — Не делайте глупостей, — велит в след Роджерс, указывая на всё, что могло бы случиться между ними.       — Как я могу? До брака и не подумаю, капитан! — кидает через плечо Барнс, приостановившись.       Стив качает головой, впервые за вечер искренне улыбаясь.       — Ты ужасен, — выдыхает он ему вслед, но голос мягок.       — А ты мой лучший друг! — уже окликом напоминает Барнс.       Но мысль о том, что если бы не война, то Баки дома было бы привычной идеей — не оставляет его, даже когда в комнату Авелины захлопывается дверь.       Стив остаётся на кухне один.       Он медленно переводит взгляд на призывной лист, проводит пальцем по своему имени, будто пытается запомнить, как оно выглядит. Вдруг потом не вспомнит. В этом какой-то странный покой. Неизбежность.       Иногда жизнь — это просто мгновение между двумя шагами.       А он, кажется, уже сделал свой.       Мысли липкие оседают на сердце. Стив сидит неподвижно, пока огонь не догорает. Потом складывает лист, убирает в пиджак и поднимается.       Стив уходит.

***

Дата: 2018 год.       На этот раз Авелина приходит в себя медленно, будто после долгого падения. Жар, мучивший её, частично отступил, оставив после себя липкий холодный пот, который медленно остывает на коже. Тело уже не дрожит так отчаянно, но всё равно кажется неумолимо тяжёлым.       Она лежит молча, просто дышит, моргает. Слышит, как хижина ревёт, трещат половици, шепчет пламя. Мир немного расплывается, но уже не качается. Глаза болят.       Авелина слегка ведёт взглядом вниз, лёжа щекой на подушке.       Солдат сидит рядом, совсем близко, но не оборачивается. Он на полу, лицом к огню, спиной к ней. Опёрся на кровать лопатками и чуть вытянул ноги вперёд. Колени согнуты, плечи всё так же напряжённые и подрагивают.       В свете пламени его силуэт кажется больше, чем есть, и меньше, чем должен быть.       Солдат смотрит то в огонь, то чуть ниже, словно там в неровных бликах света что-то прячется. Что-то, чего он не может понять. В руках он что-то держит, крутит предмет между пальцев, медленно, сосредоточенно. Но у Авелины зрение размывается, и разглядеть, на что это, не выходит.       Пальцы Авелины чуть двигаются, но она не решается заговорить сразу. Просто лежит, чувствуя, как остывает тело, как дыхание становится ровнее. Мозг медленно догоняет реальность, осознавая, что лихорадка, наконец, отпускает.       Авелина наблюдает за Активом молча и беспечно. Смиренно вслушивается в звук его дыхания, разглядывает пряди его грязных тёмных волос.       Он совсем не изменился.       — Ты не спал уже трое суток, — бормочет Авелина хрипло, не зная зачем. Голос слабый, язык царапает нёбо.

Может бред.

Может жалость.

Может глупость.

      Солдат молчит. Не смотрит прямо, будто не имеет права.       Только короткий, почти незаметный рывок бровей. Не от удивления. От раздражения, возможно. Или от того, что не понимает, зачем она это сказала. Он не привык, чтобы к нему обращаются словами.       К нему обычно обращались приказами.       Авелина смотрит на него мутными глазами и тяжело дышит.       Впервые за долгое время его называют не «Активом» и не «Зимним Солдатом», не чудовищем или чем-либо ещё. Просто… ты.       Солдат метает взгляд в угол комнаты.       Авелина не знает, как много он помнит. И спросить его о раскаянье и сожалении не решается.       — Эй… — зовёт она слабо, сдерживая подходящий кашель, вжимается лицом сильнее в подушку.       Солдат выдыхает, опуская плечи. Только его голова чуть поворачивается, едва, как у зверя, прислушавшегося к звуку за спиной.

Вдруг снова укусят?

      Потом медленно, без суеты, он всё же оборачивается. Не полностью, только настолько, чтобы одним глазом словить её взгляд. Рассмотреть, как блики скользят по светлым мокрым ресницам, по блестящим раскрасневшимся щекам.       Актив, будто вспомнив, что от него ждут ответа, коротко, ровно роняет:       — Нет необходимости.       Авелина усмехается. Криво, безрадостно. Больше из изнеможения, чем из иронии.       — Боишься, что я сбегу? — спрашивает, и кашель мокрый тут же вырывает слова, рвёт горло несколькими потоками, оставляя металлический привкус. — Я не сбегу… не сбегу… — шепчет в никуда. — Больше не буду… я… я больше… больше не могу…

Больше не можешь?

      — Не можешь, — вторит Солдат задумчиво.       А Авелина его и не слышит.       — Тебе нужен сон, — лепечет она, запинается. Слоова плывут в бреду, сознание тоже. — Сон…       Голос тихий, как у ребёнка, который боится, что его не услышат. Глаза её закрываются, потом снова открываются. Непослушно. Она не знает, сколько времени молчит, прежде чем выдавить:       — Иначе… иначе ты… не… не сможешь… если…       Авелина моргает. Снова теряет фокус. Кажется, что закрывает глаза на миг, но может на самом деле на целый час. Сколько времени прошло — это неважно. Когда она снова говорит, он всё ещё сидит рядом.       Всё так же неподвижен.       — Иначе ты не сможешь защищать… — бормочет, — нас. — договаривает.       А взгляд Солдата начинает бегать быстрее.       Он смотрит пристально. Изучает.

Нас?

      Авелина закрывает глаза, выдыхает и тут же сжимается изнутри.

Зачем она это сказала?

