Адамова Смерть

«Если ты когда-либо задашься вопросом, почему жизнь забирает самых лучших людей, то ответь себе: какие цветы ты бы сорвал в поле? Правильно — самые красивые».

Дата: 2018 год.       Холодный свет просачивается сквозь веки. Тусклый, устойчивый, не даёт уснуть, но и не зовёт к пробуждению. Ложится, как обязательство. Через ресницы проступает мутный серо-синий оттенок. Свет царапает, беспокойно теребит изнутри, как чужое присутствие.       Тайга дышит глубоко. Её дыхание проходит сквозь расщелины и образует суровый, плотный воздух который приходится вдыхать потому что иного выхода нет. Первый вдох всегда резкий и рваный. Он царапает горло лишённый всякой мягкости.       Сухость во рту с привкусом металла — знакомое ощущение. Ничего драматичного, просто правда. Авелина вдыхает и ощущает, как пар клубится у потрескавшихся губ.       — «Радуйся тому, что хотя бы проснулась…» — Авелина скверно поздравляет саму себя, промаргивая, чтобы прийти в сознание.       Сон не хочет отпускать. Он держит цепко, как ледяная хватка, которая не приносит огорчения, но и не дарует радости. Очнуться — значит осознать, что всё вокруг по-прежнему. Ни дом, ни избавление, а только краткий случайный перерыв.       Где-то за пределами поля зрения звучат шорохи, покашливание ветра, сиплое дыхание зимнего утра. Но внутри тела стоит гудящий колокольный гул ломоты. Авелина лежит боком, спиной к увядшему костру, уткнувшись щекой в грубую ткань куртки, натянутую в попытке сберечь хотя бы малый объём приветливости.       Грёбаное утро.       Когда-то оно означало ненавистный кофе и шум телевизора за завтраком. Было время, когда казалось, что всё ещё можно отложить. А сейчас утро — это суд. И он каждое новое пробуждение суровее предыдущего. Болит всегда как звук будильника. Неприятный, ненужный, но обязательный. Это не про мужество.       Авелина приходит в себя медленно. Неохотно. Мышцы тянут, будто скручивались во сне спазмами и теперь застыли. Тело долго лежало в одном положении, подогнутое, сжатое, чтобы сохранить остатки тепла.       Щёки стягивает, словно кожа там пересохла. Влажные волосы приклеились к вискам и скулам. Челюсть болит от того, что была зажата всю ночь. Авелина слышит, как где-то под слоем ткани щёлкает собственный позвоночник. Ей зябко и противно. Шевелиться не хочется. Но двигаться нужно.       Авелина поднимает руки и остро жмурится от вспышки боли в правом плече. Веки тяжёлые слипаются от усталости. Она выдыхает пар. Где-то над головой первый проблеск. Дрожащий, неуверенный как будто и солнце не очень то и хочет подниматься над этим лесом.       Мышцы не гнутся, зато сильно начинают дрожать. Повернуться на бок — задача, сравнимая с дискуссией за жизнь. Шелест куртки, скрип сухих суставов, лёгкий вздох, щелчок в грудной клетке.       Перевалившись, Авелина медленно вытягивает ладонь, ударяясь сухими измороженными суставами о землю. Чувствительность в подушечках пальцев есть значит, всё ещё не так и плохо. Даже если слишком сонно, чтобы это ценить.       Медленно, слишком медленно, она приподнимается, опершись на локоть. Боль простреливает рёбра. Знакомо. Чем быстрее смиряешься с повторяющимся фактором, тем меньше тратишь энергии на его обработку.       Авелина не сразу понимает, что сейчас за время суток. Кажется, только прошёл рассвет. Значит, утро. Значит, около восьми часов. Солдат позволил ей выспаться? Кажется, надолго им задерживаться на одном месте нельзя. Но он её не разбудил. Почему? Авелина инерционно осматривая укрытие. Ничего не изменилось…       Авелина поворачивает голову тревожно медлительно, потому что быстро нельзя. Позвоночник отзывается жгучими щелканьями. Поворот головы даётся через сопротивление. Пряди чёлки отклеиваются от лица, сухие, спутанные, застывшие в небрежных петлях. Пахнут испариной и ветром. Кровь возвращается в плечи, не как тепло, а как иголки. Тело протестует, но она медленно, неуверенно садится.       Встречается с ним взглядом.       Зимний Солдат уже смотрит. Просто наблюдает за её пробуждением. Головой не двигает, только зрачками. Авелина застывает на секунду, может, на две. Грудь делает вдох, не уверенный, но глубокий. В спину вползает дрожь. Глаза у Солдата глубокие, как будто под ними что-то копошиться.       Он всё в той же позе, как будто не двигался вообще. Лицо наполовину скрыто тенью, а на другую сторону освещено утренним солнцем. Взгляд мрачный, немного уставший.       Солдат ждёт без сна, без движения. Ни судорог, ни зевка, ни попытки сменить позу. Может, он и не может иначе. Или… не должен. Возможно, ему запретили спать. Запретили выключаться, чтобы не сбился протокол. А может, он боится. Себя боится. Что если уснёт, проснётся уже другим. Или не проснётся вовсе.       Сколько лет он провёл в криокамере?       Актив как будто вообще не двигался ночью, хотя Авелина помнит, как он уходил в лес… Это точно был не сон? Сколько часов прошло с начала её беспамятства? Глазами она находит свежие, но уже засохшие следы крови на руках и лице Актива.       Значит всё-таки не причудилось…       Авелина отворачивается, не хочет на него долго смотреть. Когда ловишь его взгляд на себе, кажется, что он уже выбрал точку для выстрела. И чем дольше смотришь в ответ, тем больше риск, что он воспримет это как приказ. Или как просьбу. А просить у него ничего нельзя.       — Доброе утро, — бормочет Авелина с сухим сарказмом, не скрывая раздражения. Сипло, иронично, словно издеваясь над самой собой.       Авелина, конечно, не ждёт ответа от Солдата.       Актив слегка поворачивает голову, и это сопровождает щелчок — это затёкшие суставы. После он поднимается. Бионика со скрипом проворачивается, металлический сустав руки щёлкает, будто курок.       Авелина старается игнорировать мурашки по коже. Старается привыкнуть. Это первое и самое главное, единственное, что у неё есть. Убивать, похоже, он её не собирается. Конечно, есть вариант с более скверной концовкой: он доставит её в Гидру. Но есть одно но, если поначалу Авелина думала, что База находится очень близко и от того Актив собирается сам её туда доставить, если более точно: донести. То теперь есть толк в этом усомниться. Слишком много факторов говорят об обратно и один из самых весомых: они идут уже более двух суток. Так что это не имеет смысла.       Важно учесть, именно Солдат виноват в том, что самолёт упал. Именно Солдат застрелил весь экипаж. Из этого можно предположить: они бегут от Гидры и у Актива, возможно, совсем иная миссия и другой предводитель. Ведь зачем тогда они так скрываются?       Конечно, в лесу опасно. Те же дикие животные, жажда, голод. Но тогда Авелина вынуждена вернутся к первому пункту: они не остались на месте крушения самолёта, где Гидра быстро бы их нашла, так как незадолго до крушения, пилот связывался с Базой и, вероятно, передавал им координаты самолёта.       Возможно… Организация разделилась? И Солдату в первом числе передали о «предателях» и о новой точке, куда следует доставить «груз», то есть её — Авелину Старк. Или же управление над Зимним Солдатом было перехвачено. Ведь если прошлый куратор Актива мёртв уже как четыре года, то кто занял его место? Разве что… Юрий?       Из всего этого краткого рассуждения напрашивается ещё один, не менее пугающий вопрос: а что если программа Солдата сбилась?       Что если Гидра всё ещё Гидра, а вот у Актива теперь новая миссия? Ведь после сотни стираний не ясно, что происходит в его голове. Что если регламент, правки и, возможно, его старые воспоминания пробудились, и теперь вовсе неясно, какие будут у этого последствия… Тогда каков итог этой мисси? Какой её залог и конечный результат?       Солдат подходит к остаткам костра, пригнувшись, копошиться рукой в золе. Из глубины выуживает флягу. Стального оттенка, поцарапанную, без каких либо марок и цвета. В пару шагов Актив оказывается возле Авелины, садится на корочки коленом в землю и через несколько секундную паузы протягивает ей флягу.       Авелина, хмурясь, подтягивается вперёд, зажав край рукава куртки в кулаке, будто в этом есть хоть капля защиты. Поколебавшись, тянет руку. Осторожно. Солдат отпускает и отстраняется.       Фляга тёплая. Немного. Авелина нелегко раскручивает крышку, подносит к лицу. Пахнет спиртом, от которого мутит. Но внутри, кажется, вода. Неуверенно сделав первый глоток, она догадывается, что это растопленный снег. Авелина снова вдыхает, остро, нервно, будто пытаясь вычленить в этом жесте смысл.       Авелина подносит горлышко фляжки обратно к губам и начинает жадно пить. Вода тёплая, но простуда жжёт грудную клетку. Каждая капля прокладывает путь по горлу, соскальзывая в пустой желудок. Голод. Он не просит еды, но отбирает остатки сил. Но человек без еды может ещё долго прожить, а вот без воды дело будет совсем худо.       Авелина не благодарит. Враждебность между ними натянутая, нуждающаяся в подкрепление. Благодарность — это то, что требует ответа. А если начнётся обмен, если хоть на секунду представить, что Актив сделал что-то из добрых побуждений, привычный мир рухнет.       Враждебность — не поза. Это защита. Потому что если Авелина примет его действия как помощь, то потом не сможет понять, где кончится добродетельность и начнётся подчинение. Манипуляция. А терять внутреннюю дистанцию, всё равно, что снимать бронежилет в зоне боевых действий. Солдат просто делает то, что считает нужным. По регламенту или задаче — неважно. В этом нет заботы.       Так волк охраняет добычу, чтобы она не обезобразилась.       Скоро снова идти. Она это знает. Он это знает.       Авелина передаёт пустую флягу обратно. Их пальцы на мгновение соприкасаются. Его кожа теплее, чем должна быть. Или это её пальцы такие ледяные. Касание не жестокое. Но и не мягкое. Контакт без смысла.       Но чувствует ли он вообще касания? Не физически, а как контакт с другим человеком. Или для него всё, к чему он прикасается — только поверхности? Масса, форма, сопротивление? Авелина не знает, чему его обучали. Помнит, каким он был раньше, не до всего этого, а когда она была в плену. Вдруг его перезапрограммировали не распознавать лица? Или наоборот, заставили запоминать каждое. Авелина смотрит на свои пальцы. Этот момент короткий, но явный. Солдат мог бы просто забрать флягу за край. Но он коснулся её пальцев, сжал.

Почему? Для чего?

      Авелина резко отдёргивает руку. Тепло пробирается сквозь тело в живот. В горло. Зимний Солдат заметив с каким пренебрежением она отстраняется, только чуть хмурится, выдыхает, сутулит плечи. Его глаза чуть опускаются это выглядит как… сожаление?

О чём же он думает?

      После начинаются сборы. Солдат снова перевязывает Авелине кисти, на этот раз оставляет лодыжки свободными. Прижимает ей руки и локти к груди, связывает их спереди для большего удобства. Аккуратно, но туго.       Авелина не сопротивляется. Только смотрит, как он движется. Наблюдает усталым взглядом. Его пальцы цепкие и жёсткие. Металлическая ладонь холодная, но другая тёплая. Это, вероятно, из-за сыворотки супер-солдата. Вот бы и ей такую иметь…       Они всё так же молчат. В их отношениях есть бессердечность, злоба, обида, раздражение. Но ненависть, впрочем, обоснована. Она рациональна. Она имеет толк и смысл. Странное равновесие. Солдат не щадит её, но и не изводит. А это вызывает предательскую и нежелательную привязанность, то, что в ней воспитали. Такими бывают дети в приютах, когда к ним приходят взрослые. Их потенциальные родители. Но проходит время. Семья берёт девочку или мальчика, маленьких, хрупких, и возвращает обратно в приют. Потом снова кто-то приходит, уводит, обещает… и снова отпускает. Отказ за отказом, как шрамы по сердцу, не сразу заметные, но не забывающиеся маленьким сердцем.       Ребёнок постепенно учится не верить глазам взрослых, не слушать обещания, не ждать. Он отворачивается, прячется в тени, замирает, чтобы не заметили. Не потому, что не хочет быть любимым, а потому, что боится быть оставленным ещё раз. Но если к нему проявят хоть только любви, если он поверит в то, что на этот раз он нашёл свой дом, то ребёнок снова бросится в объятья своим названным родителям. А затем его снова оставят с другими детьми в приюте.       Солдат не проявляет жестокости. Пока. И в этом главная угроза. Потому что привычнее было бы, если бы бил. Тогда всё просто: враг, насилие, самозащита. А это — неопределённость. Он просто делает то, что должен. Или думает, что должен. И если Авелина позволит себе хоть раз поверить, что он не желает ей зла… Это плохо закончится.       Вероятно, в его задаче есть пункт: сохранить объект в пригодном состоянии. Не обязательно «целым» но способным к жизнедеятельности. Иначе зачем ему всё это? Другое же дело, если Солдат действует из собственных побуждений…       Актив, уже знакомо присев на колено, перетаскивает корпус Авелины через бионическое плечо. Закидывает девушку себе за спину. Её изгиб таза ложится на его трапециевидную мышцу. Дыхание выбивается. Ладони потеют. Плавно. Так, как нужно. И она — груз. Лёгкий и немощный, но отчего-то нужный и ценный.       Хотелось бы Активу стать таким же? Не востребованным, а тем, в чём нуждаются, без чего не могут?       Запах его куртки горький. Рядом с её лицом пряжка ремня идущая через рёбра, немного крови, следы опалов. Актив начинает идти. И Авелина раскачивается, уткнувшись лбом в его спину. Это привычно, изучено, даже немного удобно.       Она не спрашивает куда. Отчасти от безразличия и усталости, отчасти потому, что гадать уже бесполезно, и ясного ответа от Актива она точно не добьётся. Тогда зачем ей тратить силы? Незачем.       А что, если бы Солдат заговорил? Что бы он тогда сказал? Авелина даже не знает, что хуже. Он может врать? Или он совсем не понимает, что делает? Или вообще не считает нужным объяснять? Это потому, что она не человек, а ресурс?       Путь идёт вниз, туда, где корни обнажаются из-под земли, переплетаясь в узловатые змеиные артерии. Местность меняется: склоны становятся круче, но под ногами теперь меньше рыхлой ледяной каши, больше снега, скрывающего трещины и камни, острые, как лезвия.       Лес вокруг уже не тот — бесконечный, плотный, как ткань, а разреженный, неровный, дышащий. Ели тянутся к небу, тяжёлые, покачивающиеся от ветра. Их хвоя блестит, будто покрытая стеклянной пылью. Если бы запах этих мест учуял бы зверь, он бы впитал в себя память погибших зверей и шаги беглецов.       Лицо Авелины пару раз бьётся вровень с поясницей Солдата, царапается грубой тканью. Правее блеск стальной ленты протеза, холодного, гладкого. Он больше не пугает её, давно уже нет. Привычка к нему пришла неосознанно, как привыкаешь к тону чьего-то голоса, к редкому, но точному касанию. Это как боязнь псов, если гавкает — страшно, а если молчит, то уже нет.       Авелина чувствует, как ветки иногда задевают его за лицо, и Актив чуть морщится. Как снег с еловой лапы срывается и падает, заставляет его тряхнуть головой. В какие-то моменты он чуть теряет хватку, а когда перекидывает Авелину на своём плече, ей возвращается чувство удобства.       Это вообщем закономерно странно.       Дышать можно только ртом, онемевшим горлом. Через нос больно. Свет не меняется. Ни оттенка, ни перехода. Небо, как потолок бункера сплошное, тугое, нависающее.       Авелине в какой-то момент, когда она теряет счёт времени, становится вдруг радостно. Радостно, что она идёт не своими ногами. Это не вместе, а рядом. Это важно. Потому что ощущение присутствия Солдата не означает безопасности. Но оно даёт утешение.

Что было бы, если бы в крушении самолёта выжила только она одна?

      Авелина гадает о том, как давно Зимний Солдат не спал, но в голову закрадывается опасная мысль: когда-то же он должен отключится от усталости? Может, у неё тогда будет шанс? Шанс на что?.. Если, конечно, к этому времени они ещё не доберутся до Бастиона.       Пространство между деревьями становится заметно шире, воздух менее тяжёлым, но от этого не легче. Ветки больше не царапают лицо, не цепляют одежду. Температура не меняется, но кажется, что становится ещё холоднее. А это может значить, что, возможно, где-то рядом река или озеро. Возле воды всегда влажность выше и мороз опаснее.       Живот Авелины подрагивает от пустоты. Она уже не чувствует голода, только фоновый гул, разливавшийся по внутренностям и давящий на горло тошнотой. Более того, тело вырабатывает новую привычку игнорировать всё, что не угрожает немедленно. И голод, и жажда, и боль в мочевом пузыре, и мерзлота, въевшаяся в суставы — всё складывается в неразборчивый ком, который мозг выталкивает на задний план.       Мозг, как натренированный солдат, по нужной команде пытается оставить Авелине только фокусировку, только внимание. Настороженное, почти звериное. Но голод, тягучий, как гниль, как липкий осадок, начинает понемногу забирать сознание. Он не кричит, не требует, не болит. Он просто есть.       Авелина не ела со времени падения, это… Трое суток? Больше? Может, чуть больше. Ни одного глотка горячей пищи. Тело функционировало на остатках, на каких-то глубинных резервных системах, которых раньше она в себе не чувствовала…

Но Моль, конечно, знала что в ней это есть.