      А буря за стеной не унимается.       Солдат, кажется, размышляет. Или, может, просто решает, стоит ли что-то делать. Он сидит, глядя в сторону. И, вероятно, впервые за долгое время у него нет чёткой инструкции.       Проходит, может быть, минута, может, две. И вдруг он поднимается. Медленно. Сначала двигаются плечи, затем спина. Плавное выпрямление. Суставы едва слышно хрустят.       В тусклом свете печи бронза облизывает его силуэт. Пламя на мгновение золотит кожу, и Авелина сквозь мутное зрение думает что это, наверное, солнце. Такое, каким оно должно быть — далёкое, недосягаемое, обжигающее.       Сил поднять голову не хватает. Она закрывает глаза. На миг кажется, что всё это сон: шум метели, оглушающее одиночество. Тепло в висках переходит в звон, в тишину и вдруг в ощущение мягкого давления у коленей.       Осторожное.       Беспокойное.       Авелина едва успевает вдохнуть, когда чувствует, как её поднимают. Не рывком, а медленно, с тем странным вниманием, которое проявляют к человеку.       Она человек.       Ей стоит это помнить.       Хрупкая, слабая, виноватая, но человек.       Солдат поддевает одеяло, скользит ладонью под её колени, бионикой под спину, не лишая тепла. Поднимает легко, будто она весит меньше, чем он ожидал.       Движение кажется бесконечно плавным.       Авелина вздрагивает. Тело, обессиленное, словно чужое, покорно склоняется в бессилии. Голова падает набок, лоб упирается ему в грудь, где под горячей кожей бьётся сердце.       Жар и пульс.       Этот звук странно успокаивает.       Глухое биение слышно под кожей, и оно настолько близко, что ей хочется раствориться в нём, стать этим звуком.       Тепло.       Только на миг.       — «Не привыкай. Слышишь? Вот прям сейчас, не привыкай.»       Потом снова холод будто кто-то снял одеяло.       Солдат опускает её медленно, осторожно, будто боится повредить или, может, не доверяет себе. Его движения угловаты, настороженны.       Актив пододвигает её ближе к стене, укладывает.       Авелина дёргается снова. Тело само ищет тепло, будто не помнит, что доверие опасно. Но сейчас это неважно. Она слишком устала.       Может, завтра подумает.       А сейчас всё равно.       Ткань одеяла натягивается, путается у щиколоток. Простыни под спиной оказываются ледяными. Дыхание сбивается. По животу, плечам, шее проходят мелкие судороги.       Когда его руки уходят, становится невыносимо пусто. Резкий прилив боли, будто с неё сняли последний слой кожи, и сердце начало кровоточить.       Солдат сидит неподвижно несколько секунд, словно не знает, как быть ближе, как улечься. Потом, будто всё же принимая окончательное решение, склоняется и ложится поверх одеял.       Делает это осторожно, с какой-то механической твёрдость и нелепость, колеблется.       Не привык быть рядом с кем-то.       Опасается сделать неверный шаг.       Кровать прогибается, матрас уходит вниз под тяжестью тела Актива, а железная сетка скрипит. Солдат устраивается неуклюже на краю узкой кровати. Его спина к печи, грудь к ней.       Авелина моргает медленно, с трудом. Пытается взглянуть на него через плечо, но у неё не выходит.       Только сердце упрямое, неровное.       Солдат старается сохранить дистанцию. В тесноте это почти невозможно, но он всё равно удерживает пространство между ними. Сомневается. Будто ждёт разрешения, которое Авелина не в силах дать.       Разрешения, которое он не получит.       Кровать снова скрипит, когда Солдат чуть двигается. Его рука, та, что стальная, случайно проседает ниже и соскальзывает под одеяла, к её спине, к линии позвоночника.       Холод металла едва касается кожи, но судорога уже пронзает Авелину, мгновенная, острая, болезненная. Её дыхание сбивается, она выгибается вперёд, словно от пули.       Солдат отдёргивает руку сразу же. Будто обжёгся. Будто обжог. Как ребёнок, случайно слишком сильно сжавший котёнка.       На его лице не появляется ни страха и ни вины. Скорее непонимание. Как будто впервые он осознаёт, что может причинить боль, просто присутствуя.       Он отстраняется. Резко, почти испуганно. Как от хлёсткой пощёчины. Его мышцы напрягаются, плечи судорожно сжимаются.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

      Он замирает, всматривается.       Опасность. Отторжение.

Какова причина?