      Они пересекают бурелом, напоминающий изогнутые кости рёбер. И тогда Солдат начинает замедляться. А вскоре и вовсе останавливается полностью, всем телом, как будто что-то услышал или почувствовал неладное. Наклоняет голову влево, вдыхает, будто чадящий зверь…       Это едва уловимый переход: плечи чуть выше, движения плавнее, позиция ног твёрже. Солдат глядит вперёд, и что-то в его теле говорит Авелине: опасность. Ей хватает малейшего наклона, чтобы понять — Актив что-то заметил.       Авелина тоже замирает. Голова низко, разглядеть что-либо почти невозможно, но слух работает отчётливо. Отлично. Вопреки этому, впереди тишина. Плотная, твёрдая. Иная, чем прежде.       Актив делает один шаг в сторону, другой вбок. Неожиданно ступает назад, туда, где больше еловых веток, туда, где обзор на них двоих хуже, туда, где их меньше вероятности обнаружить.       Там дальше край склона…       Солдат делает шаг в сторону широкого и высокого дерева. Авелина бессознательно приподнимает плечи, тянет шею. Ей не нравится, что за неё всё решают. Последствия такого контроля врастают в привыкание. Как к наркотику: он её не допустит — ладно, он ей не позволит — хорошо, он её не отпустит — значит, так нужно.       Она не позволит себе совершить эту ошибку снова.       Авелина, подвешенная, с трудом перевешивается правее и, щуря глаза, цепляется за картинку. Сквозь изгиб металлической руки Солдата и его корпус ей удаётся разглядеть обрывок открытого пространства. Просвет между деревьями и спуск…       Дыхание учащается, сердце начинает стучать быстро-быстро. Впереди хижина. Старая, иссохшая, как забытый труп в снегу. Избыточно тёмная на фоне белющего леса.       Хижина стоит на склоне, там, где лес сбивается в самую плотную гущу, будто сам себя пытается укрыть. Дом держится на гвоздях, вбитых так, будто кто-то пытался прибить не доски, а себя. Распять на кресте. Бревна чёрные от времени и сырости. Один из оконных проёмов заколочен изнутри неровно, в спешке, второпях, как будто кто-то пытался удержать не холод, а страх. Следы ногтей. Рваные царапины. Там был ужас, который умолял: «не впускай меня обратно.»       Там было что-то очень страшное и злое…       Снег слеживается вдоль крыши, сползает на землю слоями, как если бы небо пыталось укрыть это место от глаз. Но укрыть не получается — только похоронить. Лес здесь плотный, липкий. Деревья вплотную подходят к стенам, будто пытаются вдавить хижину в землю. Звук ветра между стволами — это память. Она живёт в завываниях под потолком, в скрипе гвоздей, вылезающих из влажной оконной рамы.       Дверь у хижины покосившаяся, как усталый человек, у которого давно нет сил держать спину прямо. Как голова на сломанной шее. Дверь открыта чуть-чуть. Слишком отогнута. Словно чёрная пасть. Будто разрез ножа по грудной клетке. Словно кто-то только что зашёл. Или стоит там, изнутри, за самым краем, и облизывается. От этой картины по спине идёт зябкая дрожь.

Что это такое?

      Авелина задерживает дыхание. Внутри тремор. Этот дом выглядит так, будто он взялся из её кошмаров. Будто каждую ночь он стоит там, где бы она ни была, ждёт. А сейчас она просто дошла до него прямо перед закатом. Вечер сочится из-за деревьев, и этот свет, лилово-мертвенный.       Хижина будто язва, нарыв в теле леса. Кажется, вот-вот из неё выйдет нечто — скрюченное, старое, с кожей, свисавшей лохмотьями, и пальцами, щёлкающими, как насекомые. С кривыми зубами и длинными ногтями, широкой пастью. Оно будет нагим. И если это нечто рванёт вперёд, Авелина в ужасе проглотит собственную душу.       Ногти впиваются в край куртки под горлом. Авелина делает сухой вдох, и в следующую секунду картинку выдёргивают из её глаз.       Спустя мгновение Солдат беззвучно делает шаг в сторону, плавно, бесшумно укрываясь за елью. Авелина ощущает, как её тело резко меняет положение. Он упирает руки ей в бёдра у основания таза. Давление. Актив прижимает девушку к себе. Толчком вверх, снимает с плеча. Аккуратно, тихо ставит на землю. Авелина едва удерживается на прямых ногах. Колени предательски подгибаются давая слабость. Спина тут же упирается в кору дерева.       Вдох-выдох.       Пар густым облаком врезается в мороз. Тело ноет. Колени отказываются не сгибаться. Солдат прижимается вплотную. Металл его руки истощает холод. Авелина чувствует, как бионическое плечо напрягается у её лица, почти касаясь. Его корпус вжимает её в ствол ели. Она слышит сердцебиение напротив. Если повернёт голову, приблизиться к нему, прижмётся щекой, то точно сможет учуять, как по его венам льётся кровь.       Снег под ногами продавливается под весом. Пальцы Авелины крепче сжимают ремень, связывающий её кисти, когда она напрягается, от ощущения давящей ладони живой руки Солдата на её бедре.

Что ему нужно?

Чего он хочет?

      Её взгляд скользит по его лицу. Он обращён к хижине. Его внимание не рассеивается. Она не знает, что именно он видит, но понимает что это не к добру. И это знание пугает.       Авелина ощущает, как в неё вползает холод. Не тот, что снаружи. Холод изнутри. Он смотрит туда, в эту зияющую пасть хижины, будто ждёт, что оттуда кто-то выйдет. Или знает, что там уже кто-то есть…       Неужели в этом месте может быть что-то хуже, чем Гидра?       Ступни гудят пуще коленей. Суставы ноют. Но сознание обостряется. Авелина смотрит в том же направлении. Всё это неправильно. Туман оседает низко. Стволы деревьев кажутся ещё более кривыми.       Когда-то в детстве она мечтала бежать по такому лесу, не оглядываясь. Всё дальше и дальше, дальше и дальше… Пока земля не оборвётся и она не броситься вниз с обрыва в глубокое синее море под закатным золотистым солнцем…       Авелина тяжело глотает. Если она вдохнёт глубже, её и его рёбра соприкоснутся. Сердце гремит. Она ощущает влажность между лопатками, пот скатывается к пояснице. Авелина задирает голову выше, смотрит. Пар от её дыхания касается лица Солдата. Он реагирует. Лишь чуть-чуть. Голову не поворачивает, но его зрачки движутся, натыкаются на неё быстрее чем Авелина успевает опомниться.       Их взгляды сталкиваются.       Её глаза тусклые, но цепкие. В них истощение, неприязнь, вина, даже толька жалости. Но ярче всего страх. Как бы яро не бился ягнёнок в шкуре волка за свою жизнь, он всё равно будет дрожать.

Кто из них волк, а кто ягнёнок?

      Солдат видит, как Авелина сжимает губы, есть что-то в её взгляде упрямое… Не просьба, а прямолинейный выговор: «я здесь,» усмешка, «ублюдок». Да, он такой. Да, такой, сколько бы раз ему не говорили это в лицо. Да он такой и другим быть не умеет. Каково это — иметь выбор? Уметь по-другому?       — Солдат, вопросы это не твоя задача.       Солдат вдыхает воздух, котором дышит Авелина. Актив выше и шире, целиком закрывает её от пронизывающего ветра. Взгляд Актива скользит по лицу Авелины. От линии бровей к скулам, потом к кончику её носа. Он замечает уже, кажется, знакомую ему родинку у неё под глазом. Отмечает, как синеют её губы.       Какая она? Как выглядит Авелина Старк? Ты помнишь? Нет. Но пытаешься. Она… она красивая? Что вообще значит это слово, Солдат? Не что-то, чему тебя учили. Ты знаешь? Нет. Ты видел лица. Ты учился распознавать угрозы, читать по глазам, предугадывать ход. Но ты никогда не смотрел просто… чтобы смотреть. Или ты не помнишь? Тоже нет.       Солдат делает рывок, едва заметный и не то чтобы ощутимый. Авелина лишь краем глаза замечает, как сжимается кулак его живой руки, которую он порывался поднять.

Для чего?

      Некоторые вопросы не то чтобы имеют ответы.       Внутри почему-то зарождается жар. Странный, не горький и не вкусный, не кислый и не солёный, даже не сладкий. Просто странный, похожий на спазм. Он уходит по позвоночнику вниз.       Зрачки расширяются.       Для Солдата Авелина странная, искорёженная, непонятная и непонятая, это привносит ему спокойствие. Странное и тяжёлое, плохое.       Он, может и не враг ей. Но всё равно не союзник.       Оба хмурятся. Оба смотрят в упор. Не угрожающе, а задумчиво. Сосредоточенно. Как будто пытаются друг друга разобрать на части. Не внешне, а по сути. Актив ищет в её лице что-то знакомое, что-то, что вызывает дежавю. Но у него не выходит.       А Авелина гадает о том: чего он так смотрит? Не знает, что с ней делать? Хочет осмотреть хижину, но не решается оставить её одну? Думает, что сбежит или что не справится если на неё нападут? Усмешка. Если она смогла ранить его, то от обычного человека точно сможет отбиться. Наверное.       Конечно, это было несколько суток назад, а сейчас она слабая и уставшая. Конечно, это может быть не один человек, а группа солдат. Конечно, Авелина не вооружена и со связанными руками. Конечно, здесь могут поджидать не люди, а звери. Хижина кажется заброшенной, старой и давно покинутой. Но что тогда случилось с тем, кто раньше в ней обитал?

Люди или звери?

      Страшнее, если люди.       Но что куда важнее, кто мог построить эту хижину здесь? Даже будь это группа людей, потребовалось бы уйма времени и сил. А с таким климатом мало вероятно, что здесь вообще кто-то мог выжить без какого либо укрытия.       Дерева в лесу полно, но гвозди, стекло и подобные вещи где бы удалось достать? Можно было бы воспользоваться транспортом, но никаких дорог здесь не видно. Зато около двадцати минут назад, можно было услышать что-то отдалённо напоминающее реку. Можно предположить, что добирались сюда именно по ней. А уже из этого складывается надежда на то, что где-то по близости есть хоть какая-то жизнь.       И даже если эта жизнь заброшенная, то вполне большая вероятность, что где-то там могли остаться средства связи. И значит, что можно будет связаться с домом. Домом… Осталось понять, в какую сторону вдоль реки идти. Но главная проблема — это Солдат.       Авелина глубоко вдыхает и поднимает связанные руки. Не в попытке защититься, скорее продемонстрировать. Ей нечего прятать. Она не сопротивляется. В этом единственный способ остаться собой. Актив смотрит секунду, складка на его переносице становится глубже.

Чем он опять так недоволен?

      Делай, что хочешь, но делай это сейчас.       Плечи Актива опускаются, он выдыхает пар. А затем тянется к ножу. Лезвие выходит из кобуры плавно, беззвучно. Солдат взгляд всё ещё не отрывает от Авелины, смотрит пристально. Живой рукой аккуратно обхватывает её запястья. Ножом поддевает ремень, короткий треск и ткань рвётся.       Руки Авелины свободны, но стальной ошейник всё ещё на её шее. Солдат не спешит её отпускать. Сильнее сжимает её запястья. Актив не отходит, смотрит сверху вниз, наклоняет голову немного вбок, его волосы плавно качаются. Он прячет нож в кобуру. Солдат близко настолько, что Авелине становится тепло от его дыхания.       Мурашки по коже.       Затем мягким, уверенным жестом Солдат надавливает Авелине на плечо металлической рукой. Она послушно, без слов, опускается вместе с ним на снег. Они присаживаются, стараясь быть скрытыми за стволом ели. Актив на одно колено, а она рядом, сжавшись, обхватив коленки сначала локтями, затем и ладонями, когда Солдат в конечном итоге расслабляет свою хватку.       Снег липкий, влажный. Под ногами рыхлый слой, который тут же начинает поглощать тепло. Отбирать его. Авелина вжимается в дерево позвоночником. Солдат сбрасывает с плеча сумку себе и девушке под ноги. Молча вытягивает из-за спины длинную снайперскую винтовку. Спокойно, без суеты. Прижимает её к плечу и щекой ложиться на приклад, выдыхает и скользит корпусом немного вбок, выглядывая из-за дерева.       Линия прицела тянется в сторону хижины.       Авелина с нечитаемым лицом наблюдает. Видит, как лицо Солдата становится отстранённым. Она смотрит не туда, куда он целится, а на него. Как когда-то давно, когда она впервые услышала, как у человека отнимают жизнь, и окончательно потеряла сон.       Его профиль — застывший, внимательный, резкий. Губы сомкнуты. Ноздри чуть раздуваются на вдохе. Он весь внутри действия. Ни капли дрожи. Его дыхание замедленное. А её собственное сбивается.       То, как Солдат держит оружие, осторожно выглядывая из-за дерева вбок и сливаясь с фоном, напоминает священнодействие. Он может выстрелить в любую секунду. Просто пока не получил приказа. Или пока не пришёл к нужному выводу. Но его винтовка пуста. Перезаряжать её — это шум и возможно не нужная мера. А все патроны в сумке. Вывод, который делает Авелина, опираясь на то, что было бы не логично брать с собой оружие в лес, где, вероятно, попросту невозможно найти никаких припасов. В то же время лес всё ещё сохраняет свою опасность.       В любом случае это не имеет явной цели. Прицел алыми очертаниями ей на лбу вычертили ещё в далёком детстве. Она всегда будет оставаться в зоне поражения, под угрозой исчезновения, под гнётом собственных действий и мыслей. Она неудачница. Неудачница настолько, что жить ей более в этом мире не позволено.       Ветер касается прядей волос Солдата, раздувает их. Делает его фантомным, ненастоящим… Всё это крайне сомнительно. Крайне ненормально и подозрительно. Авелине страшно представить, что было бы, вспомни она всё их совместное прошлое. Ещё страшнее от того, что Актив вовсе ничего из этого не помнит.       В фильмах зачастую редко погибает главный герой. Но ведь Авелина точно просто посредник с ужасной судьбой, персонаж со слезливым финалом. Ведь чаще страдают второстепенные персонажи. Их забывают и помнят лишь в моменты воспоминаний: белые простыни на натянутых под солнцем верёвках, силуэты, бегущие вдоль моря, подростки, сидящие на краю крыши напротив заката крепко держащееся за руки.       Всё это преследует Авелину: верёвка закрутится вокруг шеи, волны моря вдруг зацепятся за её лодыжки, и она упадёт, край крыши вдруг покажется верным финалом. И, несмотря на всё это, Авелине более интересно, какого же персонажа играет Зимний Солдат. Каково его значение в этой истории? Он посредник? Злодей? Лучший друг, или главный герой с прошлым что крепко повлияло на его судьбу? Ведь если так, то выход должен всё же найтись? Ведь свой она когда-то точно сможет отыскать?

Ведь так?

      Солдат аккуратно отводит винтовку. Быстро, но тихо меняет её на автомат. Встает. Поднимается, будто вся тяжесть его тела автоматически приходит в равновесие. Ни одного резкого жеста. Всё предельно точно. Зимний Солдат бросает быстрый взгляд на Авелину, тут же возвращает всё внимание к другому объекту.       Силуэт Актива становится выше, плотнее. Прицел на уровне груди. Он делает вдох — один, сосредоточенный. Потом выходит из-за укрытия, держа оружие наготове. Движется плавно. Без шума. Дуло автомата направлено вперёд. Глаза фиксируются на входе в дом.       Значит, что снаружи ничего нет?..       Значит ли это, что он кого-то заметил внутри?       Авелина остаётся одна. Она не зовёт его. Только смотрит Активу вслед, как он удаляется на фоне леса и чёрной проваленной хижины. Затем, опираясь руками по бокам, по коре дерева, сдирая ладони ещё сильнее, медленно поднимается. Выдыхает облако пара. Прижимается спиной к стволу дерева. Дыхание хрипит. Пальцы дрожат. Она жмурится от напряжения. От того, что рядом с Солдатом было… безопаснее.       Авелина бросает быстрый взгляд за дерево. Солдат приближается к хижине. Шаг за шагом. Он не боится. Он идёт, потому что должен. Может, потому что готов к любому исходу.       — Задача превыше всего, Моль. В случае неудачи ты обязана сделать всё ради успешного завершения мисси.

— Даже если это будет стоить мне жизни?..      

      Даже если так…       Но ведь если ты мёртв, ты больше никому ничего не должен? Ведь так? Ведь к этому стремиться каждый? Этого ждут все? Авелина знает, что никогда не будет свободна от этого бремени. Смерть — лишь краткосрочный, незапланированный ход. Но это никогда не финал.       Ледяной порыв обжигает лицо.       Пальцы слегка дрожат. Страх не перед тем, что может скрываться в хижине. А перед тем, что она остаётся одна. Пальцы пульсируют вдавливаясь в кору дерева, затылок ноет. Авелина не знает, остаться или пойти за ним. Но знает точно: вернуться невозможно.       Пульс давит в горло. Авелина не знает, боится ли, что Солдат вернётся… или что нет. Холод вырывается хищным зверем. Царапает слизистую, опускается, словно кипяток, настолько ледяной, что кажется горячим.       Белый туман стелется низко. Вкус у него почти солёный, как ржавая вода или старая кровь. Авелина делает осторожный вдох через нос. Воздух царапает ноздри, и лёгкое покалывание пробегает до самой грудной клетки.       Сердце ускоряет ритм. Не только в груди, но и в горле, в запястьях, в висках. Оно бьётся, как будто что-то знает. Здесь, сейчас, в этой точке времени, в этой параллели и никогда прежде. Сердце срывается в тревожный марш. В груди дрожит тоскливая мысль:

А вдруг это и есть пункт назначения?

      Следовательно, если они действительно пришли туда, куда Солдат намеревался всё это время, то это не случайность. Хижина, эта тёмная перекошенная постройка, не может быть простой лесной избой. Не после всего, что произошло. Невозможно, чтобы это был просто заброшенный охотничий домик…       Но почему тогда Солдат насторожился? Почему он действует с такой осторожностью? Более того, почему он оставляет её свободной? Если он и вправду собирается передать её Гидре, это противоречит всему что уже произошло. Ни один протокол не допустит такую небрежность. Ни один приказ, полученный через те механизмы контроля, что вживлялись в него десятилетиями, не разрешит подобную вольность.       Следовательно, это либо отклонение, либо сбой. Что хуже, Авелина не знает. Мысль о том, что она всё это время находилась рядом с Активом, который может быть неуправляем, пугает больше, чем любой замысел Гидры.       Вариант, в котором программа Солдата расшатана до критической стадии, становится всё более вероятным исходом. Он не говорит. Не объясняет. И это молчание — не просто форма отстранённости. Оно намеренное. Не из необходимости, а по выбору. Возможно, он считает, что слова спровоцируют у него что-то, что он не сможет контролировать. Возможно, он боится соскользнуть в память, если заговорит. Или в ярость. Или в сомнения.       Мозг пытается выстроить логическую цепочку, но каждая ветвь заканчивается тупиком. В голове роятся сомнения. Взгляд Авелины скользит вперёд: деревья впереди тёмные, высокие, чередуются словно в шахматном порядке…       Вокруг нет ничего, кроме леса. Ни дороги, ни следов человеческой жизни. Это место удалено от цивилизации. Оно словно вырезано из неё на живую. Здесь никто не живёт. И, возможно, никто не выберется отсюда живым.       Авелина чувствует, как затекают ноги. Спина ломит от долгого напряжения. Холод пробирается в мышцы. Но она не двигается. Она знает: если сделает что-то резко, если привлечёт его внимание, Солдат может воспринять это как провокацию. А ожидание насилия, его потенциальная возможность, инструмент куда более изощрённый, чем само насилие.       Авелина ни при каких обстоятельствах не должна рассчитывать и доверять Зимнему Солдату. Это в нынешней ситуации равносильно самоубийству.       Авелина опускает взгляд к сумке. То, что Солдат положил её у её ног, тоже не логично. Не в его стиле. Если он поймает её за побегом, какие последствия? Или он даже не обдумывал это в теории возможности? Авелина не совсем понимает, как работает его программа. Вероятно, он обучен распознавать страх, ложь, нервозность, истерику или гнев, но если она показывает подчинение, может ли он понять что что-то пойдёт не так? Вероятно может.       Здесь нет нормальности. Ни в нём, ни в ней, ни в их связке. Это не союз. Не сотрудничество. А вынужденное сожительство двух травм. И каждая с потенциалом к разрушению. Авелина с этим не согласна. Она на это не подписывалась. Быть в неволе — это не сотрудничество, это плен, даже если её руки не связаны.

Сейчас или никогда.

      В сумке у её ног наверняка есть снасти и припасы. Может быть, нож, аптечка, фляга. Что-то должно быть. Этого может хватить. Хватить на то, чтобы выбраться. Найти реку. Найти людей. Найти связь. Найти… отца. Отец её ищет? Так ведь?..       Пальцы Авелины тянутся к сумке. Наощупь. Молча. Она чуть дёргает за лямку. Слишком громко? Авелина метается взглядом в лес, на хижину, снова в лес. Она поднимает сумку, перебрасывает её на плечо, бросает взгляд на хижину. Дверь всё так же полуоткрыта. Никаких звуков. Ни шагов, ни движения. Призрачная угроза в её голове уже реальнее, чем сама вера в это.       Авелина делает шаг вбок, затем ещё один. Снег прилипает к ногам. Она поворачивается в сторону леса и начинает двигаться. Медленно и неуклюже. Шаг, второй. По началу она не бежит. Она уходит. Целенаправленно. Без резких движений. До тех пор, пока не уверяется, что достаточно готова это сделать. Тогда ускоряется. Сначала в два раза, а затем… бежит.

— Нужно бежать!

      Эта мысль настойчива, как зуд. Она не рождается внезапно. Зреет в ней с той самой секунды, как только Зимний Солдат исчез из её поля зрение. Говорят, сколько волка не корми, он всегда будет смотреть в лес. Авелина похожа на волка. Она всегда будет стремиться к свободе. Мысль о побеге будет всегда рядом.       Тело сначала не верит. Оно не поспевает. Движения рваные, спутанные, как у напуганного зверя. Ноги проваливаются в рыхлые сугробы, руки сжимают лямку сумки как оберег. Сердце срывается с ритма, колотится с каждой секундой всё сильнее.

А вдруг он услышал?

      Хруст. Она старается ставить стопы на пятку, перекатываясь, как учили. Плавно. Тело кричит: «Беги быстрее!» — но разум удерживает: «Будь тише!»       Зрение сужается. Только вперёд. Только шаг. Ещё шаг. И ещё. Она вжимается в себя. Плечи ниже. Горло сдавливает, будто верёвка. Только не плачь. Только не дрожи. Не сейчас. Свобода — это всегда риск. Отказаться от ложной защищённости ради шанса и страха. Авелина обретает этот опыт через боль, через внутреннюю ломку.       Гидре строить хижину в пределах действующей базы фактически не имеет смысла. Следовательно, её здесь припрятал кто-то другой. Авелина уверена: где-то неподалёку должен быть хоть какой-то населённый пункт. Лагерь, лесопилка, сторожевая станция, может быть, старая военная радиовышка. Всё, что угодно, где есть связь, пусть даже нестабильная.       Главное — возможность уйти отсюда живой.       Она должна попытаться. Потому что Солдат не даст ей этого сделать. Он уже ясно показал, что говорить с ней не намерен. Отпускать тоже.       Под ногами скрытые под настом корни, выступы, камни. Авелина спотыкается, падает на колени, но из-за рыхлого снега это даже не ощутимо. Поднимается, снова бежит. Встречный ветер хлещет по лицу. Дышать тяжело. Вдох отдаётся в грудной клетке болезненным спазмом. Но Авелина не замедляется.       Вот Авелина уже у холма, с которого они спускались. Под ногами скользко, лезть вверх почти невозможно. Авелина сразу переходит в вертикальное положение: зарывается ладонями в снег, пытается зацепиться за заледеневшую почву, прижимается к склону грудью, подгибает колени и начинает взбираться. Корни деревьев помогают. Промёрзшие, прочные, вонзаются в ладони. Местами они рвут кожу, но это даёт ей силы ползти дальше.       Авелина выросла на Базе Гидры. Её учили не чувствовать, не уставать, не жалеть себя. И всё же тело протестует. Но она заставляет себя двигаться вперёд.       Она не знает, слышал ли Солдат её. Возможно, он до сих пор в хижине, всё ещё проверяет помещение. Возможно, только сейчас обнаружил её исчезновение. Однако она не питает иллюзий: если он решит догонять, он догонит. Потому ей остаётся только одно — бежать и прятаться. Поэтому каждый шаг, каждый рывок вперёд должен быть безошибочным, осмысленным. Ошибка может стоить времени. А время свободы.       На вершине холма просвет. Сквозь ветви деревьев пробивается серый свет, отражаясь от снежной поверхности. Авелина почти падает, когда выбирается наверх, но тут же встаёт и продолжает бежать.       Её движения уже не плавные, а рваные, неравномерные. Она держит руки чуть расставленными для баланса, для удержания равновесия на скользкой земле. Возникает желание отбросить сумку, что перевешивает её грузом в сторону, но она на это не решается.       Авелина двигается на юг. Как ей кажется, по размещению солнца. Едва различимое направление. Сосны и ели расходятся. Пространство разбрасывается. Авелину здесь видно лучше. Но с Солдатом они шли по другому маршрут. Она же бежит дальше.       Окружающий мир существует вопреки её бегству. В какой-то момент тишина становится невидной угрозой. В ушах начинает отдавать не только пульсом, но и звуками, которые не поддаются объяснению: где-то, возможно, за спиной, раздается хруст, ловится шорох, который может принадлежать как животному, так и человеку.       Тревога приобретает ярко выраженную структуру: она расслоена, как слоёный лед, каждый слой которого может прорваться в любую секунду. Авелина отчётливо видит перед собой только узкую щель: рассекает лес аккуратно, как хирург, разрезает ткань. Оглядка назад — необходимость. Нужно убедиться, что никто не преследует. Нет иллюзий: Солдат попытается остановить её, если вовремя поймёт, что она сбежала.       Тысячи мыслей гудят под черепом словно черви.       Среди тяжёлого однообразного шума собственных шагов раздаётся вой. Протяжный, звончатый, выматывающий. Это животное. Волк. Один или несколько — непонятно. Но близко. Авелина замирает на долю секунды и тут же меняет направление. Правее, глубже. Между более плотными деревьями. Там меньше ветра. Там тише. Там сложнее найти её след.

Сдаться всегда легко.

      Хрустящий снег под подошвами трещит, обжигая лодыжки морозом. Авелина чувствует запах сырой воды, речной тины. Сначала только шёпот, едва уловимый всплеск, будто кто-то осторожно ступает по воде. Но звук становится громче, плотнее, и она понимает, что в этот раз ей повезло. Она нашла реку. Шум течения заставляет тело наполниться новыми силами.       Когда лес впервые разрывается шумом, Авелина вздрагивает, напрягает все мышцы. Колени трясутся, каждая мышца сжимается. Сердце колотится неимоверно громко. Авелине кажется, что его можно услышать за несколько миль отсюда.       Кто-то скребёт по дну её гортани: животная жажда спасения. Река становится ориентиром шанса. Река значит вероятность спасения либо, по крайней мере, ещё одну попытку вырваться из этого бесконечного коридора.

Ты же помнишь те места?

Помнишь, что ты видела?

      Авелина сознательно идёт к шуму, даже если это увеличивает риск обнаружения. Она выскальзывает на обрыв. Лёд уже близко: Авелина видит реку, дикую, разбитую седыми потоками, с клочками пены и провалами тёмной глубины. К реке ведёт спуск, не очень крутой, но обледенелый.       Не рискуя потерять равновесие, она опускается на ягодицы и сползает вниз. Авелина вонзается в землю, теряя остатки чувствительности в пальцах. Более того, по пути вниз натыкается на острые камни, рвёт куртку. Но сознание не фиксируется на боли, только на необходимости не останавливаться. Склон оказывается коварным. Но усилием воли Авелина докатывается до самой кромки воды, где с грохотом встречает ледяную брешь. Она падает на колени, пытаясь отдышаться. Вслушивается. Нет звука погони. Это радует.       Но это всё ничто с возникшей надеждой — рядом виднеется лодка. Авелина подскакивает на ноги, тут же бросается туда, хватается руками за обледеневшие борта, вжимается грудью в дерево. Глухой выдох. Становится ясно: лодка бесполезна. А надежда сменяется злостью и отчаянием.       Авелина резко выпрямляется, так, что затылок хрустит. В груди глухо стучит, мечется. Она делает шаг назад, едва не подскользнувшись, и уставляется на зияющее чёрное отверстие на дне лодки. Там вода ледяная, чёрная-чёрная, безжалостная. И нет пути вперёд. Авелина закусывает губу, пытаясь не закричать во весь голос. Глупо, бессмысленно. Кричать здесь то же, что говорить с мёртвыми деревьями.       А рядом тишина и снег. Над головой небо, будто вымытое изнутри. Без единого облака. Воздух кажется застывшим. Мир слишком большим, слишком необъятным.       Она оборачивается, словно за спиной может появиться кто-то, кто решит всё за неё. Вскидывает голову. Глаза быстро прочёсывают горизонт, пока, наконец, не замирают на одной точке. Что-то режет взгляд посреди беспорядка леса. Вдали, по другую сторону реки, над зубчатой кромкой елей нависает тёмная конструкция. Вышка. То ли военная, то ли охотничья — неясно.       Авелина прищуривается. Резкий луч солнца, отражённый от какой-то металлической поверхности, ударяет ей прямо в зрачок. Авелина жмурится, поднимает руку, заслоняя глаза. Пальцы дрожали. От напряжения? От холода? От волнения? Так оно и есть. Она задерживает дыхание. Приглядывается.       Надежда внутри начинает копошиться, как зверёк в капкане.       Может быть, это спасение? Может быть, там укрытие? Может быть, там есть рация, радио, карта, записи, тепло, хоть что-то человеческое? Пусть старое, пусть заброшенное, пусть даже опасное, но это шанс. Авелину захлёстывает почти физическая эйфория — настолько невероятной кажется сама возможность: выйти к людям, успеть добежать до чужой территории…       А если… Если это вышка принадлежит Гидре? Слишком уж правильно всё слаживается: именно по этому маршруту шёл Солдат. Слишком настойчиво он вёл её к этому месту, слишком явно этот путь может приводить к засаде. Если там ждут военные, и это не спасение, а ловушка?       И всё же тело уже знает, что делать. Грудь тяжело поднимается и опускается. Ноздри раздуваются. Сердце колотится в ушах. Снег хрустит под ногами, когда Авелина делает шаг. Один, второй по направлению к воде.       Выбор сделан.       Авелина невольно сжимается, стирая ладонью нервные слёзы со щёк. Но злость и надежда уже сплелись в яростной решимости. Путь только вперёд. Она смотрит через ледяную реку на вышку и не может остановить дрожь от редкой упорной надежды.       Пусть там будут люди, пусть даже враги, пусть она не знает, кто именно и зачем построил этот жуткий остов посреди вымерзшей тайги. Уже нет разницы: если это вышка Гидры — она сдастся, если гражданская — позовёт на помощь. В любом случае, путь назад отрезан, а путь вперёд — единственный, что у неё остался.       Оказавшись ближе к воде, Авелина замирает: дальше идти некуда. И выбор становится жестоким — рискнуть пересечь разъярённую реку, или остаться ждать, когда на плечо опустится рука Зимнего Солдата.       Зимний Солдат, пойдя по её следу, разве решит, что она настолько глупа, чтобы перейти течение и добраться до вышки? Вероятно, нет. Вероятно, он подумает, что она пошла или вдоль реки, или другим маршрутом. Вероятно, стоит действовать на опережение.       Авелина сможет переждать в шаткой конструкции и вовремя сбежать оттуда. Нужно только дождаться нужного момента. Главное — успеть перейти реку и скрыться. Главное — не замёрзнуть потом насмерть и не остаться без ног.       — «Если Солдат покажется, то только бы не сейчас. Только бы дал мне ещё минуту…» — мысленно шепчет Авелина.       Когда холод смыкается вокруг лодыжек, она почти задыхается. Боль резкая, как ожог. Вода жжёт кожу, будто иглы. Она сдерживает вопль, выдыхает в стиснутые зубы.       Вода по щиколотку, но с каждым шагом становится выше. Камни под ногами скользят, и в какой-то момент она пошатывается, падает на одно колено. Ладонями ударяется о поверхность воды, шипит.       Остановиться нельзя, потому что Солдат где-то там, за спиной, и неопределённость его присутствия гнетёт куда сильнее, чем любой настойчивый преследователь. Более того, даже собственные мысли о нём становятся тягучими, как топь, в которую вступаешь по ошибке.       Тело сигнализирует: ещё секунда и всё, конец. Но голова напротив — работает умело, шаг за шагом определяя дальнейший маршрут. Думать о том, что будет, нельзя. Но анализ невозможных вариантов не останавливается.       Река обязана куда-то выводить. Если здесь есть лодка, значит, кто-то на ней плыл. А челнок не выглядит так, словно на нём можно продержаться на плаву больше двух дней…       Мышцы цепенеют от мороза. Под кожей судороги, спазмы. Но Авелине стаётся только продвигаться вперёд, игнорируя риск, что температура тела критически упадёт, а сознание угаснет в любой момент.       Вода уже по бедро. Она еле идёт.       Авелина пробирается глубже. Одежда налипает к коже, холод превращается в тупую ломоту. Голова стучит не от усталости, а от паники: он всё равно найдёт, догонит, схватит.        Сзади пространство тяжелеет. Взгляд в спину, испытываемый физически. Более того, каждое движение теперь делается как в бреду, замедленно. Авелина снова падает, срывает колено, руки тянутся в попытке удержаться, но ноги вязнут. Течение подмывает опору.       Оно бьёт в колени, подбрасывает подпругу грязи и льда. Авелина усерднее рвётся вперёд, но вода всё гуще. Приходится ползти на четвереньках.

Я должна успеть. Он не догонит. Не сейчас.

      Авелина делает рывок. Вода захлёстывает грудь. Её бросает вбок. На вдохе она захлёбывается. Глотает воду. Захрипев, ударяется боком. Руки дрожат, но она не останавливается. Только бы попасть на тот берег. Только бы до вышки…       Течение сильнее, чем кажется. Авелина почти рыдает, но не в слух. А затем следует ощущение взгляда в затылок. Неотступное, жёсткое, дышащее тревогой. Авелина цепенеет, поворачивает голову. А на склоне он. Зимний Солдат. Как же…       Он — чёрное пятно на фоне выцветшего неба. Его лицо в тени. Взгляд целенаправленный, проникающий прямо под кожу. Он зол? Актив стоит, склонившись чуть вперёд, без лишних движений. Ничего не говорит, не делает жестов, не угрожает. Но его присутствие стирает любые другие угрозы.       Авелине это внезапно напоминает салки в детстве, когда она заставляла Рамлоу догонять её. Страх и адреналин заставляли колени поджиматься, и мозг воспринимал погоню вполне серьёзной угрозой для жизни. Теперь же Авелину преследует это же чувство. Даже будь она убеждена в том, что Солдат не причин ей вреда, мозг реагирует на его появление, как на явную угрозу.       Авелина делает новый рывок вперёд, но ноги снова соскальзывают. Одна берцовая кость болезненно стукается о дно реки. Руки идут в ход по инерции, ищут опору, но находят лишь тошнотворную жижу.       Сердце прокатывается вверх, руки вдруг теряют чувствительность. В голове больше нет четких команд, только один пульсирующий мотив: «дальше, только дальше, не останавливаться!»       Уже не имеет значения, спасётся или нет. Важно только не дать Солдату предметной победы, не позволить ему трактовать её бегство как очередную бесполезную, жалкую попытку. Не дать себе сдаться. Может, у неё получится. Может, он не пойдёт за ней вводу. Может, она пересечёт реку раньше и успеет спрятаться…       Жёстко подтянув себя, Авелина перепрыгивает по мелководню и снова падает на глубину по середину бедра, почти достигнув противоположного берега. Пробивается рывками, лихорадочно, бессистемно. Сзади слышится не только течение, но и чужие шаги.       Авелина падает. Подбородок с хрустом бьётся о торчащий из воды камень. Во рту мгновенно кровь. Она срывает рану на разбившейся губе.       Заканчивается всё быстро, в несколько секунд: хватка за локоть, резкое неосторожное движение. Удаётся лишь споткнуться и упустить сумку с припасами с плеча, а затем, под тяжестью руки Солдата, нырнуть лицом в поток, выдохнуть воздух сквозь судорожное сжатие зубов. Набрать в лёгкие побольше ледяной воды.       — Отпусти! — хрипло вопит Авелина, когда Солдат выдёргивает её наружу.       Чужие решения перестают быть опасностями, они становятся суровой непреложной закономерностью. Авелина хочет развернуться, сопротивляться, но слабость не позволяет даже оттолкнуться в сторону.       — Хватит!       Дальнейшее происходит без лишних разъяснений. Непрерывная серия толчков, резких вдохов, внезапных перемещений. Когда Солдат догоняет, он не тратит ни секунды, не позволяет делу расползтись на отдельные поступки. Актив врезается в Авелину всем телом, так что холодная брызги взлетают вокруг них мутным облаком, и река тут же охватывает их тела поглощая.       Солдат наваливается на Авелину, перекрывает путь течению, закрывая девушку своим корпусом от потока и любого возможного внешнего удара. Ледяная дрожь проникает сквозь слой верхней одежды, но куда острее проникает в сознание ощущение, что выбора сейчас фактически и нет.       Чувства спутываются: обида с облегчением, злость — с оцепенением. Более того, головокружение не только из-за падения: той самой тяжести, давящей на грудь детской ладонью, хватает, чтобы перекрыть дыхание.       Тяжесть тела Солдата, когда он падает сверху, не только кара, но и угроза смерти. Актив вжимает её целиком в толщу воды. Авелина погружается вниз с головой.       Мир сужается до узкого коридора между её затылком и его грудью. Следовательно, задыхаясь, захлёбываясь водой и собственным страхом, Авелина теряет всю ориентацию. Она пытатется вытолкнуться на поверхность, но у Солдата, как известно, стальная хватка.       Что, если его программа сейчас даёт сбой?       Плечо Актива у её лица, твёрдая грудная клетка прижата к выгнувшейся спине. Его дыхание хрипит прямо ей в ухо.       На губах пресная ледяная вода, а во рту соль. Одежда тяготит вниз, на дно. Когда подбородок Авелины вновь больно стукается о что-то твёрдое, то по зубам идёт вибрация. Боль возвращает ясность ума.       Грудная клетка стягивается. Кажется, до вышки всего ничего. Вот она, над деревьями, неровная и старая спасительница. До неё можно дойти. Добежать. Доползти. Только бы выбраться, только бы ещё немного…       Хватка на локте настолько прочна, что суставы жалит. Чуть слабее — и Авелина выскользнет. Чуть крепче — сломает ей кости. Мышцы живота Солдата напрягаются, он дёргает её вверх, к своему телу.       Ловит Авелину, когда новая волна захлёстывает ей лицо с той методичностью, которую ей проще ненавидеть, чем принимать. Его левая рука захватывает её подбородок, металлические пальцы перехватывают челюсть, резко подхватывая голову выше, поднимая её бледное лицо над поверхностью воды.       Важно, чтобы она не захлебнулась.       Рёбра Авелины раздирает от жажды дыхания. Правой рукой Солдат подхватывает её за плечо, гвоздит к мокрым камням, не позволяя уйти, но и не давая утонуть.       Лицо рядом — ближе, чем кто-либо заслужил. Пар от дыхания Актива щекочет ухо, тянет мурашками вниз по позвоночнику, сменяется с её отрывистыми, захлёбывающимися всхлипами…       Близость впечатляет своей непереносимостью. Тепло от его шеи, металлический скрежет сочленений его протеза, шёпот заставляет зажмуриться от мути. Он смотрит коротко, быстро, проверяя её состояние. Не спрашивает зачем, почему…       А Авелина думает, что это месть или наказание. Или он просто решил её убить.       Дыхание идёт благодаря ему. Это странное облегчение и тревожный трепет одновременно. Солдат приподнимает её голову над поверхностью так, что Авелина вынужденно цепляется взглядом за него.       Они оказываются так близко, что её дыхание сбивается о его подбородок и шею. Между ними нет ни сантиметра свободного воздуха. Его мощная грудь прижимается к её плечу, ноги блокируют её бедра. Солдат поднимает её лицо ещё выше, не давая наклониться в поток воды.       Он нарушает молчание первым:       — Всё хорошо. — тембр настолько глухой и низкий, утвердительный, что Авелина ощущает давление в солнечном сплетении. На долю секунды почти удавка восторга: «он здесь.» Её живот скручивает от болезненного чувства уязвимой принадлежности.       Он за неё волновался? Не может такого быть. Может… Может, он так себя убеждает, чтобы не сойти с ума. Удар — всё хорошо. Хруст — всё в порядке. Удар тока — всё в норме. Крик — так нужно. Выстрел — так будет лучше.       Авелина почти инстинктивно цепляется пальцами за его локоть. Ногти вдавливаются в сталь. Она видит, как по его лицу катится тонкая дорожка воды. Его волосы слиплись от влаги, на щеке тёмная полоска, подбородок сжат. Солдат опускает голову ближе, чтобы видеть её глаза, встречать взгляд, даже если тот мутнеет, расслаивается на крупинки призрения.