      Он.       Актив глядит на свою руку, потом на всё так же отвернутую от него Авелину. Сжимает челюсть. В груди что-то глухо дерёт, ноет. Что-то тяжёлое и невыносимое. Неприятное.       Наверное, он подумал, что она брезгует.       Пауза.       Глухой вдох, грудная клетка расширяется.       Тяжёлое дыхание за её плечом.       Солдат не знает, как исправить, и потому просто остаётся неподвижен. Старается не быть непригодным. Его лицо теряется в полумраке, но складка между бровей, кажется, прорезает тень.       Что-то похожее на растерянность.       Редкая, почти неприсущая ему эмоция.       Или, может быть, это память…       Что-то вроде недоумения.       Или раздражения.       Или вины?       Он тихо выдыхает, будто мириться с тем, что он виноват. Плечи расслабляются, но взгляд уходит в сторону. Он отводит глаза, как ребёнок, пойманный на неосторожности. Как щенок, которого наказали, но тот так и не понял, за что.       Пламя мягко играет бликами на стене.       Актив не извиняется и не оправдывается. Просто уходит в себя.       Как будто всё это не заслуживает слов.       Секунда. Две. Он чуть сдвигается, устраивается по-другому, осторожнее, чтобы больше не касаться её. Ни звука. Ни взгляда.       Угнетённый.       Провинившийся.       Виноватый.       Его взгляд больше не возвращается к ней.       Авелине становится… стыдно.       Она слушает его дыхание и думает о том, чувствовал ли он когда-нибудь вину? Или хотя бы что-то похожее. Понимает ли он, сколько лиц, мужских и женских, детских, случайных — он забрал вместе с памятью, не запомнив ни одного?       Есть ли в нём место для сожаления?       Или его забрали вместе с именем?       Мысли Авелины расплываются, тело ломит. Сон подступает, но она цепляется за остатки. За тепло. За это странное чувство покоя и тревоги. Веки тяжелеют, дыхание становится медленнее. А его учащённее.       Если бы не болезнь, если бы не слабость, она бы никогда не позволила себе лечь рядом с ним. Но теперь выбора нет. Холод в Сибири умеет убеждать лучше любых слов, особенно когда лихорадит.       От тяжести его дыхания за спиной хочется плакать.       Слёзы катятся сами собой, теряются где-то на подушке в несовершенной тишине. Мир тает. Гул ветра смолкает. Вкус железа на губах превращается в соль.       Авелина не знает, замечает ли Солдат это. Возможно, да, потому что его дыхание стихает, прежде чем вернуться к старому ритму, в то время как она снова погружается в сон.       А Солдат ещё несколько минут лежит, глядя на то, как её светлые волосы рассыпались по подушке и одеялу. И, может быть, впервые за долгое время внутри него не тишина, а шум.       Мысли, которые он не умеет думать.       Воспоминания, которых не хочет помнить:       Сколько тел он держал прежде — холодных, безжизненных?       Сколько лиц он видел, прежде чем встретить ужас, а затем осознание и смирение, пустоту в их глазах?       Как бы отчаянно они не противостояли смерти, каждый в итоге находил свой покой в смирении.       Зимний Солдат задаётся вопросом: сколько раз он касался так же неосознанно и не замечал, что делает больно?       Но подсчитать не выходит.       Он не помнит, но чувствует вину.       Вину, что заставляет грудь сжиматься и душит горло.       Он не умеет иначе.       Ему не оставили места для «иначе».

***

Дата: 1943 год.       Баки толкает дверь, осторожно, почти нерешительно, будто входит в спальню Авелины впервые. Может, так оно и есть: его здесь не было… слишком долго.       И многое из того, что было «их» изменилось.       Баки задерживается на пороге. Ладонь всё ещё на холодной ручке. Взгляд скользит по старым петлям, шершавым, потемневшим. Мысль о том, что «надо бы смазать,» вспыхивает коротко, беспомощно, как спичка в сыром лесу.       Она не имеет ни веса, ни смысла.

Завтра.