Она снова проиграла.

      Солдат реагирует не глядя, не обсуждая. Его правая рука скользит к бедру по дуге цепкого движения. По ремню, через тёмную ткань брюк он нащупывает рукоять пистолета: металл чуть скользкий от воды, но не ледяной. Почти такой же знакомый, как его собственная ладонь.       Выдох у него выходит чуть резче, Актив подтягивает корпус вперёд. Внимание фокусируется, зрачки мгновенно сужаются. Есть цель, есть угроза, есть обязанность. Есть залог, а есть правила. Пальцы сжимают оружие без суеты. Большим пальцем он снимает предохранитель, остальными обхватывает рукоять, вытягивает пистолет коротко вдоль корпуса, сгибает локоть.       Он занимает позицию. Корпус уходит слегка вбок для баланса, ноги чуть шире, чтобы устойчиво держаться на камнях дна. Плечо уходит вперёд, рука выводит пистолет на линию прицеливания.       В эти доли секунды мир для Актива стирается до предельной простоты: объект, угроза, животное, оружие — обязанность. Но рядом есть она, его цель, зависшая на стыке страха и неожиданного почти детского восторга.       Для Авелины это мгновение выпадает из всего болезненного и мучительного.       Перед ними на берегу стоит волк. Не какой-нибудь робкий олень или лань, а настоящий грозный хищник, чья белоснежная шерсть резко контрастирует с тёмными, почти бурыми лапами, крестцом спины и мордой. Голова волка наклонена, язык скользит по поверхности воды, мышцы перекатываются под шкурой с безупречной грацией.       Его миндалевидные жёлтые глаза, острые и внимательные, кажутся не просто угрозой, а дикой свободной частью того, чего у Авелины никогда не было, и того, что ей никогда не получить.       Галерея испуганных мыслей о смерти, о враге, о побеге вдруг рассыпается, и вместо ужаса возникает трепет: она впервые видит хищника так близко, впервые ощущает себя зрителем открытия, живым звеном в иной, чужой природе. Этот восторг острее страха. Она даже не замечает, как замирает дыхание, как губы чуть приоткрыты, как взгляд приковывается к движениям волка.       Авелина внезапно ловит что-то боковым зрением, напрягается, но Солдат рефлекторно вжимает её сильнее в своё тело, одёргивая. Так вот зачем была эта неназванная попытка загородить её… А она подумала, что Солдат решил утопить её.       Щелчок — Зимний Солдат снимает пистолет с предохранителя. А волк с холодным интересом и тихим вопросом поднимает свой взгляд на незнакомцев.       Вместе с этим на лбе волка словно чертится алым прицел — чёткая незримая отметина, будто символ неприкосновенности. Волк не рычит и не подаёт признаков страха или агрессии, лишь с едва заметным интересом наблюдает за этой странной парой, не понимая, что такое пистолет, не ведая, кто такие люди и какую жестокость они могут нести.       Когда рука Солдата уже вытянута, а палец готов нажать на курок, Авелина, не глядя на него, только интуитивно, медленно, но уверенно кладёт свою дрожащую, обмороженную ладонь на его живую руку. Это действие без слов, но в нём больше доверия чем в любом сомнении.       Её пальцы едва касаются его запястья, но этот контакт разомкнутый, открытый. Авелина не тянет, не требует, а просто просит с намерением остановиться. Внутри неё проносится яростное, почти щемящее желание не дать зверю погибнуть, не допустить смерти, ещё чего-то красивого. Даже если сама только мысль оказаться безоружной наедине с этим зверем — это шаг от гибели.       Солдат не ожидал этого. Его пальцы в миг напрягаются, но он не зажимает спусковой крючок до конца. В этом касании им считывается не команда, а просьба: остановись.       Актив смотрит коротко на объект, чей позывной знает лучше, чем её настоящее имя. В глазах у девушки не растерянность, а то самое знакомое холодное сомнение, граничащее с внутренней усталостью.       Почему он слушается? А разве она приказывает?       Потому что впервые он ощущает дежавю: кажется, что этот момент уже был, что эта ладонь уже касалась его запястья, что уже была чья-то просьба не убивать. Больное эхо воспоминаний пробегает по лицу Солдата. Он едва заметно жмурится, чтобы спрятать на миг мешающую внутреннюю слабость.       Пистолет остаётся в его руке, но не движется дальше. Он подчиняется её просьбе, потому что в этом жесте нет ни угрозы, ни жестокости — только странная крошечная гуманность, которую он сам почти не помнит, но не может проигнорировать.       Волк делает шаг вперёд, смотрит.       Для Зимнего Солдата это поражение, но совсем не в бою. Впервые за долгие… годы? У него появляется хоть на секунду право сделать выбор, не предопределённый приказом. Ощущение странное, пугающее: зависимость не столько физическая, сколько этическая. Он всё ещё целится прямо в голову волка, но уже единолично принимает решение.       Авелина в этот миг прощает себе страх. Слабость, способная спасти не только её, но и самого хищника, или, может быть, того, кто держит рядом оружие.       Она задаётся вопросом, почему Солдат не стреляет, почему не наживает на спусковой крючок, чтобы сделать и её повинной в этом преступление, но ответа дать себе не может.       Волк, едва заметно наблюдая за ними из-под полузакрытых век, продолжает пить, перестав быть угрозой. Словно мир и жестокость, которые он не знает, остались за спиной у этих стенных, чуждых ему незнакомцев.       Потому что волк впервые столкнулся с людьми, но не видит в них добычу и не чувствует голода. Его уход становится ощутимым, тихим и величественным, напоминающим о том, что в этом диком мире иногда невыразимо тонкий момент выбора решает, кто останется жив, а кто уйдёт навсегда.       Молча убрав пистолет, Солдат более не смотрит туда, где пару минут назад был зверь. Останавливается, прокручивая в памяти всё то, что связано с запретами, с конфликтами между долгом и выбором. Его внутреннее «почему» остаётся без ответа. Авелина отпуская его руку.       В этом и заключается суть. Вот что делает человека сильнее: быть способным остановиться по просьбе другого. Даже если у тебя в руке оружие, даже если прошлое велит убить, потому что рядом есть тот, кто впервые дал тебе право на выбор. Но ведь Авелина Старк не его куратор. А Моль?       — А как же Последняя Моль, Солдат?       Когда волк исчезает, остаётся только тяжесть в сердце и дрожащие пальцы. Одежда льнёт к телу, с губ сходит последний цвет. Они остаются на коленях в воде дольше, чем нужно по правилам.       В глазах у Солдата нет победы ни победы, ни проигрыша. В глазах у Авелины невозможность признать его сострадание. Но однажды Зимний Солдат уже пожертвовал для неё всем. Отчего она решила, что он не сможет вспомнить?       Страшнее — вдруг он начнёт вспоминать то, что было до их встречи. Что, если он погрянет в прошлое, о котором ей грозился и доктор, и Юрий? Тогда Солдат захочет её убить?

Ей нужно сделать это первой.

      Авелина снова проигрывает. Третий раз за эти несколько дней. В сотый раз за жизнь. И снова на краю. Выход был так близко. Он был так рядом. Она видела его. Почти дотронулась. И вот уже неважно. Она снова в его руках. Снова чужая. Снова трофей.       Солдат поднимает Авелину на руки. Удерживает, плотно прижав к груди, как необходимый груз или самое хрупкое, полученное по приказу. Нести — не проявление милосердия, а простая необходимость: иначе она не дойдёт, иначе его долг не исполнится.       — Разве таков был приказ, Солдат?       Задание, хотя и наполовину стёрто из сознания мозга, но явно красочно напоминает: «Оберегай Авелину Старк от любой угрозы».

А как же Последняя Моль?

      Авелина снова вдыхает его запах. Больше ничего не остается, кроме осознания того, насколько близко Актив её держит. Мороз прожигает прямыми линиями по рёбрам. Более того, внутри затяжная пустота: быть поднятой врагом, который в любой момент может бросить, оставить или убить — это не облегчение и не вера в защиту.       Авелина не плачет. Не кричит. Не шепчет. Она просто запоминает, как выглядел берег. Как звучала вода. Как выглядела вышка, нависающая над деревьями. Далёкая, но всё ещё возможная. Чтобы потом, если будет потом, хотя бы знать: она была почти свободна.

Свободна?

      Возвращение в лес всё так же напряжено, но внутри появляется пространство для дыхания. Авелина не говорит и не просит, не благодарит. Сама сбежала, сама наткнулась на опасность. Сама чуть не погибла. Подойди она слишком близко, вторгнись она на территорию стаи волка, её бы загрызли?

А оставил бы её Солдат, точно зная, что она в безопасности?

      Руки Солдата сильные. Под пальцами Авелины теперь нет страха за жизнь, только странная гармония чужого и своего. Где-то это кажется ей неправдой, где-то хочется, чтобы всё это было неправдой. Её лихорадит. Авелина от слабости, почти теряя сознание, утыкается лицом в шею Солдата. Скручивается у него на руках как промокший котёнок.       Авелина не сопротивляется, ловит каждый удар его сердца. Пальцы находят ворот Актива. Одежда у него промокшая и холодная, такая же, как и у неё.       Усмешка на губах горькая — они погибнут от холода. Хотя Солдат, скорее всего, и выживет, а вот она в таких условиях точно нет.       Собравшись с силами Авелина тихо, надрывно шепчет:       — Зачем я тебе?..       Смысл в словах — это усталость. Актив привычно ничего не отвечает. Смотрит ей в глаза так, что от этой тишины становится ясно: обязательство быть здесь — не апелляция к человечности. Следовательно, Авелина понимает: свободы не случится, как не случится обоснования для доверия. Только вечное возвращение к исходному: побег — погоня.       Дальнейшие минуты как кома. Всё, что было до этого — обнажённая реальность, где чувства не нужны, а мышление не спасает. Дорога назад медленно сглатывает все резервы внимания. Внутри Авелины не зреет плана, одни только остатки раздражения.       Солдат опускает на неё взгляд, а она уже не смотрит в ответ. Просто лежит. Грудь тяжело поднимается. В ней только одно: глухое, отчётливое чувство того, что она снова не смогла. Это траур.       Обратно до хижины они идут не так долго. Всё, что чувствует Авелина — тело, сжатое до предела, без остатка. Разум цепляется за детали: испарение от дыхания Солдата.       Вскоре они доходят до временного убежища. Шаткого, с почерневшими досками и заколоченными окнами. Это дом мрака. Дверь в хижину всё так же приоткрыта. Сил на сопротивление и страх, настороженность у Авелины не остаётся. Поэтому, когда Солдат, подтолкнув плечём дверь, заносит её внутрь, она попросту молчит. А когда дверь со скрипом закрывается за ними, она уже без сознания...

***

Дата: 1943 год. Весна.       Тепло заходящего солнца проскальзывает сквозь ряды кирпичных домов Манхэттена, окрашивая старые стены рыжевато-золотым, словно кто-то смахнул кистью акварели по самому краю горизонта.       Весна здесь пахнет по-другому, чем он запомнил. Улицы пахнут пыльцой, жужжащим нетерпением весны и тонким намёком на табак. Улицы гудят неравномерно: где-то громче, где-то тише, и этот хаос словно растворяется в лёгком ветерке, треплющем флаги на фасадах зданий.       Трамвай звенит на перекрёстке, скрипят его металлические колёса, а вдалеке кто-то ругается, переговариваясь через улицу. Более того, запахи и звуки города слишком беспокойные после двух лет, проведённых в лагере, где каждый день пах одинаково: порохом, мокрой землёй и потом. Здесь же всё иначе: слишком шумно, слишком по-домашнему, так как он уже почти забыл.       На Баки увольнительная военная форма. Свежая, отглаженная, с плотной тканью, натянутой на широкие плечи. Лицо чисто выбрито, волосы аккуратно причёсаны назад, но всё равно лезут в глаза. Его брови сдвинуты в лёгкой задумчивости, губы едва тронуты нервной, но самодовольной улыбкой. Он дома.       Баки идёт не спеша, но его шаги уверенные, прямые. Хоть он и чувствует под кожей напряжение. Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс — это уже не просто соседский парень из Бруклина. Он держится иначе: плечи расправлены, шаг ровный, взгляд цепкий. Люди оборачиваются на него, особенно женщины. Девушки перешёптываются, кто-то улыбается открыто, не скрывая любопытства. Но это неудивительно.       На улицах сейчас становится всё меньше мужчин. Молодые парни исчезают с каждым днём в форме, с рюкзаком за плечами, в поездах на запад и на юг. Поэтому жевушки смотрят на Баки иначе, чем до войны: не просто как на красивого мужчину, а как на символ чего-то большего.       Военная форма теперь знак отваги, мужества и, что скрывать, грустной романтики. Их взгляды полны не только флирта, но и тоски, и предвкушения трагедии. Женщины любят сильных и смелых. Любят тех, кого нужно ждать, и тех, кого могут потерять. Любят тех, кто уходит.       Баки замечает, как одна девушка тянет подругу за локоть, что-то ей шепчет. Однако сам он не отвечает ни взглядом, ни улыбкой. Баки их почти не замечает. Он идёт не к ним. Он идёт к ней. К Авелине.       Ему выдали два дня. Два до отправки в 107-й. Он уже был дома, и этого было достаточно, чтобы сердце билось, как в юности, с той щемящей легкостью, которую не заменит никакой фронтовой оркестр.       Затем он встретил Стива, а уже тот рассказал, что сегодня после работы Авелина ужинает с Говардом и Долорес. В ресторане на Махнетене. Стив так же сообщил, что они обедают, чтобы обсудить поездку в Европу. Баки внутренне сжался при этих словах.       Европа, означает войну. Он-то туда же направляется сам, в 107-й полк. Но Авелина? Почему она? Что ей там делать? Научный проект? А Долорес? Что этот чёртов Говард придумал? Баки не спросил — у него было мало времени. В голове засело только одно: увидеть её поскорее.       Баки почти чувствует, как её имя отзывается в груди, словно что-то долго сдерживаемое рвётся наружу. Авелина. Они не вместе официально. Они не говорили слов о любви. Целовались всего дважды и все два раза не то, чтобы были наполнены влюблёнными чувствами. Скорее неловкостью и злость.       Они не держали друг друга за руку так, как это делают влюблённые. Но Баки знает — и она знает. Между ними всегда больше, чем просто дружба. Эта тёплая, медленная, осторожная влюблённость росла годами. И теперь он идёт к ней. Радостный и воодушевлённый.       Баки всё ещё помнит её такой, какой оставил: юная, с этой своей упрямой улыбкой и лёгкой неловкостью в движениях, когда она нервничала. Но прошло полтора года. Теперь ей двадцать. Она уже не девочка, но для него всё та же Авелина, которую он мысленно оберегал все эти месяцы.       Баки не знает, как она изменилась. Следовательно, он волнуется. Сильнее, чем хотелось бы признавать самому себе. Он вдруг боится, что она посмотрит на него и не узнает того Баки, которого любила раньше. Он стал другим: плечи шире, руки крепче, взгляд строже. В лагере его учили быть солдатом и быть сержантом, а не тем беспечным парнем, который шутил и мог засмеяться в любой момент.       Он сжимает букет. Белые лилии. Он выбрал их не случайно. Лилии пахнут, как дом, в котором тебе рады. Это почти по-детски честно.       В католической традиции лилии — символ чистоты, верности и надежды. По крайне мере, так, — сказала старушка за прилавком. Баки не слишком религиозен, но для него этот смысл важен. Он выбрал их именно потому, что хотел, чтобы она знала: за два года его чувства к ней не изменились.       Хотя, конечно, после её рождественского подарка он почти уверен, что она утвердила на него свои права. Баки, иногда и забывает, какой ревнивой и наглой она была в детстве. Но всё же Барнс хочет ей показать, что он всё тот же парень, который всегда был рядом, который всегда выберет её. И глядя на выбор цветов — такой же глупый.       Внутри всё кипит от предвкушения. Он сжимает букет в руке, пока пальцы не ноют. Баки останавливается у лестницы, ведущей с парковки, и опирается плечом о нагревшийся плиточный камень фасада. Ветер треплет подол шинели. Его лицо расслаблено, но взгляд сосредоточен. Сердце грохочет в груди, не давая дышать ровно.       Нервничает так, будто ему снова семнадцать.       Он специально встаёт так, чтобы лестница, ведущая с парковки, была прямо перед ним. Он хочет увидеть Авелину первым. Баки ждёт. Смотрит вниз, в щель между плитками, потом в сторону, туда, где сквозь деревья угадывается отражение в стекле ресторана.       И тогда он слышит шаги. Лёгкое постукивание каблуков. Смех. Мужской, наверное, принадлежит Говарду. Ещё один голос принадлежит уже Долорес. И ещё голос. Тонкий, чуть вибрирующий в груди. Голос, которого Баки боялся не узнать. Но узнаёт сразу.       Он поднимает глаза.       Баки едва не захлёбывается вдохом. Она прекрасная. Он крепче сжимает букет, чуть дрогнув рукой.       Авелина в белом платье. Ткань мягко блестит в свете заходящего солнца, едва касается колен, украшена тонкими кружевами по краям. Оно чуть свободное, рюшечное и от этого кажется ещё более нежным.       Её волосы стали длинными, они слегка завиты и аккуратно собраны сбоку заколкой, а на запястье тонкий браслет, который Баки раньше не видел. У неё губы накрашены чуть ярче, чем он помнит, как она любила. Авелина выглядит взрослой, уверенной, женственной. И хотя для него, с одной стороны, она такая же юная, с другой — он влюбляется сильнее в ту, какой она стала.       Авелина идёт между двумя фигурами, слегка склонив голову, что-то говорит Говарду. И в её смехе лёгкость, которую Баки не слышал слишком долго. Её смех Баки узнаёт раньше, чем взгляд.       Баки внезапно чувствует, как всё внутри уходит вниз. Там, под рёбрами закручивается острое, сладкое волнение. Его взгляд цепляется за каждый её шаг, за изгибы, за то, как Авелина откидывает волосы. Его дыхание сбивается, когда она поворачивает голову к нему.       Их взгляды сталкиваются.       На мгновение мир сжимается до одной линии — её глаз и его. Всё остальное — шум улицы, голоса, даже весенний ветер тонет в этой невинной паузе. Баки видит, как в её взгляде переплетаются узнавание и неверие.       Авелина замирает.       Для неё этот день тянулся дольше других. В последнее время она стала так часто стоять у окна, что стекло стало почти зеркалом — отражало её тоскующие глаза, но не давало ответа, кого именно она ждёт. Сегодня сердце бьётся быстрее, но разум напоминает: надежда — опасная привычка. Когда она видит знакомый силуэт, стоящий внизу лестницы, тело само подаётся вперёд, прежде чем она успевает запретить себе эту глупость. Внутри всё сжимается: если это Баки, то как его встретить? Если это не Баки — как продолжить стоять?       Несколько секунд она просто смотрит. Её губы приоткрываются, глаза расширяются. Он видит, как дрожат её пальцы, как Авелина глотает комок в горле. Она будто забывает, как дышать. Он видит, как её грудь едва поднимается. Как губы приоткрываются. Как в глазах отражается недоверие. А где-то в глубине восторг.       Баки делает шаг навстречу. А потом движение. Рывок вперёд. Авелина срывается с места, как будто все правила приличия, время, расстояние больше не имеют значения.       Для неё Баки всегда был первым. Первая влюблённость. Тайная, затаённая, долгие годы хранимая между страниц дневника. Он — тот, о ком она мечтала ночами, боясь признаться даже самой себе. Он — тот, к кому она тянулась детской рукой, а потом прятала взгляд, когда становилась старше. И теперь Баки стоит здесь. В форме сержанта. С букетом. И всё внутри неё сжимается, разжимается, бьётся, как крылья птицы в клетке.       Авелина бросается к нему вниз по лестнице так быстро, что Говард что-то удивлённо произносит ей вслед. Но она его уже не слышит. Платье подскакивает от движения, каблуки громко стучат по каменным ступеням. Она не спускается аккуратно, она буквально летит, перескакивая через две-три ступеньки, перепрыгивая, цепляясь рукой за перила, чтобы не упасть. Баки на секунду пугается, что она может оступиться, но уже через миг он сам делает несколько быстрых шагов вперёд, готовый поймать её.       Авелина влетает прямо в его объятия, почти с силой ударяется в него, но Баки почти не чувствует этого. Он хватает её за талию, прижимая к себе и кружит, чтобы не пошаться.       Его руки, что привыкли держать винтовку, теперь держат цветы. Его руки уже не такие, как Авелина помнит. Шире, крепче, тяжелее,. И от этого объятия у Авелины перехватывает дыхание.       Баки держит её так, что в груди вмиг становится тесно, а внутри всё обрывается. Сердце бьётся быстро и отчаянно, в ушах стоит глухой стук крови. Её щёка касается его плеча, и она впервые по-настоящему чувствует тепло его тела. Не случайное, а выстраданное, нужное. Запах его кожи, смешанный с чем-то острым и мужским, заставляет её тихо выдохнуть, будто она боялась, что забудет этот запах.       Баки, удерживая букет в левой руке, поджимает его к пояснице Роджерс, а правой обнимает её полностью. Запах Авелины бьёт ему в голову. Лёгкий, тёплый, смешанный с ароматом её духов и весеннего ветра. Это приятно.       Авелина прижимается лбом к его плечу, щекой к его воротнику, зарываясь лицом в ткань формы. Сильнее, ближе, будто хочет раствориться в нём. Её руки обвивают Баки сильнее, крепче, с неуверенной жадностью, как будто боится, что не успеет, не удержит.       А Баки только крепче жмёт её в себя, чувствуя, как всё внутри у него опадает, как напряжение всех этих месяцев срывается дыханием.       — Ты вернулся… — выдыхает Авелина сиплым голосом.       Всё, что она сдерживала в себе столько времени — одиночество, бесконечное ожидание, тоску. Сейчас уходит. Но не от горя. От облегчения. От любви. От того, что можна, наконец, дышать полной грудью, потому что, когда он был далеко, дышать не хотелось.       Авелина не хочет отпускать. Не может. Они стоят так близко, что она слышит его дыхание. Оно чуть неровное, почти такое же, как её собственное.       Авелина медленно поднимает голову и смотрит на него. Она не верит до конца, что Баки настоящий. Полотора года она представляла эту встречу, но никогда не думала, что сердце будет так сильно изнывать, что дыхание станет таким коротким. Он стоит прямо перед ней в своей форме в этом строгом мундире и всё равно остаётся тем самым Баки которого она помнит.       Авелина проводит взглядом по его лицу, не стесняясь. Она будто заново изучает его скулы, сильную линию челюсти, полные губы. Его волосы чуть короче, чем раньше, а в уголке губ затаилась осторожная улыбка, та, которую он всегда дарил ей, когда извинялся.       Баки смотрит на неё так, словно всё вокруг перестало существовать. Его пальцы чуть крепче сжимаются на её талии, и Авелина ощущает это даже сквозь ткань платья. Это прикосновение не грубое, наоборот, бережное, но в нём есть какая-то острая потребность.       Авелина смеётся. Сначала тихо, как будто не верит, что может смеяться в этот момент, а потом громче, звонче, искренне. Она отстраняется ровно на секунду, чтобы посмотреть на него, но Баки, не выдержав, поднимает её, буквально приподнимает над землёй, легко, как будто она ничего не весит. Он снова прокручивает её вокруг своей оси, чувствуя, как её волосы слегка касаются его лица.       — Баки… — голос Авелины дрожит, но она улыбается так широко, что он не может отвести взгляд. — Ты правда… это правда ты…       — Я. — подтверждает с уверенным кивком и счастливой улыбкой Баки, глядя на неё сверху вниз. Склоняясь к ней.       — Ты изменился, — шепчет Авелина. В её улыбке есть лёгкая грусть, почти трогательная. Как будто она жалеет, что ему пришлось это сделать.       — Разве что немного, — с чуть лукавой усмешкой соглашается Баки, чуть склоняя голову на бок.       Авелина опускает взгляд, но голову оставляет поднятой к нему. Она медленно наклоняется ближе. Прижимается щекой к его груди. Её пальцы сжимаются на его воротнике, и она чувствует, как её собственные плечи дрожат.       Баки замирает, но только на секунду, а потом осторожно обнимает. По другому, не так как до этого. А мирно, словно соглашаясь с тем, что вернулся домой. Авелина прикрывает веки. Полтора года — это было долго. Слишком долго для того, чтобы вот так стоять и дышать рядом.       — Я не думала… Я не знала, что ты вернёшься так скоро, — тихо признаётся она. Радость бережная и настоящая, что Баки едва не смеётся от счастья.       — Я и сам не знал, что смогу приехать, — чуть качая Авелину в объятьях, оправдывается Баки. Не задумываясь его губы чуть касаются её макушки. — Но я слишком скучал, чтобы не приехать хоть на один вечер. Я должен был увидеть тебя. Да? — чуть игриво и нахально хрипло спрашивает Барнс.       Авелина поднимает голову. Их лица теперь разделяют всего несколько дюймов. Она смотрит на него прямо, и Баки видит, как её глаза блестят не от слёз, а от этого странного острого счастья, которое почти больно.       Она осторожно касается его лица. Ладонью скользит по его щеке, скуле, и Баки замирает, словно это первое прикосновение за всю его жизнь. Авелина изучает его внимательно, медленно, не стесняясь. Она проводит пальцами по прибавившимся тонким морщинкам у его глаз, чуть нахмурив брови.       — Ты постарел. — изрекает она, немного насмехаясь.       — Я?! — возмущается Баки. Но его улыбка выходит немного тоскующей.       Барнс слегка отстраняется. Он ловит взгляд Авелины, и она уже не отводит глаз.       Баки теперь другой. Это не преувеличение и не фигура речи. Он действительно изменился. Он стал выше, возможно, только на пару сантиметров, но Авелине, стоящей рядом с ним, это особенно заметно. А ещё шире. Плечи больше, руки крепче.       В лагере всё строилось вокруг выносливости и силы. Даже будучи в боксе, Баки никогда не был в такой форме. В его спине нет расслабленности, в походке ни капли случайности. Он стоит как военный. Прямо. Словно внутренняя дисциплина держит его даже здесь, в мирном городе, под закатом, на Манхэттене.       Лицо у него тоже изменилось. Пропала мягкость. Скулы стали резче, подбородок выразительнее, с небольшой ямкой. Взгляд спокойный, но твёрдый. Юношеская наивность исчезла. Она чувствует это. Более того, она знала, что он изменится. Но знать и видеть — разные вещи.       Он стал тем мужчиной, которого она и представляла, лежа в постели по вечерам. Тем, кого она выстраивала в воображении, пытаясь вспомнить его голос. Баки больше не мальчик, которого она знала. Но любить его меньше от этого она не будет.       Авелина не делает ни шага назад. Она не отстраняется, наоборот, чуть-чуть приближается. Ненавязчиво, мягко. Как человек, который больше не хочет терять ни минуты. Её плечи касаются его груди.       — Ты… ты действительно изменился, — её ладонь скользит к его губам, еле касаясь подушечками пальцев. — Но… ты всё ещё мой Баки. — Авелина почти насмехается, толкаясь вперёд, глубже в его объятья. А Барнс ловит себя на том, что и не думал, что она будет такой ищущий ласки.       Он улыбается чуть озорно и торжествующе:       — Всегда твой.       Руки всё ещё дрожат от того. Барнс нервничает, что если будет слишком долго молчать, это станет заметно. Баки опускает взгляд в сторону. Лилии. Он совсем забыл о ним. Ловко прокрутив букет в ладони, он выносит его вперёд, подавая аккуратно. Он не хочет повредить ни одного лепестка.       — Это тебе, куколка, — говорит Баки немного липко.       Авелина сразу озадачено поднимает взгляд.       — Куколка? — звучит не вопрос, а скорее реакция. Авелина слегка морщит брови, делает вид, что ей не нравится, но не получается.       В её голубых глазах загорается блеск, а на щеках появляется лёгкий румянец. Она поникает к букету, не желая переставать обнимать Баки. Осторожно, почти церемонно. Отнимает лишь одну руку. У неё тонкие пальцы, и на фоне руки Барнса. Хрупкие. Ему это нравится.       — Ты никогда не называл меня так, Баки. — не громко замечает Авелина, чуть касаясь лепестков лилий подушечками пальцев.       — Ты против? — с сомнительным удивлением вздёргивает бровь Барнс, чуть отстраняясь.       Авелина молчит. Но её лицо говорит за неё. Она не может сдержать лёгкую улыбку, хоть и прячет её в наклоне головы. Затем она встаёт на носочки и целует Баки в щеку, оставляя лёгкий слой помады.       А Баки обнимает её снова. Плотно. Он держит её так, как нельзя было держать раньше. До лагеря, до увольнительной, до того, как всё стало так ясно.       Его рука ложится ей на затылок, пальцы медленно скользят в её волосы. Он чувствует, как Авелина дышит — глубоко, ровно, но с лёгкой дрожью. И когда уже готовится притянуть её к себе, чтобы ворчливо пробормотать, что хочет настоящий поцелуй, как из ниоткуда возникает физиономия Говарда, пытающегося скрыть раздражение:       — Голубки, вы о нас не забыли?       А Баки внезапно понимает, что не просто недолюбливает Старка, он его ненавидит.       Говард врывается в пространство их маленькой вселенной, словно холодный ветер. Не то чтобы он специально, но точно нарочно. В его голосе слышится лёгкая усмешка, рассчитанная и аккуратно обтекаемая.       Авелина, всё ещё прижимая к груди букет лилий, медленно выпрямляется в объятиях Баки. Она отшучивается на лёгкое, почти беззлобное замечание Говарда тонким звонким смехом который Баки помнит до последнего оттенка.       Авелина отстраняется чуть медленнее, чем следует, как будто каждая секунда лишней разлуки теперь становится виновницей новой тревоги. Баки цепляется за неё последний раз, словно каждая минута за эти полтора года стоила ему жизни, и теперь, наконец, долг был выплачен — но он не собирался отдавать её обратно.       Он отпускает Авелину неохотно. Его пальцы проводят по её талии ещё раз, прежде чем он выпрямляется и протягивает руку Говарду.       — Джеймс Бьюкенен Барнс, — и из того, как Баки сжимает ладонь, видно, что в нём есть дисциплина и напряжение лагерной выправки. Хотя ему и хочется послать Старка к чёрту.       — Говард Старк, — кивает с немного прищуренным взглядом карих глаз. — Сержант Барнс.       — Авелина много о тебе рассказывала, — с лёгким хмыканьем, замечает Баки.       — Надеюсь, только хорошее, — с полуулыбкой, но настороженно отвечает Говард.       — В основном.       Рукопожатие кажется формальностью, но оба придают ему вес. В ладонях обоих чувствуется небольшая борьба за пространство.       Баки замечает Говарда в деталях: выпрямленная спина, лёгкая небрежность в воротнике, серьёзный блеск глаз. Одежда — идеально подобранный костюм, тонкая полоска шелка в кармане. В глазах Баки Старк кажется одновременно и близким другом Авелины, и угрозой, потому что у того есть то, что не отдали войне: деньги, влияние, возможность выбирать.       Говард отвечает со своей обычной лёгкостью, но взглядом который ищет место, где можно пристроить своё превосходство. При этом знают они друг о друге ровно столько, сколько рассказывала им друг о друге Авелина. Следовательно, каждый из них не совсем доволен появлением другого, но пытается быть дружелюбным.       Долорес, как будто разбавляя атмосферу, делает шаг вперёд и обнимает Баки. Он отвечает мягко, с настоящей теплотой — их дружба другая, без подтекста.       — Рада, что ты дома, Баки. — тихо говорит девушка, немного приподняв кончик губ. Она улыбается, но в улыбке чувствуется вычурность, которую ей вбили в детстве родители: поверхностное обаяние. В её взгляде прячется тень прежних унижений, но не сейчас. Яркая помада, платье с блеском, лёгкий аромат.       — Ты не представляешь, как я, — кивает с утешением Барнс. — Жаль, ненадолго, — с лёгким вздохом замечает он, чуть поджимая губы.       Но пока он отпускает объятья, замечает, как Говард небрежно, почти машинально кладёт ладонь на спину Авелины, чуть ниже лопаток, и наклоняется, что-то говоря ей. А она улыбается в ответ той самой короткой, неуловимой улыбкой, которую Баки не видел уже полтора года. У него внутри это щёлкает. Лёгкая морщина проступает у переносицы, но он ничего не говорит.       Говард, не теряя ни минуты, улыбается и по привычке хозяина делает предложение:       — Присоединяйся к нам, Барнс. Авелина, я уверен, будет рада. — слегка склонив голову в сторону девушки, молвит Старк.       — Конечно, — немного недоверчиво кивает Баки, переводя взгляд на Авелину: — Не хочу оставлять тебя ни на минуту.       Авелина немного прикусывает губу. К щекам приливает немного розового румянца. Она уже отвыкла от настойчивости Баки. А с его уверенностью в флирте она и вовсе мало знакома. Лишь со стороны. Но ей это нравится. Очень.       — Тогда пойдёмте внутрь, — с какой-то лёгкой завистью подгоняет Говард и легко подхватывает Авелину под локоть, не удерживая, а скорее направляя. Авелина даже не замечает этого. Для неё это привычно. Для Баки — нет.       Старк ведёт себя с Авелиной расслабленно, так, как может вести себя только человек, которому давно позволили быть рядом. Барнс решает промолчать.       Долорес, улавливая атмосферу, мягко настаивает:       — Тебе здесь понравится.       Авелина поправляет букет в руках, чтобы стебли не царапали ладонь. Она держит его чуть сбоку. Белые лилии колышутся от её дыхания.       Ресторан, вестибюль которого они видят прежде, чем проходят внутрь, вырастает из тротуара. Фасад с высокими окнами, позолоченными буквами над входом и тяжёлыми шторами создаёт ощущение театра, сцены, где всё подстроено для зрелищ. Белый камень, кремовые колонны, стеклянные витрины, в которых в сумерках отражается город. Вечерний Манхэттен шепчет о своей скоротечности.       На пороге швейцар. Неподвижный и безупречно выпрямленный. Взгляд его вежливый, но отстранённый, пока он не узнаёт Говарда. Тогда губы трогает лёгкая, почти дружеская улыбка:       — Добрый вечер, мистер Старк, — произносит он, распахивая перед компанией дверь.       Внутри ресторана низкий густой свет. Свечи на столиках, мягкие кресла и красное дерево. Стулья обшиты чёрным бархатом. Повсюду позолоченные зеркала, которые делают зал глубже. Длинные тяжёлые шторы приглушают шум с улицы. На фоне тихо льётся джаз: мягкий саксофон и ритм барабанов, будто специально отмеряющих такт разговорам.       Люди парами и небольшими группами. Большинство в вечерних платьях и костюмах. Есть и те, кто носит военные петлицы. Старики, сидящие в углу и спорящие о политике. Баки хмурится, глядя на это. А начальство говорило солдатам, что денег в стране мало…       В воздухе смесь запахов: тёплый аромат жареного мяса и трюфелей, кисловатая нота красного вина, пряного соуса, духа маринованной говядины. Сбоку доносится слабый аромат табака, будто соседний стол всё ещё читает газету с трубкой. Древесный тон старого дуба в мебели. Всё это создаёт впечатление уюта и достатка.       Официанты движутся почти бесшумно, словно актёры, у которых каждая сцена отрепетирована до мелочей. Одеты они безупречно: белые рубашки, чёрные бабочки, чистые фартуки.       Один из официантов возникает рядом почти из воздуха, с вежливой учтивостью, которую в этом месте называют нормой, но в её основе явно слышится почтение к имени Старк. Он устлан чистой белой салфеткой на плечо. Движется тихо, его голос ровный, чуть держит паузу, когда обращается к Говарду:       — Мистер Старк, рады снова видеть вас. — в его тоне слышится признание постоянного клиента. — Ваши друзья, — кивает он при виде Авелины и Долорес, а затем немного озадачено смотрит на Барнса.       К Баки он обращается сначала оценивающе, чуть настороженно, потому что форма — это сейчас знак принадлежности.       — Джонни, — обращается Старк к официанту без формальностей. — Это сержант Барнс. Близкий друг мисс Роджерс.       — Ох! — удивлённо охает официант с тем особым тоном. — Должен признаться, я удивлён, мадам. — обращается он уже к Авелине.       Говорит вежливо, но Баки чувствует в этом тоне оттенок злосчастного любопытства, которое едва удерживается в рамках приличия:        — Должен признать, я был уверен, что вы и месье Старк… ну, как это сказать… — Джон слегка пожимает плечами и позволяет себе почти незаметную улыбку. — Часто бываете здесь вместе.       На мгновение застывает такая пустая тишина, что Авелине кажется, она давится воздухом.       — Вы ошиблись, — отрезает Баки чуть резче, чем собирался. Голос звучит с сухой металлической нотой, и он сразу же видит, как Авелина слегка напрягается рядом. Чувствует вину, но раздражение сильнее.       Официант, заметив перемену в атмосфере, чуть склоняет голову, словно признавая свою оплошность, и быстро переводит разговор, глядя на Старка:       — Какое место пожелаете?       — Лучшее, — с размахом усмехается Говард.       — Конечно, месье. — тут же соглашается официант и взмахивает рукой, приглашая идти за ним.       Джонни двигается вперёд, не оборачиваясь слишком часто. Он знает, что за ним идут люди, которые привыкли, что им не указывают дорогу, а только открывают двери.       Говард идёт чуть сбоку от Авелины, не касаясь её открыто, но удерживая дистанцию так, чтобы можно было легко перехватить внимание в любой момент. Баки чувствует это и молчит. Но он аккуратно касается её ладони. Едва сдвигает руку, касаясь её мизинца. Почти ничего, просто кожа к коже. Авелина старается не менять выражение лица, но плечи едва заметно вздрагивают.       