      Завтра, когда он будет стоять на палубе парома, когда дом уже останется позади, а расстояние начнёт расти между ним и…       Баки переступает порог, босыми ступнями нащупывает знакомые неровности пола. Старые доски отзываются глухим стоном. Но его это только успокаивает: всё на своих местах. Здесь, в отличие от того, что ждёт его на другом материке, ничего пока не изменилось.       На Барнсе только брюки от увольнительной формы, ремень застёгнутый не до конца. Торс голый, кожа чуть холодная после душа. Вода стекает по лопаткам, капли лежат на груди и животе, собираются в тонкие дорожки и забегают за пояс.       На шее у него висит полотенце, небрежно наброшенное. Края задевают лопатку и ключицу. Волосы Баки, влажные, потяжелевшие, прилипают к вискам и затылку. Одна капля упрямо скатывается за ухо, по шее вниз, вдоль позвоночника, и он машинально проводит пальцами по волосам, встряхивая их.       Взгляд сразу находит её.       Авелина сидит у трюмо, чуть наклонившись вперёд. Перед ней раскрыт толстый дневник в тёмной обложке- Карандаш скользит по странице быстрыми нервными движениями. Спина прямая, плечи чуть напряжены. Лампа под выцветшим абажуром даёт мягкий жёлтый свет, и от него вся комната кажется немного уютнее.       На Авелине ночная сорочка простая, светлая, с кружевом у горловины. Ткань мягко обтягивает плечи и грудь, ложится складками у коленей.       Баки невольно усмехается. Не громко, просто уголки губ поднимаются сами. Ему нравится наблюдать за ней такой: сосредоточенной, притихшей, полностью в своих мыслях.       Этого достаточно, чтобы она его заметила.       Её пальцы на секунду замирают. Карандаш оставляет на странице кривую линию. Авелина вздрагивает, быстро, почти резко закрывает дневник и сразу же задвигает его в нижний ящик.       Ключ на цепочке звякает и поворачивается в замке с коротким, сухим щелчком.       — Тайны, мисс Роджерс? — голос у Баки выходит низким, чуть хриплым после долгого дня, но с ленивой насмешкой.       Он тяжело опускается на край кровати. Пружины откликаются жалобным стоном. А Авелина медленно поворачивается к нему через плечо. В уголках её губ мелькает знакомая ехидная улыбка, не до конца спрятанная.       — От вас, сержант Барнс, разве можно что-то спрятать? — парирует она довольно.       — Иди сюда, — зовёт Баки, протягивая к ней руку.       Больше просьба, чем приказ.       Он уговаривает.       — Привык приказывать? — в голосе Авелины лёгкая насмешка, но глаза тёплые.       Она медленно поднимается. Босые ступни хлопают по полу, а её сорочка мягко начинает колыхаться вокруг коленей, обрисовывая движение бёдер, когда Авелина шагает вперёд, к нему.       — Иногда, — равнодушно бросает Баки.       — Ну-ну, — она отводит взгляд, но всё равно подходит ближе.       Баки тут щурится, качает головой:       — А если прикажу?       Авелина вскидывает взгляд из-под прядей светлых волос, встаёт между его широко раскинутых коленей. Баки запрокидывает голову, глядя на неё снизу вверх.       С этого ракурса Авелина кажется ещё прекраснее: тонкая шея с парой родинок, тёмные зрачки, поймавшие отсвет лампы, разметавшиеся по плечам светлые пряди. Блеск падает на её плечи, ложась вуалью на кожу. А тонкая лямка сорочки сползает ей на руку, обнажая полоску нетронутой солнцем кожи.       Её взгляд скользит мимо его лица, цепляясь за тёмные влажные волосы, липнущие к вискам. Дорожки воды медленно сползают по его шее, теряясь в тенях ключиц на ещё влажной коже груди.       — Ты весь мокрый, — тихо выдыхает Авелина и тянется к Баки.       Пальцы у неё тёплые.       Авелина стягивает полотенце с его шеи.       Она движется в сторону почти бесшумно, будто порыв ночного ветра по комнате, задевая шторы. Сорочка ласкает её бедра, подпрыгивает, шелестит так тихо, что звук этот вроде бы ничего не значит, а у Баки по коже пробегает рябь.       Баки чувствует её присутствие ещё прежде, чем Авелина взбирается на край кровати. Чувствует кожей, затылком, позвоночником. Её колени мягко, осторожно упираются ему в бока, и он, как по команде, втягивает воздух, чтобы не поддаться первому порывистому желанию коснуться её.       Он закрывает глаза на секунду и открывает их через две, уже смотря на отражение в зеркале. Авелина стоит позади, обрамлённая золотистым ореолом, будто являясь чем-то, что нельзя держать слишком близко, чтобы не обжечься.       — Почему ты не вытерся? — её голос скользит вдоль его позвоночника, как тёплая лента. — Холодно же. Ещё простудишься…       Баки криво усмехается.       Он пережил ледяные марши, бесконечные учения под дождём, холод и и истязание на выносливость — какой там насморк. Но возражать он не спешит. Ему нравится, как Авелина говорит это, как тревожится, будто он не солдат, а мальчишка, которого нужно уберечь.             Авелина небрежно набрасывает полотенце ему на голову.       — Спешил, — отвечает Баки честно. — Хотел успеть до того, как ты уснёшь.       Авелина начинает вытирать ему волосы. Её пальцы водят линии по его коже, убирая влагу, а ногти изредка касаясь его шеи, оставляют лёгкие, щекочущие следы.       — Я бы всё равно не уснула, — тихо замечает она склонившись к его уху. — Без тебя.       — Да? — тут же тянет Баки, стараясь сделать голос лёгким, самоуверенным.       — Да, — она подтверждает без паузы.       Баки закрывает глаза. Ладонями опирается на каркас кровати по бокам от бёдер. Он слегка откидывается назад, позволив себе на пару секунд прижаться затылком к её груди. На мгновение позволяет себе утонуть в этом спокойствии, но Авелина нежно толкает его вперёд, заставляя выпрямиться.       — О чём ты говорил со Стивом так долго? — спрашивает, склонившись ещё ближе. Её губы почти касаются его скулы, дыхание щекочет кожу.       Баки тут же хмыкает.       Не открывает глаз.       Просто наслаждается тем, как её пальцы осторожно скользят вдоль линии плечь. Он почти может представить, как её глаза сейчас прищурены. Но не от злости, а от невыносимого любопытства.       Но всё равно молчит.       — О погоде, — отшучивается он нарочно спокойно.       — Баки, — голос становится мягко-укоризненным.       Авелина даже не рассматривает его ответ как правду.       — Я вижу, как ты улыбаешься. Говори.       — Это секрет, мисс Роджерс, — повторяет Барнс, прикрывая глаза.       — Секрет? — она дёргает полотенце в сторону, чуть резче, чем нужно. — Это нечестно. Раньше ты мне всё рассказывал.       Баки тут же коротко хохочет, хрипло, грубо.       — Ну, Стиву я тоже не всё рассказываю. Это справедливо.       — Это неправда! В детстве ты же ему всё выкладывал, — парирует Авелина, снова бережно проводя полотенцем по его вискам. Затем пинает его коленом в поясницу. Любяще.       — Не всё.       Авелина моргает, заинтересовано тянет:       — И что ты НЕ рассказал Стиву?       Плечи Барнса дёргаются от нового смешка, он покачивается, и её бёдра плотнее прижимаются к его бокам, отчего внизу живота что-то ёкает, горячее и тяжёлое.       — Например, — прицыкивает Баки, — Стив до сих пор не знает, что свой первый поцелуй ты отдала мне. На зимнем балу. Помнишь?       Баки слегка поворачивает голову и смотрит на Авелину с лихой, мальчишеской ухмылкой. А она отдёргивается так резко, будто он вспомнил самое постыдное событие в её жизни.       На лице сразу же вспыхивает возмущение.       — Господи, Баки! — она морщится, хмурит брови. — Это было ужасно!       А он смеётся уже в полный голос. Смехом грудным, тёплым, таким редким сейчас, который будто вымывает всю тревогу.       Ему нравится, как Авелина краснеет, как её глаза блестят.       — Это правда было ужасно, — соглашается Баки. — Но признать, ты тогда была чертовски смелая, хотя и напугала до чёртиков… Думал, никогда меня не простишь.       Авелина хочет ответить что-то едкое, но у неё не выходит.       А Баки ловит её кисть, когда она в очередной раз проходит у него перед лицом. Его шершавые тёплые пальцы смыкаются на её запястье. Прикосновение крепкое, но аккуратное. Баки подтягивает её ладонь ближе, подносит к своим губам. Коротким поцелуем касается костяшек пальцев.       — Я просто… пообещал кое-что Стиву, — признаётся Барнс. — Вот и всё.       Её пальцы едва заметно вздрагивают.       Авелина наклоняется к нему через плечо, пытаясь прочитать в его взгляде правду. Локоны её волос падают ему на шею, вызывая лёгкий щекочущий озноб, а её лицо оказывается так близко, что Баки тут же ощущает дыхание на своих губах.       — Что именно? — спрашивает она тихо.       Её губы так близко, что он мог бы коснуться их, просто чуть подавшись вперёд.       Мог бы.       Баки на секунду опускает взгляд. Сидит, чуть склонив голову, с той своей улыбкой, ленивой, замысловатой, будто прячет в уголках губ что-то такое, что не подлежит расшифровке.       Авелина знает этот взгляд с детства.       Она хмурится, скользит пальцами по его плечам, но не успевает спросить. Баки вдруг резко оборачивается. Движение почти грубое, стремительное. Сильные руки обвивают её за талию, и прежде чем Авелина осознаёт, что происходит, он толкает её назад.       Мир опрокидывается.       Воздух вырывается из груди вместе с коротким удивлённым вздохом. Простыни холодные, а матрас глухо пружинит. Баки уже нависает над ней с этой своей лукавой улыбкой, от которой у неё мгновенно поджимаются на ногах пальцы.       — Баки!       Авелина смотрит на него снизу вверх возмущённо.       — Что я? — вопрошает он, сдерживая смех.       И наклонился ещё ближе, так что лбы почти соприкосаются.       Её сердце бьётся быстро-быстро, сбивчиво, то подскакивает к горлу, то срывается вниз, ударяя в рёбра изнутри. Баки опускает ладони рядом с её головой, пальцы впечатываются в простыни. Вена на его предплечье вздувается.       Тени скользят по его лицу, по линиям скул, по дуге надбровных дуг, по губам, которые сейчас сжаты в тонкую упрямую линию. Но когда он прищуривается, что-то в ней ломается.       — Что я, Лина?       Улыбка на лице остаётся, но глаза становятся серьёзнее.       Он смотрит на неё долго и не торопится.       Авелина пытается подобрать что ещё сказать, но слова застревают где-то в животе. Её дыхание становится неровным. Короткие быстрые вдохи, словно она только что пробежала вверх по лестнице. А он наклоняется ниже, и его плечи закрывают над ней весь свет.       С ним темно.       Но без него очень-очень плохо.       Солнце ведь тоже имеет свойство ранить…       — Не всё можно объяснить словами, — твердит Барнс. — И не всё хочется.       — Удобно, — буркает Авелина, но голос не уверенный, тихий.       Баки касается её подбородка большим пальцем, ведёт вдоль линии, почти невесомо. Авелина чуть приподнимается на локтях. Её волосы разметались по подушке, по его руке. Её сорочка сдвинута вверх, обнажив полоску тёплой кожи. Баки смотрит туда мимолётно, тут же напрягается в плечах.       — Ты… — она сглатывает, и голос дрожит. — Ты странный.       Он усмехается:       — Может быть, — шепчет, опуская голову ниже к её шее.       Авелина сводит брови:       — Почему не «ты тоже»? — вопрошает.       — М?       — Ты всегда говорил, что я странная. — ведёт взглядом в сторону Авелина.       — Ладно, — хмыкает Баки в ответ. — Ты тоже. Уже много лет. Знаешь ведь, да?       Тёплая тень его улыбки касается её губ.       Баки медленно опускается ниже.       Она чувствует движение его тела, словно тёплая волна накрывает её. Его губы находят низ её живота сквозь тонкую ткань сорочки. Еле-едва, почти невинно, но её спина выгибается сама собой.       Авелина вцепляется пальцами в простыню сильнее.       Вот так.       Именно так.       Нежность, которая больнее любой грубости.       Пусть только так.       Пусть завтра никогда не будет.       Жар, растекаясь по жилам, заставляет бёдра непроизвольно ослабнуть. Кончики ушей вновь пылают, как и несколько часов назад. Стыд, однако, теперь мимолетен.       Каждый его поцелуй — медленный, внимательный.       Его губы скользят по линии рёбер и выше, где дыхание у неё сбивается окончательно.       Её смех вспыхивает внезапно. Тихий и счастливый, нервный, почти отчаянный. Баки поднимает голову, чтобы посмотреть на неё, и видит, как она пытается оттолкнуть его плечи, но руки предательски дрожат.       Авелина не уверена, то ли просит его остановиться, то ли боится, что он остановится.       Баки, словно отвечая, прижимается к её животу виском, скользит выше, мнётся, жмётся. Поцелуи становятся длиннее, теплее, намереннее. Его дыхание обжигает грудь, впадинку между.       Ноги Авелины подскакивают, смыкаются вокруг его бёдер, прижимая его к себе, и она чувствует твёрдые мышцы его спины под своими ладонями. Царапает.       — Баки… перестань… — выдыхает, но её тело выгибается навстречу его губам, ища большей близости. Её сорочка задирается, скатывается к талии. Баки вальяжно поднимается, облокачиваясь на руки, чтобы взглянуть ей в глаза.       Его зрачки тёмные и расширенные.       — «Запомни,» — приказывает себе какой-то отдаленный трезвый голос в его голове.