В голове не остаётся ни одной фразы из разговора вокруг — есть только это лёгкое, но уверенное прикосновение. Пальцы сами ищут его, чуть двигаясь, чтобы зацепиться за ладонь. Авелина, сделав короткий вдох, позволяет их пальцам сцепиться так, что разгибать их нет смысла. Баки тут же делает вдох полной грудью и расправляет плечи.       А Долорес, наблюдая за этим, лишь с улыбкой качает головой, думая о том, какие они двое глупые и влюблённые. Она делает это до того, как грудь опаляет тоска, которую она тут же отбрасывает.       Официант проводит их в другой зал, стоящий в полумраке, подсвеченный только лампами с тканевыми абажурами, свет которых рассеивался мягко, не обнажая лишнего. Столы покрыты тяжелыми белыми скатертями, у каждого по две свечи в низких серебряных подсвечниках. На стеклянных тарелках ровно сложены салфетки.       Пианист в дальнем углу перебирает что-то медленное, не броское, но с лёгкой ноткой грусти. Шум зала ровный, негромкие голоса, звон посуды, редкий смех. Всё это создавалось для того, чтобы человек, войдя, чувствовал себя частью чего-то дорогого и закрытого. И Баки слишком хорошо знает, что в таких местах для него и Авелины нет ничего по-настоящему родного. Вот только у неё с лица не сходит мягкая улыбка.       Почему она чувствует себя здесь в порядке? А он нет?..       Когда они подходят к столу у окна, достаточно просторному для четверых, с длинным диваном с одной стороны и двумя креслами напротив. Официант бросает взгляд на букет и вежливо интересуется, не принести ли вазу. Авелина кивает, и он уносит цветы на мгновение. А через пару минут возвращает лилии в высокой вазе с водой.       Авелина сразу тянется занять место на диване, а Баки, конечно, садится рядом, не отпуская её ладонь. Теперь ощущать Авелину рядом невыносимо приятно.       Баки сидит чуть напряжённее, чем хотел бы. Локти ближе к корпусу, взгляд чаще уходит по сторонам. Здесь всё… слишком. Ему не хватает привычной уличной суеты, шумных разговоров, запахов.       Авелина после короткой паузы пристраивается к Баки немного ближе, и их руки неизбежно находят друг друга под столом. Пальцы Баки двигаются медленно, как будто проверяют, не отдёрнет ли она руку. Но Авелина лишь чуть сильнее переплетает их. Кожа у неё тёплая, а ногти слегка касаются его костяшек. Их разговор короткий и состоящий из взглядов: «Как ты?» и лёгкой утешающей улыбки. Они растерянно улыбаются. Потому что полтора года — это не просто.       Им подносят меню. Папки тонкие, пахнущие кожей и пробкой. На первой странице изображение бренда заведения. Долорес весело, но немного с издёвкой замечает, что здесь всегда лучше слушать совет Старка. Говард улыбается, принимает на себя роль знающего и слегка манерно предлагает:       — Тут утка лучше, чем в Париже. — он вскидывает взгляд на Барнса. — Если не пробовал, советую.       Баки бросает на него взгляд поверх края карты блюд, не поднимая головы. Уголок губ чуть дёргается:       — Ты, значит, в Париже тоже бывал?       — Ну, — Говард откидывается в кресле, положив руку на спинку соседнего стула. — Приходлось.       Слова сказаны с легкой насмешкой. Баки улавливает это и сжимает пальцы Авелины под столом чуть крепче, чем собирался. А она отвечает иным, немного дёргает рукой, словно требуя, чтобы он отпустил. Вот только Баки вместо этого шире раскинув ноги, дёргает её ладонь на себя, кладя себе на бедро. Указывая на то, что отпускать не собирается. Авелина от этого жеста пуще краснеет, сводит коленки.       Они не замечают, как Долорес, глядя на них слегка опрометчиво и удивлённо вскидывает брови, поджимает губы и опускает взгляд обратно в меню. Усмехается.       Разговор начинает снова течь. Сначала натянуто, вежливо, затем теплее. Они перекидываются шутками. Говард уверенно советует блюда. Долорес дополняет, вспоминая вкусы, которые ей привили с детства. Но внимание Баки в другом месте: в том, как Авелина упорно смотрит на меню, а почувствовав его настырный взгляд, прикусывает губу. Это ему нравится. Поднимает настроение и снимает раздражение.       У Авелины мысли бегут по нитям: полтора года — слишком много. Они тянутся, словно шрам. И сейчас, когда Баки рядом, всё кажется таким ощутимым, что почти с натяжкой и это щимит. Она не скрывает удовольствия от того, как он сидит рядом. При каждом его взгляде внутри неё что-то растягивается, тянется, скручивается и будто расправляется.       Официант возвращается бесшумно:       — Я могу помочь с выбором, мистер Старк, — предлагает официант, это особая рекомендация.       — Знаю, Джонни, — кивает Говард. — Но давай дадим нашим гостям выбрать.       — Я буду пасту с трюфелями, — делает заказ Долорес, мягко отодвигая своё меню и глядя на Авелину.       — Мне, пожалуй, просто стейк, — Говард. — И к нему бутылку бургундского. — он чуть наклонился вперёд.       Джонни хвалится тем, что месье Старк всегда знает, как выбрать вино.       — Лина, ты будешь лосося, как в прошлый раз? — Говард произносит это почти буднично. Но у Баки внутри что-то скручивается. В груди появляется тяжесть. Не вспышка злости, а тихое, упорное чувство, от которого хочется перехватить внимание Авелины обратно.       Баки снова понуряет взгляд в меню. Но замечает, как Говард чуть наклонившись ближе к Авелине, что-то тихо шепчет ей, а она улыбнулась. Улыбка выходит не той, что она дарит всем, а чуть более уступчивой.       — Что он тебе сказал? — не сумев скрыть недовольства и грубости спрашивает Баки, не отрываясь от меню, не сумев промолчать и на этот раз.       — Просто… шутка, — растеряно ответила Авелина чуть обернувшись к Барнсу, но в голосе мелькает лёгкая неловкость.       Ревность тугая. Баки отпускает ладонь Авелины и сдвигает руку по её бедру. Опускается чуть ниже, на её колено. Большой палец медленно скользит по ткани платья, рисует какой-то замысловатый рисунок. Авелина не смотрит на Барнса, но, облизнув пересохшие губы, пересаживается удобнее и сдвигает колени немного ближе к его бедру. Ей нравится, когда Баки её касается, и нравится касаться Баки.       Баки заказал себе жареную утку, а Авелина, чуть помедлив, — лосося.       — Так, значит, вы тут часто бываете? — оборвав паузу, озадачено протягивает Барнс, глядя не на Авелину, а на Говарда.       — Иногда, — отвечает тот спокойно, играя ножом о край тарелки. — Хорошее место. И… — он податливо переводит взгляд на Авелину, — хорошая компания.       — Замечательно, — кивает Баки, перехватывает колено Авелины плотнее, за что заслуживает её озадаченный взгляд искоса.       — Так для чего мы собрались, — немного неуверенно начинает Долорес. Остальные оборачиваются к ней. — Обсудим поездку в Европу сейчас или позже?       — Нет, нет, — мотает головой Авелина, не желая смущать остальных, выпрямляясь. — Давайте сейчас.       — О какой поездке идёт речь? — интересуется Баки, делая вид, что Стив не упоминал Европу.       — Наше начальство хочет перевести нас ближе к фронту, на одну из военных Баз, — тихо признаётся Авелина, немного нервничая. Им, конечно, запрещено упоминать какие-либо подробности. — Там ничего опасного. Просто сейчас будет удобнее работать, в связи с… — она поджимает губы, качнув головой.       — А я полечу вместе с ними, — подаёт голос Долорес, видя, как Баки хмурится сильнее. Ему эта затея не нравиться. Не для того он готовится защищать свой дом, чтобы Авелина перебиралась ближе к линии фронта. — В госпиталях не хватает рук, хочу там помочь.       — Так мне будет немного легче, — чуть склонив голову, признаёт Авелина, но тут же добавляет обращаясь к Долорес: — Но если ты всё-таки передумаешь, то я буду в порядке. Не хочу подвергать тебя опасности. — она почёсывает свободной рукой плечо, закрывает грудную клетку, когда момент становится уязвимым.       — А себя? — тут же спрашивает Баки, угрюмо сведя брови. Его взгляд становится тяжёлым, когда он смотрит в упор на Авелину. — Ты же сказала, это не опасно.       — Мы планируем вылетать только через несколько недель, может даже месяцев, — лепечет Говард. — Когда всё немного утихнет. — объясняет. — И это будет Англия, так что…       — Англия? — удивлённо вторит Барнс.       — Все полки перед распределением отправляют туда, потому что там сейчас безопаснее. Бывают редкие обстрелы, но… — восприняв реплику Барнса неправильно, продолжает рассказывать Говард, пока Баки его резко не прерывает:       — Я получил назначение в 107-й. На рассвете отбываю в Англию, — последнее он говорит немного громче. За столом умолкают все. И только пианист в углу продолжает играть, но уже не так важно.       Авелина выдыхает тихое:       — Постой, так скоро? Уже завтра?       — Возможно мы успеем увидеться ещё раз? — спрашивает Долорес воодушевлённо. Но её реплика остаётся без ответа. Говард хмыкает, приподнимает немного недовольно бровь:       — Быстро ты.       Баки сразу подаётся вперёд:       — Это ещё что значит? — озадачено.       — Баки? — растерянно зовёт Авелина, сразу заметив его резкую перемену в голосе. То, как он напрягся.       — Какого чёрта, Старк?! Что ты хотел сказать? Говори! — кривится Баки и наседает вперёд.       — Ничего. — в тоне голоса Говарда усмешка, которая кажется неуместной. — Просто ничего, сержант Барнс. — утверждает он, пожимая плечами кинув взгляд в сторону, закатывает глаза.       Баки поражённо замирает, смотрит не отрывая глаз на Старка, ладони чуть подрагивает на краю стола. Казалось бы, мелочь, но пальцы сами сжимаются в кулак, костяшки становятся белыми.       Несколько секунд никто не говорит. Звук приборов за соседним столом кажется громче, чем должен быть. Баки слышит, как кто-то за его спиной тихо смеётся, и этот чужой смех будто толкает его к ответу:       — Ладно. Ты и так был постоянно с ней.       — К чему это? — недовольствует Авелина.       Баки чуть откидывается в кресле, скользит взглядом по идеально сидящему костюму Говарда, по его отполированным до блеска запонкам, по стеклу бокала в его руке. Его лениво-расслабленная поза раздражает Баки сильнее, чем он готов признать. Не потому, что таит в себе угрозу, а потому, что в ней есть что-то… не то.       Старк задумчиво делает глоток вина. В глазах тот холодный прищур, что появляется у мужчины, когда он оценивает из ревности:       — Я не понимаю, — начинает он придирчиво, — Почему ты реагируешь так, словно я враг. — он чуть качает головой и указывает на Авелину: — Ты ревнуешь? — спрашивает, а уголок губ ползёт вверх. — Но я был рядом с Авелиной только потому, что тебя не было.       — Не говори так, будто я сбежал! — Баки звучит чуть тише, чем он рассчитывал, но именно из-за этого более остро. — У меня не было выбора.       Говард медленно ставит бокал на стол, звук стекла о дерево глухой и чуть нарочитый.       — Я говорю так, как оно есть. Ты отсутствовал. Прости, если это ранит твое достоинство, — Говард сжимает губы и уточняет, двигая стул ближе к столу. — Но мне не кажется правильным устраивать из-за этого сцену.       Баки почти передёргивает. Слова Говарда впиваются в него медленно, словно гвоздь, вкручивающийся под кожу. Его пальцы едва заметно стискивают край стола, а дыхание становится прерывистым, резким.       Мысли идут потоком: Старк. Вечно рядом. Потому что мог. Потому что никто не послал его на фронт, не выдернул из дома, не заставил ночевать окопах, не заставил стараться быть лучшим для того чтобы выжить, не выбросил как ненужную хлам. Ведь все солдаты такие. Баки ведь не пришлось выбирать.       И тогда он думает не о том, чтобы оправдаться, а о том, почему у него внутри горькая неудовлетворённость: не ревность чистой воды, а стук паники: — «А что если у меня нет того, что есть у него?»       Баки помнит, как в тот день, когда ему вручили повестку, бумага была прохладной и официальной, как он держал конверт и понял, что не выбирает. Поехать ему пришлось. Приехать, уйти — для него это был долг, который вырывает кусок жизни и оставляет шрам. А теперь, вернувшись всего на день, он хочет не планов и расписаний, он хочет её. Только Авелину. И он не согласен с тем, чтобы приходилось её делить с кем-то.       — Вы можете перестать? — Авелина строго смотрит на Говарда.       — У меня не было выбора. — повторяет Баки. Его голос становится жёстче. — Мне пришлось. Не всем везёт родиться в семье с достатком и хорошим образованием. Со связями и безопасностным местом в тылу. Не все могут позволить себе прятаться между гражданских.       Перед глазами картинки из прошлого: тёмные дворы, где пахнет гарью, работа с рассвета, чтобы дома было хоть что-то на столе, соседские мальчишки, которые шли на заводы в тринадцать, потому что иначе семья бы просто не выжила.       Голос срывается на глухой напряжённый тон. Звучит не просто как упрёк:       — Не всем дана привилегия выбирать.       Гостям за соседними столами, кажется, становится неуютно. Они заглядываются на спорящую компанию, с интересом пришёптываются, заметив в их числе Говарда Старка.       — И да, когда меня отправят в Европу, я буду в первых рядах защищать свой дом. Не сидеть в безопасности, где тепло, есть еда, сон, не думать о том, что какая-то новая выдумка принесёт мне славу. — последние звучит особенно зло. Горечь по поводу того, как разрабатывают оружие в лабораториях, славят инженеров, а не солдат, которые умирают.       — Некоторые, когда их призвали, даже не имели аттестата, потому что работали с детства, — продолжает Баки. — Чтобы их семьи не замёрзли и не сдохли с голода. Так что да, мне пришлось уйти, когда меня позвали.       Баки уже наклонился вперёд, упершись кулаком в край стола:       — А кем бы был ты? Без наследства? Без денег?       Говард перестаёт вертеть бокал.       — Осторожнее, — перебивает он, и теперь его улыбка исчезает. — Ты не знаешь, чем это мне досталось, — уголки губ едва заметно дрожат, будто он держит что-то за зубами. — Ты не знаешь, чего мне это стоило. Не знаешь, чего я лишился, прежде чем всё это получил. Что… потерял. И не тебе судить меня.       Авелина ощущает, как в груди поднимается тяжёлый ком, будто оба дорогих ей человека начинают тянуть её в разные стороны. Она смотрит на Долорес, ища поддержки, но та сама сидит, не зная, что сказать. Авелина боится, что любой из них воспримет её протест как предательство.       — Лишился? — Баки тихо усмехается. — Ты хоть раз голодал? Хоть раз думал, как протянуть до конца недели, когда в кармане пусто? Ни черта ты не знаешь.       — Баки, — слабо произносит Авелина, — ты не всё знаешь. — она бросает на него взгляд, извиняется, но дальше поворачивается к Говарду и добавляет мягче: — Он… правда, не в курсе всего.       Это ранит. Короткий, небрежный нож под рёбра. Авелина встаёт на его защиту. И Баки, хоть и знает, что это не вражда, а скорее попытка оправдывать друга, всё равно чувствует, как в груди что-то ёкает тугое, неприятное.       В голове, как назло, всплывают обрывки разговоров в лагере: «Много кого девушки ждут… Только дождаться у них мало у кого выходит». Парни говорили это с горечью, с циничными усмешками, с тем особым взглядом, когда человек уже сам перестал ждать кого-то. Баки резко, почти физически отмахивается от этих голосов. Не про неё. Не про Авелину.       Он в ней уверен. Но… факт остаётся фактом: они теперь с Говардом близки. Она провела с ним эти полтора года, смеялась с ним, делилась чем-то, чего Баки не слышал.       Авелина чуть поворачивается к Барнсу, будто хочет что-то сгладить, но не произносит. В её глазах немая просьба. А вот Говард, напротив, улыбку уже не прячет. Она сухая, без тепла. Его ладонь чуть двигается по столу, пальцы постукивают, отмеряя секунды до следующей фразы.       — Мы действительно из разных мест, Барнс, — произносит он тихо. — Но именно поэтому тебе стоило бы понимать: люди, которые приходят снизу, не всегда вражеский флаг разворачивают друг перед другом.       — Ты прав, Старк. — отрезает, уже зная, что сейчас будет груб. — Пока такие как я, сражаемся за жизни, такие как ты, только и можете говорить о том, как страдаете. Занимаетесь не пойми чем и ноете.       Авелина оборачивается на Баки с тем обессиленным изумлением, с которым смотрят на рушащийся фундамент собственных переживаний.       Она работает в лаборатории с Говардом дни и ночи ради того, чтобы дать шанс спасти больше людей и прекратить войну. Хотя бы попытаться. Она давно не ощущает себя в безопасности. Каждое утро в отчаянном страхе, что сегодня они снова проиграют, только этот бой идёт повсеместно.       — Я… — голос её дрожит от поражения. Она смотрит на Баки будто не узнаёт его, в глазах растерянность. — Я готова на всё, чтобы сохранить чужие жизни. Твою жизнь… А ты… ты сейчас говоришь, что это ничего не значит?! Что это бесполезно?! Что мы только и делаем, что ноем?!       Изнутри у неё всё падает: она привыкла видеть цену своей работы в спасённых судьбах, даже в малейшей задержке потерь по фронтовым сводкам. Когда препарат, ускоряющий регенерацию, в разработке которого ей помог доктор… Который она разработала самостоятельно — работает. А Баки будто перечёркивает всю её уверенность одним махом.       — Мы делаем всё, что можем, чтобы сохранить больше жизней. Чтобы вы… — она сглатывает, — чтобы ты вернулся живым. И ты сейчас говоришь, что это ничего не значит? Ты что, думаешь, я лгу?! Чем, по-твоему, я занимаюсь уже который год?!       Авелина секунду стихает, а затем смотрит в упор и спрашивает ещё более серьёзным тоном:       — Ты правда считаешь, что всё, что я делаю, бесполезно?       — Думаю, нам всем нужно выдохнуть, — Долорес, до этого расчесывающая на то, что спор сам себя исчерпает, решает подать голос и вернуть всем рассудок. И она впервые чувствует себя на месте Стива, когда все её игнорируют.       Баки опускает виновато глаза. Он не хотел задеть её. Он говорил про Говарда, про его образ, про то, что его славят, а не солдат. Но слова уже вышли, и теперь они стоят между ними.       — Я думаю… — начинает он, но голос садится. Он прочищает горло и произносит более твёрдо: — Я думаю, что там, на фронте, люди не видели ваших лабораторий. Они видели грязь, холод и смерть. Но их за это не будет помнить история.       — Авелин, оставь это. Ему не понять, — изрекает Старк.       — Говард! — восклицает Долорес, понимая к чему это всё ведёт. Как по-детски они себя ведут.       Баки стоит чуть позади, наблюдая за каждым её движением. Он видит, как Говард наклоняется к Авелине, что-то говорит ей на ухо, и сердце Баки сжимается в тугой, почти болезненный узел зависти. Ему не нужно спрашивать себя, откуда этот всплеск резкой требовательности. Он чувствует, как за полтора года в учебном лагере, среди чужих лиц и голосов, его собственные желания и слабости стали куда отчётливее и уверение. Там, где каждый день тянулся в строгой дисциплине и тяжелом одиночестве, почти каждую ночь он думал об одном: родные, семья, Авелина.       Он не привык бороться за любовь буквально. Раньше всё казалось простым: улыбка, короткое объятие, редкие ссоры и бесконечная череда совместных часов вместе. Там всё решалось без слов, каждый был рядом, потому что другого выбора не было. Но теперь, когда он возвращается к жизни, которая кажется подростково неповоротливой и чужой, каждая мелочь воспринимается иначе.       Первый подобный тычок Баки получил ещё от Итана Уолша, с которым Авелина водилось, когда ей было пятнадцать. Ревность тогда была другой, но и сейчас она такая же неуступчивая — Авелину делить ни с кем Баки не собирается. Поэтому он не может не реагировать на Говарда с удивительной даже для себя жесткостью.       Авелины теперь не только свободнее, но и как будто немного дальше от него. Её голос звучит мягко, когда она смеется, и Баки слышит в этом для себя угрозу: «Её жизнь шла своим чередом, пока меня не было.» Это осознание обжигает.       Он привык думать, что их дружба, связь, влюблённость — единственное, что нельзя потерять, что она будет ждать без колебаний, хранить для него своё сердце. Но теперь, когда реальность оказывается другой, внутри Баки начинает тлеть то, что раньше было чуждо: ревность, требовательность, желание прочно обозначить свои права. Хотя раньше то, что устоявшихся отношений у него с Авелиной не было, было не так важно. Теперь Барнс в полной мере осознаёт всю трагедию этого.       Появление Говарда обостряет тревогу. Старк был рядом с Авелиной последние месяцы. Баки об этом знает со слов Стива, Долорес, да и по её письмам. И если раньше поступки Баки были наивными, даже ребячество, то сейчас каждое его слово окрашивается тяжёлым оттенком взрослости и грубости.       Жесткие взгляды в адрес Говарда — не просто защитная реакция, а необходимость. Потому что за эти полтора года Баки научился: место под солнцем достаётся тем, кто готов за него бороться. А любовь, особенно такая — необозначенная чёткими границами, неясная и запутанная, за которой он ехал, имеет цену.       И если раньше ревность была моментом слабости, сейчас она становится принципом борьбы за территорию.       А за всем этим — мучительное размышление: если не хватит характера, если не хватит этой самой требовательности, то старые отношения так и останутся нигде. Баки старается быть близким, но ревность лезет из каждой раны, из каждого воспоминания об утерянном времени, которое ему никто не вернёт. Больше медлить нельзя. Более отступать он не желает.       — Осторожнее, — шипит Баки.       — Иначе что? — насмехается Говард. Завидует.       Баки уже не думает. Рука сама тянется, пальцы вцепляются в дорогой воротник рубашки Старка с такой силой, что ткань жалобно похрустывает в швах. Тот ударяется грудью, упирается руками в край стола. Вино расплескивается, как кровь из раны, оставляя тёмные пятна на белоснежной скатерти и на подоле платья Авелины.       Ваза с лилиями тоже падает, глухо ударяясь о пол. Стекло трескается, вода растекается, стебли сбиваются в сторону, несколько лепестков прилипают к мокрому паркету.       Баки замечает это краем глаза, но не отпускает воротник Старка. Авелина смотрит на упавшие цветы и будто на секунду теряет голос.       В зале мгновенно становится тише. Баки не слышит ничего, кроме собственного глухого, рваного дыхания. Стол проезжает вперёд, падают уже и тарелки. Рядом вскрикивает женщина, кто-то поражённо охает. Официант проходящий мимо отскакивает и с удивительной лёгкостью удерживает поднос.       Тени на стенах от дрожащих свечей теперь словно пляшут вокруг них двоих. Одного в идеально выглаженном костюме, второго в форме сержанта. Обида.       Сейчас страх подталкивает к ярости.       — Зачем устраивать сцену здесь? — сквозь зубы тихо, но так, что слышат ближайшие столы, шипит Говард, перехватив запястье Баки. — Выйдем, поговорим, как мужчины.       — Достаточно смелый, значит? — Баки едко, насмешливо приподнимает уголки губ, но крепче сжимает пальцы.       Гости оборачиваются. Шум зала глохнет. Пианист в углу перестаёт играть. Здесь не бар и не какая-то дешёвая забегаловка. Здесь не привыкли к разборкам и дракам. Разве что в словах и диалогах.       — Баки! — Авелина хватает его за предплечье, тянет. Для зрителя их жесты похожи на борьбу, но на самом деле он поддаётся сам, потому что хочет уйти.       Барнс через силу расслабляет хватку и выпрямляясь, отпускает Старка, но взглядом будто обещает, что разговор ещё не окончен. И следует за Авелиной тащущей его из ресторана, неся на себе полупустые взгляды зала. За их спинами шорох перешёптываний.       Её ладонь в его руке горячая, чуть влажная от напряжения. Она ведёт его сквозь шум, и каждый раз, когда он слегка сжимает её пальцы, по спине пробегает дрожь. Ей кажется, что они идут слишком медленно, что нужно быстрее, пока не потерялась эта связь. Он наклоняется ближе, и даже сквозь общий гул Авелина чувствует его дыхание где-то у виска. Это слишком близко, но сейчас именно то, что нужно. Но она его оттолкнёт.       Официант выглядывает на них в дверях. А за столом Долорес тихо опускает Говарда на место, когда тот подрывается с утверждением:       — Нужно оставить их.       — Они сами разберутся, — как-то тяжело отвечает Долорес, покачивая головой. Наблюдая за двумя фигурами через окно. В её голосе нет осуждения, есть привычка.       Говард громко вздыхает, поправляя воротник, смотрит на них сквозь стекло, и в его взгляде мелькает несколько вещей одновременно: раздражение, сожаление и то странное, тяжёлое понимание, что каждый из них платит цену за своё место. Он спрашивает Долорес тихо, почти не поднимая голоса:       — Они всегда так? — и она отвечает без улыбки:       — Часто. С детства.       Это не объяснение любви и не оправдание. Это признание того, что между ними давний узор — борьба за внимание, за пространство, за право быть первым.       На улице холод, резкий и режущий, который мгновенно возвращает к себе реальность: воздух хрустит в лёгких, свет, сочащийся из окон ресторана, рисует блики на асфальте. Авелина выдыхает, и в этом пустые ночи и работа до изнеможения. Но когда она смотрит на Баки, она видит не просто злость: видит человека, которого ждала. За которым так скучала…       Но гнев на него всё равно не уходит. Авелина слышит, как он идёт сзади слишком быстро, будто боится, что она сейчас возьмёт и убежит от него.       — Какого чёрта, Баки?! — Авелина оборачивается. Голос у неё взлетает выше, чем она хотела. И тут же жалеет, что прозвучала почти по-детски, ведь ей так не хотелось ругаться в первую же встречу после разлуки. Но внутри всё почему-то скомкано и натянуто.       — Ты теперь защищаешь его? Он прав? Прав, что я тебя бросил?! Скажи мне, что он прав — скажи, что я был не нужен! — голос Баки ломается на «нужен», и в нём слышится вся та усталость, которая растёт не только от жалости, она растёт из страха остаться на обочине. Ему кажется, что полтора года — это слово, которое должно звенеть, как закон: «Я вернулся, и я требую места».       — Я…       Он отступает на полшага. Почему он так реагирует? Потому что когда ты один ты учишься искать ориентиры и её образ, как образ дома, был его тем, что стремило его желание вернуться. Вот только теперь его снова куда-то отправляют. Куда-то в ещё более опасное место. Куда-то, откуда он уже на самом деле может не вернуться.       Баки имеет право злиться.       — Почему ты тогда промолчала? — уже чуть тише и более хрипло. И в вопросе стыда и обиды больше, чем обвинения. И проблема не в том, где стоит Баки, а где Говард. И не в том, что когда Старк заявлял, что всё это время он был рядом с Авелиной, а Барнс — нет. А в том, что Авелина промолчала. Она не опровергла, не стала спорить и даже просто не попросила тишины.

Она промолчала.

      Авелина молчит и сейчас. А смотрит так растеряно, что Баки на секунду не понимает, стоит ему извиняться или продолжать злиться.       — Я думал, ты ждала.       Тоска в нём не буря, а тихая, вязкая вода, затопившая все внутренние комнаты. Он живёт с ней, как с вечным шумом за стеной, который перестаёшь слышать, пока кто-то не напомнит. Каждый раз, когда он смотрит на Авелину, в груди возникает это чувство — смесь радости, что она здесь, и боли, что она не совсем с ним. Что привыкла когда он далеко.       Авелина делает шаг назад, опускает взгляд искоса вниз, хмурится.       — Я ждала. — утверждает она почти оскорблённо.       — Ты не понимаешь? — допытывает Баки скорее встревоженный, чем злой. — Я не хочу делить тебя с кем-то. Не хочу делиться тобой.       Ревность не излишняя прихоть.       — Почему ты думаешь, что имеешь на это право? — шепчет Авелина. А Баки поражённо силится что-то сказать, но нужных слов не находит. — Я думала, что сама выбираю. И что ты давно понял, что я никогда даже не задумывалась о том, чтобы любить кого-то другого. Разве этого недостаточно?       Внутри у Авелины смесь уныния и гнева.       — Я… — она сбивается и снова вскидывает взгляд на Баки. На серьёзного, мятущегося Баки, которого любила с одиннадцати лет. — Я скучала. Я ждала. И я уже два года пытаюсь сделать хоть что-то, что поможет солдатам на фронте. А сегодня просто взял и всё это обесценил. И из-за чего? Ревности? Ты мне не доверяешь? Чем я это заслужила?       А Баки, к собственному удивлению, ловит себя на том, что её крик и эта злость возвращают его в то самое прошлое, где они могли ругаться до хрипоты, спорить на каждом углу, но это было… вкусно. Это было домом.       — Я не узнаю тебя! — бросает, вскидывая руки. — Где тот Баки, которого я ждала?! Где мой Баки?! Почему ты только вернулся и решил всё испортить?!       — Я верю тебе! — настаивает Барнс. — Я не хочу завтра уезжать! Не хочу в эту грёбаную Англию! Я хочу остаться! Я устал!.. Я хочу домой! Я доверяю тебе, но я не могу смотреть на то, как этот твой «друг» претендует на мой дом! — и он снова повторяет с упрямым надрывом: — Мой!       В этом есть голод по ней.       — Тогда!.. — Авелина сводит брови, метается.       И вот в самый тонкий момент, когда слова истощились и истерика сменяется нехваткой слов, Баки вдруг оказывается рядом в два шага и тянет Авелину к себе с требованием тишины.       Барнс резко склоняется к лицу Авелины, тянется к её распахнутым в удивлении губам, намереваясь поцеловать, словно этим можно закрыть ссору и оставить только дыхание. Губы уже почти на её губах, но Авелина внезапно вскидывает ладони и упирает их в грудь Баки. Толкает.       — Да что ж ты!.. — она отталкивает его ладонями, несильно, но решительно.       Брови Баки дёргаются в удивлении, и он, поднимая руки, делает шаг назад. Сдаётся.       — Мне всё это надоело! Я иду домой! — шипит она, сжав губы в тонкую линию и поворачиваясь к улице. Подол её платья вздрагивает у колен Барнса.       — Упертая… — усмехнулся Баки. И в этой усмешке узнавание. Как в зеркале. Его же упрямство, только на тонких, дрожащих от эмоций губах Авелины.       Баки остаётся, замирает на месте, сопровождая её взглядом. Чёрт возьми, как ему это нравится. Качнув головой, Барнс делает несколько шагов трусцой, догоняя Авелину, но не равняясь с ней, а идя ровно в шаге за её спиной, наблюдая, как она супится и ускоряется.       Авелину идёт впереди. Спина чуть напряжена, плечи прямые, будто сама себе она даёт команду: «не оборачиваться». Пальцы перебирают ткань платья, то сжимают, то расправляют. Авелина идёт быстро, будто сама пытается убежать от густого, вязкого остатка разговора, который ещё звенит в висках. Шаги быстрые, но без суеты, ровно настолько, чтобы не дать Баки догнать и заговорить первым.       Он идёт за ней. Тяжёлый и тёплый в своей форме, чуть хмурый, но с какой-то странной полуусмешкой на губах. Той самой, в которой всегда было больше наглости, чем Баки мог себе позволить.       Узкий тротуар блестит от вечерней влаги, фонари вытягивают их тени, и её каблуки ритмично, упрямо дробят шаги. Плечи чуть приподняты, подбородок высоко, губы сжаты тоньше, чем обычно.       Этот силуэт Баки узнаёт безошибочно.       Когда-то, много лет назад, когда ей было девять, и он видел её такой девчонкой, которой сказали, что пора домой. Она тоже шла впереди него и Стива, с тем же упрямым изгибом в спине, бурча себе что-то под нос. И теперь, спустя годы, Баки снова идёт позади, и снова знает: она в ярости. Только теперь она выросла, её шаги стали женственнее, бедра двигаются мягко, и злость эта уже не детская, а взрослая, с другой глубиной.       Баки держит дистанцию в несколько шагов, но знает: она знает, что он за ней. И в этом знании их старая, упрямая связь, та, что заставляла его идти за ней в детстве, даже если она убегала, злясь. Потому что во всё отслоённое время она всегда держалась рядом с ним и Стивом.       А теперь Баки видит, как ветер с реки цепляет подол её платья, как мягкие волны ткани обвивают колени и бёдра. Как ветер, скользя вдоль улицы, задевает её светлые волосы с мягким золотистым бликом в свете фонарей и один непослушный локон прилипает к её шее. Баки ловит себя на том, что хочет подойти и убрать его пальцами.       Они минуют первый перекрёсток, тот самый, где когда-то стояли втроём со Стивом, считая монетки, чтобы хватило на мороженое в ларьке. Тогда улицы были другими, шумнее, светлее, а теперь в них больше нет красок, больше теней.       А возможно, это всего лишь детское восприятие сменилось на взрослое, и яркие краски утихли. Ведь ни Баки, ни Авелина не помнят, чтобы качели в их детстве не были ржавыми, а денег всегда хватало на еду. Магазины, у которых они когда-то задерживались у витрин, теперь закрыты, а на месте старого кинотеатра висит плакат о наборе в армию.       Вокруг улицы, знакомые с детства, проплывают в боковом зрении, и каждый уголок отзываются воспоминанием. Здесь, в глубине двора, они когда-то играли в догонялки. Там, у церкви, Баки прощался с одной из девушек после свидания. Он старался не замечать, как Авелина на него смотрит.       Сейчас всё иначе. Они оба всё это видят, но молчат. Авелина уже привыкла, а Баки пришлось смириться.       Авелина не оборачивается, но знает, что он смотрит. Это раздражает. И это знание мешает идти ровно: в груди ощущение давления, в животе тёплый вязкий жар, который опускается ниже. От этого смущения пересыхает в горле, и она чуть глубже вдыхает прохладный воздух, но это не помогает. Она злится на себя за то, что реагирует так.       В ней щекочет раздражение и глухое желание обернуться, влепить Баки ещё пару «ласковых», напомнить, что она идёт домой одна, и он не обязан за ней тащиться. Но вместе с этим в груди стоит другая тёплая, липкая тревога. Чтобы он, не дай Бог, вдруг развернулся и ушёл. Потому что если Баки вдруг уйдёт, завтра она уже не увидит его. Завтра он уйдёт туда, откуда не всегда возвращаются вовремя. И она устала жить с этим.       Ветер усиливается на повороте к набережной, и Авелина чуть наклоняет голову вперёд, чтобы волосы не били в лицо. Баки ловит её профиль, освещённый косым светом, с лёгким упрямством в линии губ и ощущает, что внутри что-то тихо, но ощутимо сжимается. Он не может вспомнить, когда в последний раз видел её такой близкой и одновременно такой недосягаемой.       Авелина резко останавливается. Каблуки щёлкают по камню, и тихая дрожь проходит по её спине. Баки, приподняв брови, догоняет её в два шага, держа руки в карманах брюк. Перед ними раскидывается широкая лужа, вода в которой отливает рыжеватым, как закат. Дальше грязь, серая, вязкая, будто дышащая. А вокруг бордюры и строительные доски, по которым явно не пройти в её туфлях. Авелина чуть наклоняется в сторону, выискивая путь, но Баки даже не даёт ей время на раздумья.       В одно движение, быстро, как будто это было заранее решено Баки наклоняется и подхватывает её так внезапно, что Авелина не успевает ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только короткий сдавленный звук срывается с губ.       Его ладонь на талии, крепкая, теплая, и вторая рука под коленями, чуть прижимающая, так, что Авелина чувствует, как мышци его предплечья упруго работает под её весом. Его ладонь под её коленями горячая, почти жёсткая. Его пальцы крепко обхватывают её бедро.       — Баки! — она взвизгивает, ударив его кулаком в плечо, но смех, тёплый и чуть глухой, уже рвёт тишину. Её локоть упирается в его грудь, волосы щекочут ему шею.       У неё в животе мгновенно стягивает тугой узел. Баки смеётся низко грудным смехом, и от этой вибрации у Авелины идут по позвоночнику искры. Баки чуть подбрасывает её, перехватывая удобнее, и от этого движения её бедра рефлекторно смыкаются, колени прижимаются и бедра крепче сжимаются вокруг его ладони. Внизу жар. И Барнс, возможно, это чувствует.