Запомни как она дышит, как вздрагивает от прикосновений, как пахнет. Сложи это в шкатулку, ту, что под замком, и захвати с собой. На фронт. В окопы.

В Ад.

      И он запоминает с жадностью обреченного впитывая каждую деталь.       — Хочешь, чтобы я остановился? — уточняет он.       — «Нет. Никогда. Не останавливайся».       — «Сотри это «завтра» с кожи, с губ, с памяти».       — «Сделай так, чтобы весь мир сжался до этой комнаты».       Но Авелина говорит «да» потому что в её власти только это маленькое лицемерное сопротивление которому они двое недоверяют.       — Да, — кивает Авелина слишком быстро. — Да. Прекрати.       Губы её при этом предательски дрожат.       Баки низко грудью посмеивается, заставляя её вновь содрогнуться. Склоняется к самому её уху, его губы касаются мочки, и он хрипло шепчет:       — Лгунья.       Тут же его губы находят её шею снова. Поцелуи мягче и менее настойчивы и вот он уже теряет нежность и становятся жадным. Жмётся ближе, почти болезненно, оставляя на коже влажные горячие следы, которые завтра превратятся в синяк.       Его объятия вдруг меняются: они становятся не жадными, а отчаянными. Он крепко обхватывает её за талию, прижимает к себе так сильно, что у Авелины на секунду перехватывает дыхание, а потом в одном плавном движении переворачивает её на бок, укладывает спиной к своей груди.       Он укладывает подбородок ей на плечо, ладони сцепляет у неё под рёбрами. Вместо острого желания приходит тяжёлое, тянущее чувство: не отпускать. Его пальцы лежат у неё на животе неподвижные, но напряжённые. Авелина сглатывает.       А затем несколько секунд в комнате стоит полная тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием и громким стуком сердец.       — Ты… ты знаешь, когда вернёшься? — спрашивает Авелина негромко. Голос глушится подушкой.       Баки сначала не отвечает. Проходит секунда, другая. Потом он прижимает лоб к её лопаткам чуть ниже шеи, и его губы обжигают кожу беззвучным словом. По спине проходит дрожь.       Баки прикрывает глаза.       — Я вернусь к тебе, — выдыхает он, и его губы снова прижимаются к её позвоночнику, оставляя горячий влажный след. — Это главное. Всё остальное… не важно. Не важно, когда и через сколько. — его объятья сжимаются сильнее. — Я вернусь.       Его дыхание становится горячим и прерывистым у неё на шее. Баки умолк, и её молчание в ответ становится для него новой пыткой.       Авелина молчит долго.       Он чувствует, как её спина при каждом вдохе двигается под его грудью. В какой-то момент ему становится страшно. Что это молчание — отказ верить. Что ей нужно что-то конкретное: месяц, год, план.       Он чуть сильнее впивается пальцами в её талию.       Вдруг этот ответ — единственный честный, какой он мог ей дать, без обещания не то, чего она ждала?       Вдруг ей нужно чудо, а не обещание?       Вдруг ей нужно что-то конкретное, осязаемое?       Что-то, что можно положить в шкатулку и защелкнуть на ключ до его возвращения?       Вдруг «не важно когда» для неё означает «никогда»?       И тогда Авелина внезапно прижимается ближе.       Плавно переворачивается на другой бок, к нему лицом. В скупом свете её глаза бездонны, и в них плавает отражение его лица, тень от ресниц, тихое волнение. Она смотрит на него без улыбки, без упрёка, с какой-то невыносимой серьёзностью выискивая в чертах его лица ту самую единственную правду.       — Обещаешь? — шёпотом спрашивает она.       Ставит на кон весь свой страх, надежду, веру и юность.       Ладони ложатся ей на спину и пальцы Барнса слегка сжимают её сорочку.       — Обещаю, — отвечает он, почти касаясь её губ.       — «Ты лжёшь».       — «Ты лжёшь, потому что война не оставляет места таким обещаниям».       — «Ты лжёшь! Чтобы она отпустила тебя без крика».

Но она принимает эту ложь с радостью.

      Ведь поймала обещание губами, как ловят падающую снежинку, зная, что она может растаять от дыхания.       Авелина растворяется. Всё её тело обмякает в его руках, отдаётся полностью. Её руки сами тянутся к его шее, пальцы впиваются и запутываются в его слегка влажных волосах на затылке. Она прижимает щёку к его груди. Жмётся ближе, как кошка. Пока Джинджер спит где-то в гостинной.       — Тогда я буду ждать, — шепчет тихо-тихо. — Столько, сколько потребуется.       Баки с глухим, почти стонущим звуком вжимает лицо в изгиб её шеи и плеча, утыкается, прижимается, как раненый зверь, ищущий укрытия. Его руки смыкаются на её спине крепко-крепко. Больно. Но эта боль желанна.       Они лежат, прижавшись друг к другу, слушают, как их дыхание постепенно выравнивается и замедляется. Сон начинает сковывать их конечности, отяжеляет веки.       — Помнишь, что ты сказала мне тогда, на четвёртое июля? — его сонный глубокий баритон вновь нарушает тишину.       Авелина лениво фыркает. Её пальцы слабо сжимаются у него на затылке.       — Шутишь? Полтора года назад? Это же было так давно…       — Я спросил тебя тогда, куда бы ты хотела уехать, а ты ответила, что из всех мест выбрала бы Англию. Сказала мне, что хочешь уехать на западное побережье Шотландии, — продолжает Баки. Его губы касаются её плеча, оставляя лёгкий след. — Сказала, что хочешь увидеть скалы и бескрайнее море. Помнишь?       Авелина замирает с зевком на губах. Она отводит голову, чтобы взглянуть на него через плечо. В полумраке и сонливости она видит лишь размытые очертания его лица.       — Ты… запомнил? — её тембр наполнен искренним изумлением.       — Не передумала? — спрашивает Барнс. Большим пальцем руки что лежит у неё на пояснице, он начинает медленно водит линии, вызывая мурашки.       Авелина снова прижимает щёку к его груди, пряча лицо. Её шёпот глухой, невнятный:       — Не знаю. Всё иначе теперь…       Баки кивает. Его рука соскальзывает ей на бедро. Авелина жмурится, сводит колени.       — Я подумал, — подбирает слова Барнс. — Может… встретимся там? На побережье. Если к тому времени меня ещё не отправят на фронт. Посмотрим, понравится ли тебе. Захочем ли остаться мы, м?       Он замолкает, будто собираясь с духом.       — Как тебе идея?       Баки говорит так, будто они могут просто сесть на поезд и уехать.       Будто война — всего лишь досадное недоразумение.       Авелина толкается спиной ему в грудь.       — Да, — шепчет она, голос сиплый. — Я буду ждать тебя там, у моря.       Больше Баки ничего не добавляет. Просто кивает, хотя она этого и не видит.       — Разбуди меня. Утром. Перед тем, как уйдёшь. Не смей поступить со мной, как в прошлый раз.       Было легче не видеть её глаз.       Было трубнее нести образ её спящего, беззащитного неведения.       На этот раз… на этот раз он останется до конца.       Посмотрит, как свет разбудит золотом на её ресницах.       Выпьет эту боль до дна.       И унесу её с собой, как самую горькую и самую сладкую из наград.       Баки приподнимает уголки губ.       — Спокойной ночи, мотылёк, — воркует, перебирая кончики её локонов.       Авелина вздрагивает. Сознание проясняется на секунду, и в груди снова поднимается тревога, холодная и цепкая.       — Почему? — спрашивает с беспокойством.       Баки лишь слегка пожимает плечами.       — Ты такая же красивая, — отвечает просто.       Он не говорит: «мимолётная».

Ведь мотыльки живут недолго.

      Не говорит, что сколько ни пытайся поймать её в ладони, Авелина вечно ускользает, трепещет, порывается улететь.       Он просто прижимает её крепче и ближе…       Так в тесных тёплых объятиях, под жёлтым светом лампы и с далёким шумом ветра за окном, они засыпают. Не зная, каким будет утро…

Ведь мотыльки всегда тянутся к огню, но умирают в холоде.

***

Дата: 1991 год.       Воздух пахнет мокрой копотью, снегом, который начинает падать и никак не решится превратиться в настоящую метель, старой ржавчиной, пролитой на землю. Декабрьская мгла глушит звуки, сглатывает редкие голоса прохожих, как будто пытается спрятать их в собственном животе до утра.       Зимний Солдат стоит напротив дома, где-то в глубине двора, утопшего в междуэтажной темноте. Его фигура будто сливается с сырой стеной — высокая, прямолинейная. Он не двигается, хотя снег падает на его плечи и волосы, ложится на ткань тактической формы бледными тающими точками.       Он не стряхивает их.       Тело обучено игнорировать лишнее. Тело обучено игнорировать дискомфорт. Дискомфорт — это помеха. Помеха — это и холод, пробивавшийся под форму, и этот странный давящий вес в груди.       Перед ним здание, которое даже ночью выглядит уставшим. Пятна облезшей краски, тёмные разводы под подоконниками, сгоревшая давно лампа у подъезда, следы от детских ладоней на стенах, оставленные чьими-то давними жителями.

Маршрут подтверждён.

Время прибытия точное.

Ошибок быть не должно.

      Он поднимает взгляд на второй этаж, видит что кухонное окно приоткрыто. И этот факт, сам по себе ничтожный для любого прохожего, в его случае имеет большое значение.

Она, похоже, никогда не прокручивает замки до конца.

      Он знает это.       Ведь следил за ней.       Наблюдал.       Молча, тенью, днями.       Снег падает всё гуще. Медленно, крупными хлопьями, что дрожат в воздухе, прежде чем раствориться под светом одинокой уличной лампы. Этот свет ложится на его металлическую руку, заставляя сталь блеснуть едва уловимым красноватым отблеском.       И снова программа холодно перехватывает:

Не думай, приказ был один.

      Он подходит ближе, а снег хрустит под тяжёлыми ботинками чуть, едва слышно. Сырой ветер ползёт под воротник.       И он выполняет.       В груди, где у обычного человека живёт тепло, у Солдата там словно нет ничего. Это странно. Где-то глубоко под слоями подавленной памяти и стершихся от боли реакций, что-то иногда пытается дрогнуть, но программа немедленно давит это. Жёстко, холодно, как стальные пальцы на горле.       Он и не сопротивляется. Так проще.       Долг — это единственный правильный выбор.       И всё же там, где-то внутри, глубоко свербит ощущение паттерна, воспоминания, которое он бы хотел назвать, но программа не даёт ему это сделать.

Не твоё. Не нужно. Забыто.

      Он отслеживал объект в течении последних дней. Авелина Старк всегда идёт одинаково: чуть опущенная голова, плечи, будто несут чужой груз. Шаг неровный, дыхание короткое, в глазах тоска, от которой люди обычно отворачиваются.

Страх имеет форму.

      И у неё он всепоглощающая.       А ещё «они».       Они боятся чего-то. Они смотрят на него иначе, чем обычно. В толще приказов чувствуется нервозность. Программа вколачивает в череп мысль: «это не твоё дело». Но что-то внутри щекочет, пытаясь сложить картинку.       Почему они беспокоятся?       Почему скрывают часть данных?       Почему её важность настолько велика, что его отправили лично?       Ответа нет.

Значит, он и не нужен.

      Солдат делает вдох. Влажный воздух будто прилипает к лёгким.       Пора.       Он поднимается.       Сталь протеза касается каркаса железной лестницы прилегающей к дому бесшумно, только слабый отклик. Тело движется привычно, по отработанной траектории, естественно. Тело знает, когда нужно напрячься или расслабится, как перенести вес, чтобы не создавать шум.       Ветер бьёт в лицо. Снег клеится к волосам, к чёрной ткани формы. Но он не замечает этого. Сенсорика болезненно отточена, но ею управляет не он.       Одним движением Актив взбирается на подоконник, перенося центр тяжести точно в нужную точку. Под правой ногой слегка скрипит каркас. Ветер снова трогает его волосы. Тёмные пряди колышутся по скулам. Солдат смотрит внутрь, через них, сквозь тень, вглубь комнаты.       Глаза медленно скользят по пространству.

Оплошность, слабость.

      Но в глубине затылка на миг вспыхивает: «опасно».       Он не понимает, почему именно это чувство.       А программа вновь щёлкает, сжимает его изнутри.       Он перешагивает через подоконник, бесшумно ставя ногу на старые прогнившие доски, и запах сырости, пыли и ночного воздуха смешивается с другим запахом, едва ощутимым, но обусловливающим. Тепло. Человеческое тепло.       След, который не замаскируешь и не скроешь.       Актив не двигает головой, когда замирает по ту сторону окна, впуская внутрь только своё дыхание, ровное и медленное. Только взгляд скользит из-под упавших на глаза тёмных прядей.       Волосы, тяжёлые от влаги, прилипли к маске, зацепившись за ремни, но это не мешает обзору. Его тело стоит неподвижно. А восприятие работает в нескольких направлениях сразу: анализ пространства, источников света, возможных точек укрытия, маршрутов отхода, предсказуемых барьеров и оценки сопротивления.       Комната встречает его осторожной тишиной. Если настороженная звериная тишина умеет жить в человеческих жилищах, то она обитает здесь.       Тишина оглушительная, такая плотной, что её можно резать ножом, растягивая по краям комнаты до самого пола, где пыльными слоями лежит чужая жизнь.       Луна тонкой полоской висит где-то за углом, но сюда её свет не добирается. Здесь нет ничего лишнего, кроме ночи.       В углу стоит высокое кресло. Оно несоразмерно ей. Объекту. Слишком массивное, слишком глубокое, словно кто-то давно-давно сидел там вечерами, уткнувшись в книги или мысли.       Принадлежит ли оно предыдущим жильцам?       Он не знает.       Важно ли это?       Нет.       Если информация отсутствует, значит, она не требуется для выполнения задачи. Если воспоминания отсутствуют, значит, так должно быть. Память — переменная, которую обнуляют ради эффективности. Если есть смысл в том, чтобы забывать, он будет забывать.       Так устроено его существование.       Его нужда и нужность.       Солдат делает шаг от окна, плавный и рассчитанный. Встаёт посреди гостиной. Высокий, широкоплечий. Спина напряжена ровно настолько, насколько необходимо для немедленного применения силы. Голова чуть склонена вперёд. Это не жест смирения.       Зрачки расширяются, вбирая скудный свет.       Взгляд смещается.       Приоткрытая дверь в спальню. Узкая полоска темноты.       Актив вдыхает глубже. Ровно раз. И его мышцы едва заметно вздрагивают, будто внутри что-то невидимое даёт команду готовиться.

Она здесь.

      Конечно, здесь.       Он знал это заранее.       Солдат смещает вес на другую ногу, выпрямляется и его плечи поднимаются на долю вверх. Голова слегка поворачивается.       Запах ведёт дальше.       К другой двери.       К другой комнате.       Спальня.       Он знает, что объект там. Он видел, как она шла. Как её шаги сбивались. Как она оглядывалась, будто чувствовала взгляд между лопаток. Как пальцы сжимали цепочку на шее. Она слишком долго не понимала, что скрытность — не её сильная сторона.       Но есть другое.       То, что мешает.       То, что «они» скрывают       Скрывают слова, скрывают смыслы.       Скрывают страхи.       Он видел его в их глазах. Нервозность, короткие оглядки, жесты, которые дрожат на долю секунды, прежде чем снова становятся безупречными.

Цель в зоне досягаемости.

      Актив делает один шаг. Всего один.       Пол под ним не скрипит.       Солдат задерживает дыхание.       Прислушивается.       Только звук её сердцебиения очень слабый.       Из спальни доносилось рваное и неглубокое дыхание. Сон объекта тревожный. Он слышит это по едва уловимому перебою ритма, по короткому сдавленному вдоху, который она делает раз в несколько минут.       Авелина Старк борется с кошмарами и там, за порогом.       Он знает о её кошмарах.

ПТСР.

Нестабильность.

Фактор риска.

      Она больна.       Но что, если она уже не одна?       Что, если «они» готовят ловушку?       Что, если память опять играет против него?       Ответ всегда один:

Если нужно, он умрёт.

      Но перед этим выполнит миссию.       Солдат делает второй шаг.       И запах становится гуще. Теплее. Почти трогающим.       Это знакомо так же, как прижаться грудью к чьей-то спине и сделать глубокий вдох, коснувшись губами к чужой шеи.

Почему?

      Данных недостаточно.       В его памяти об этой миссии, о цели зияют пробелы. Цельные блоки информации заменены на ощущение тупого давления в затылке — признак недавней грубой работы учёных. Они скрывают часть правды. Они что-то не договаривают.       А что, если правда — это не то, что они в него вживили?       А то, что они вырезали?       Актив знает: объект проснётся через несколько секунд. Её тело реагирует на угрозу быстрее разума. И он успеет.

Всегда успевает.

      Его тень, длинная и уродливая, ползёт по полу. Касается порога спальни. Дыхание за дверью сбивается. Она ворочается. Шепчет что-то во сне.

Она напугана…

      Объект испытывает страх.       Это неправильно.       Актив дёргает головой резко в сторону, сжимает челюсть и зубы скрипят.       Теперь Зимний Солдат ждёт.       Выжидает.       Тишина кажется способной его проглотить.       Он ждёт её пробуждения.       Ждёт момента, когда страх на её лице сменится ужасом узнавания.       Ждёт, чтобы выполнить миссию.       Ждёт, чтобы убить.       Ждёт, чтобы, наконец, заглушить этот предательский трепет глубоко внутри.       Чтобы заглушить этим действием навязчивый предательский шёпот своей памяти.       Чтобы доказать «им» что он всё ещё идеален.       Что он всё ещё просто оружие и любой приказ он готов исполнит чисто.       Но ведь приказ был иной:

Доставить Авелину Старк на Базу Бастион.