Усмехается.

      — Держись, куколка, — предостерегает Баки, и, даже не обращая внимания на её протесты, начинает нести через лужу.       Он шагает вперёд, под его сапогом тихо хлюпает вода. Ветер налетает внезапно, дёргает подол её платья. Горло пересыхает. Авелина резко отводит взгляд. Она ёрзает, а хватка Баки на внутренней стороне её бедра становится ещё более горячей, сильной, почти жадной в своём хвате. Уголок рта Баки дёргается снова усмешке.       — Поставь меня! Это не честно! — возмущается Авелина.       — Ни за что, куколка, — отказывается Баки, почти дыша ей в ухо, и от этого по спине пробегает дрожь. Ну и гад.       Глухие всплески воды. Её каблуки сухие, платье не коснулось ни капли, но сердце бьётся так, словно Авелина только что пробежала несколько кварталов.       Они минуют лужу за несколько секунд, но Баки даже не делает попытки опустить её. Идёт вперёд, ровно, уверенно, упёрто.       — Всё, ты прошёл, — объявляет Авелина, но голос предательски сиплый.       — Знаю, — кивнул Баки. И его пальцы на её талии чуть сжимаются.       — Баки! — повторяет Авелина с протестом. Но он лишь наклоняет голову ближе, и она ощущает, как его усмешка касается её виска. Она почти ненавидит его за это, за то, что он умеет быть рядом.       — Что? — спрашивает. А Авелина не находит ответа. Он идёт дальше, не меняя темпа, и через минуту её сопротивление переходит в усталое смирение. Авелина обмякает, позволив себе устроиться поудобнее и опустить голову ему на плечо.       Они проходят ещё пару домов. Те самые улицы, по которым они когда-то бегали. Тогда всё казалось беспокойным, но оказалось совсем простым. Сейчас другое. Сейчас Авелина слышит, как его сердце бьётся под её ладонью. Чувствует, как его пальцы иногда мнут её кожу, и каждый раз это движение отзывается где-то внизу.       — Ты всё равно устанешь.       — Ты правда так думаешь? — вопрос Барнса лениво-уверенный.       — Я сама могла… — вздыхает Авелина, но голос звучит тише, чем хотелось.       — Знаю, — коротко соглашается Баки. Его пальцы начинают рисовать через ткань платья по её коже замысловатые рисунки, молча утверждая, что он никуда её не отпустит.       Мягкое покачивание от его шага, упругий перекат мышц под формой, тепло, пробивающееся внутрь. Авелина, наслаждаясь этим, ощущая, как его грудь поднимается и опускается под её плечом. Она расслабляется, решив, что не будет спорить и уже на него не злится. Что он устанет и поставит её на землю. А пока этим нужно насладиться. Вот только Баки всё никак не устаёт…       — Перестань так смотреть, — выдохом шепчет Авелина, ощущая как веки тяжелеют, хочется спать.       — Как? — Баки чуть щуриться. Улыбка выходит лукавая, но в ней прячется нежность.       — Так… — её голос становится ещё неразборчивее, чуть смущённее. Авелина отвыкла от него за эти полтора года, но её Баки всё ещё такой же родной. Хоть и немного… другой.       — Удобно? — спрашивает через пару минут Баки снова. Звук выходит царапающий, проходится Авелине по коже.       — Нет, — упрямо, но неубедительно.       — Врёшь, — мягко, но с уверенностью.       Двадцать пять минут дороги тянутся как миг. Он несёт её около пятнадцати и ни разу не выглядит так, будто хочет остановиться. Кончиком пальца Авелина сонно что-то царапает на его кителе, а Баки влюбляется в неё ещё сильнее, чем даже этим утром.       У дома Роджерсов Баки наконец замедляет шаг.       — Можешь поставить меня, — предлагает неуверенно Авелина.       — Ещё секунду, — и Баки медленно, почти лениво, без каких либо признаков усталости, опускает её на вторую деревянную ступеньку крыльца, так, что их взгляды оказываются на одном уровне.       Её губы чуть приоткрыты, дыхание тихое, но частое, глаза блестят. Барнс не сразу отпускает её талию. Большие пальцы чуть сдвигаются вверх, и она ощущает, как от этого по спине пробегает тонкая горячая волна дрожи.       Ветер снова цепляет её волосы, закидывает несколько прядей на щёку, и Баки, вместо того, чтобы убрать их, просто смотрит долго, не отводя глаз.       Его руки медленно соскальзывают, и там, где они только что лежали, остаётся странная пульсирующая пустота, в которую сразу хлынет холод.       Авелина разворачивается, быстро взбегает по лестнице подхватывая припрятанный у порога ключ и, вставив его в замок в пол оборота разворачивается к Баки, спрашивает:       — Ты останешься у нас? — она старается звучать недовольно, выходит устало и сонно.       Баки кивает и медленно поднимается по ступенькам. Смотрит на неё, уголок губ тянется в ту знакомую кривоватую ухмылку. Он встаёт рядом, распахивает дверь, галантно пропуская Авелину вперёд.       Она делает первый шаг внутрь, и тогда Баки склоняется ближе, так, что его губы касаются её уха. Голос низкий, немного грубый, с той интонацией, от которой сердце уходит в пятки:       — Я буду спать в твоей постели, — шепчет он.       А у Авелины мышци живота сводит, она вздрагивает. Баки выдерживает короткую паузу, на секунду задумавшись, а потом, коснувшись дыханием её шеи сзади и подталкивая в спину, подгоняя, добавляет тише, почти ворчливо:       — С тобой.       В кухне царит своё тихое тепло. Оно идёт не только от печи, а и прячется в каждой мелочи: в чуть подогретом воздухе, в мягком запахе древесины, в едва слышном потрескивании досок, которые за день напитались жаром и теперь отдают его обратно. Пламя в печи шевелится неторопливо, как будто знает, что здесь не спешат.       От окна едва ощутимо тянет холодом ночи, который застревает где-то на подоконнике, не решаясь проникнуть внутрь. Золотые искорки огня, блики на потолок и длинные, чуть колышущиеся тени на стенах. Это уютно.       Пламя в печи лениво облизывает края поленьев, трещит в такт дыханию. Баки, присев на корточки, бережно подталкивает кочергой тонкие щепки к огню, чтобы тот загорелся увереннее. Взгляд у него сосредоточенный, почти спокойный, и Авелина, облокотившись на столешницу, ловит себя на мысли, что могла бы смотреть на это бесконечно. Движения его рук, как будто он и сам не спешит, будто в эти минуты время принадлежит только им.       Авелина чуть перебирает ногами. Босые ступни мёрзнут, но это лучше, чем каблуки. Она слегка откидывается, чтобы видеть Баки целиком. Из этого ракурса он кажется ей ещё выше, ещё шире в плечах, чем обычно. Деревянные половицы тихо поскрипывали под его весом. Баки наклоняется, кладёт ещё пару поленьев.       Печь мягко, глухо щёлкает.       Тёплый свет из топки рисует на его лице острые линии, прячет глаза в полутени, а потом выхватывает их снова, когда Баки чуть поворачивается. В этих кусочках темноты он кажется старше и строже, но стоит ему чуть щуриться от света, как лицо смягчается, почти возвращая того Баки, которого Авелина помнила до войны.       Баки в это время думает о времени, когда ещё о не знал, что полюбит её. Мысли о доме казались тогда чем-то далеким. В его представлении Авелина должна была вырасти, уйти, построить свою жизнь, и он бы остался где-то на периферии, как старый друг, который время от времени пишет письма и иногда заходит на ужин. И всё. И вот теперь Авелина стоит здесь, освещённая мягким светом, и в голове возникали совсем другие картины: что будет, когда война закончится.       Если бы завтра на рассвете объявили, что война окончена, Баки бы не пришлось уезжать. Он остался бы здесь, окончательно перебрался бы в дом Роджерсов, по крайней мере, на первое время. Авелине, наверное, как и ему, хотелось бы поселиться рядом со Стивом, чтобы не оставлять его одного. А пока… в спальню Авелины пришлось бы купить нормальную двуспальную кровать.       Баки хмыкает себе под нос, вспоминая, как перед своим отъездом в лагерь, напившись, уснул с ней в обнимку на её узкой постели и всю ночь думал только о том, как бы не свалиться на пол и не свернуть себе шею. Тогда Авелина тоже долго не могла уснуть. Тоже боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение близости. Её сердце колотилось так громко, что казалось, Баки должен был услышать. Теперь же она ловит себя на том, что в груди всё то же волнение, только сильнее.       Если бы завтра на рассвете объявили, что война окончена, Баки не пришлось бы уезжать. Они бы проснулись утром вместе,. Он бы спустился на кухню заварить кофе, а она — сварить овсянку или пожарить тосты. По крайне мере, это готовить она умеет. А после Баки не отпускал бы её от себя целый день. Только чтобы обнимать. Везде и постоянно.       Баки ещё раз оборачивается, будто просто проверяя, всё ли в порядке. На самом деле взгляд цеплялся за её лицо — мягкое, задумчивое, которое он любит. Свет из печи играет в её глазах золотом.       Авелина, встретив его взгляд, не вздрагивает, только чуть глубже впивается поясницей в край столешницы. Её губы едва заметно трогает тень улыбки, загадочной, но мирной. Она и правда сильно повзрослела.       Баки снова наклоняется к печи, подкидывает оставшиеся пару тонких веток. Они мгновенно вспыхивают, шипят, золотые языки пламени взметают выше. Пламя скользит по щеке Авелины, высвечивает плавную линию скул, блеск в глазах. Баки ловит себя на том, что хочет просто стоять и смотреть на неё, как на картину, от которой невозможно оторваться.       И пока он занят, память Авелины возвращается её в прошлое. Когда ей было лет шестнадцать, они уже стояли так же на кухне. Он помогал ей готовить коржи. Хотя скорее готовил сам, а она ему мешала.       Авелина тогда смеялась в ответ, но внутри что-то болезненно сжималось. Ведь в тот момент она ясно понимала: однажды он будет стоять так же в тепле кухни, только не с ней. У него будет семья, жена, дети, привычка готовить ужин для другой. И ей придётся улыбаться, если встретит его на улице, и делать вид, что это не рвёт изнутри.       А теперь он здесь. Не для другой. Для неё. Это странно любопытно.       Тогда её распирало от тоски. Авелина знала, что Баки видит в ней только девчонку. Тогда она ещё не была для него кем-то «особенным» в том смысле, в каком хотела быть сама.       Авелина никогда не любила задумываться о будущем. До четырнадцати лет ей казалось, что это лишнее: зачем тревожить себя тем, что всё равно случится? Она ненавидела чужие наставления и угрозы: «Вот подрастёшь — поймёшь», «В будущем пожалеешь». Будущее, думала она, всё равно придёт — зачем же ломать голову над тем, что неизбежно?       Будущее представлялось ей как нечто грубое и безжалостное, что ломает чужие ожидания.       В пятнадцать она поняла: ждать будущего и вовсе бессмысленно, оно всегда приносит разочарование. В шестнадцать её настигла мысль страшнее всех — нет ничего ужаснее будущего. В те годы она впервые столкнулась со смертью лицом к лицу. Несколько месяцев после этого Авелина упрямо твердила себе, что жить незачем: жизнь и есть будущее, а будущее — это заранее обещанная гибель. И если бы все уходили одинаково, тихо, в старости, это, по крайней мере, казалось бы справедливым и честным. Вскоре она поняла что жизнь честно не бывает.       Но к семнадцати она стала думать иначе. Она открыла для себя, что жить всё же стоит, и даже больше того — жить ей нравится. Нравится именно в этой хрупкой, мимолётной трагедии между рассветом и закатом, как в коротком цветении цветка. И всё же ответа она так и не нашла: почему одним цветам дано расцвести лишь однажды, а другим — возвращаться снова и снова?       Авелина долго хотела видеть по возвращению одну картину: Баки дома, здесь, рядом. Не в форме, не на расстоянии, не в письмах. Чтобы они ужинали за одним столом, вставали в один и тот же час, делили утро, сон, тишину.       Иногда ей казалось, что будущее — это зверь, который только и ждёт момента, чтобы разорвать на части. Оно всегда приходило не вовремя: отбирало друзей, рушило привычное, ломало её маленький мир и заставляло её сражаться. Но здесь, рядом с Баки, впервые за долгое время, будущее не пугает её до дрожи. Авелина ловит себя на мысли, что, может быть, впереди есть место, где царит только тишина. Возможно, его дыхание.       Война уже забрала слишком много — время, спокойствие, привычную жизнь. Но Баки… Нет. Его она никому не отдаст. Не позволит ни войне, ни чужим планам, ни расстоянию. Авелина не позволит забрать его у неё.

Даже ему самому, если вдруг он решит, что будет проще уйти.

      Эта мысль выходит твёрдой, слишком решительной, чтобы не оставить её на потом. Пусть мир рушится и строится заново каждый день — его она не отдаст никому.       Баки хлопает дверцей печи, выпрямляется, отряхивает ладони о ткань брюк. И, словно не выдержав, поспешно оборачивается к Авелине снова.       — О чём думаешь? — спрашивает Баки. Его голос прерывает её мысли. Низкий, чуть охрипший от тёплого воздуха. Барнс ловит выражение её лица. Мечтательное, упрямое и странно решительное.       Авелина машинально качает головой, пряча улыбку.       — Ага… — протягивает Баки, заметив её молчаливую ухмылку. — Значит, секреты? — в его голосе звенит знакомая насмешка.       Баки поворачивается, делает шаг, потом второй. Пол тихо отзывался на его вес, и Авелина ощущает его приближение ещё до того, как он оказывается напротив. Баки встаёт так, что его тень накрывает её, а за его спиной мягко потрескивает огонь, обводя плечи золотым ореолом.       Авелина чуть хмыкает, не меняя позы, и качает головой.       — И что же ты прячешь от меня, милая? — мягко воркует Баки.       Авелина чуть склоняет голову, пряча более явную улыбку:       — Так… — отзывается коротко, с лёгким вздохом, будто этим можно объяснить всё.       — «Так» значит… — повторяет немного недовольно Барнс, но в уголке его рта мелькает насмешка. Он встаёт перед ней в полный рост, наклоняет голову вниз.       Авелина чуть поднимает бровь, заявляет:       — Ни о чём, — протягивает она и складывает руки на груди, будто подперев ими свою молчаливую уверенность.       Авелина склоняет голову вбок, губы изгибаются в лёгкой, упрямой улыбке. Она не отводит взгляда. Баки наклоняется медленно, будто давая ей время осознать, что отступать некуда. Ставит ладони по обе стороны от неё на столешницу. А Авелине приходятся осунуться назад и вцепится ладонями в край поверхности возле его пальцев. Лёгкое касание. Теперь они на расстоянии одного глубокого вдоха друг от друга.       Авелина чувствует, что в груди слишком тесно от воздуха. Она старается держать спину ровно, но внутри всё кричит: «беги». И одновременно «останься». Её пальцы дрожат на столешнице не от страха, а от того, что тело не знает, как справиться с этим наплывом близости. Ещё чуть-чуть, и она сорвётся, протянет руку, прижмёт его к себе. Но в глубине есть упрямое сопротивление. Авелина не хочет быть той, кого легко взять.       Край дерева упирается в поясницу, холодит через ткань платья, но всё внимание цепляется за близость. Тепло от его тела другое, плотное, почти тяжёлое. Оно обволакивает, как плотная ткань и скользит по коже под дыханием.       Желание простое, грубое, тянущее Баки к ней, заставляющее прижиматься сильнее. И страх, что Авелина вдруг оттолкнёт, что решит, будто всё это слишком быстро, слишком неправильно.       Баки всегда боялся взять больше, чем ему позволено. Даже теперь, когда Авелина не отводит взгляда, когда сдаётся добровольно, Баки будто ждёт толчка в грудь. Но он его не получает. Это опьяняет больше, чем близость. Баки рушит её без усилий, одним только своим присутствием.       Авелина чувствует, как ботинки Барнса задевают её босые ступни, как его колено медленно поджимается ближе к её бедру, отсекая путь к отступлению.       — И что же ты прячешь от меня, куколка? — шепчет Баки вполголоса.       У Авелины в глазах искорки. Баки это замечает. Уголок его губ чуть дёргаются. Он изучает её лицо так близко, будто пытается прочитать все тайны прямо с её кожи, с родинки на щеке.       Авелина не отступает. Чувствует, как в груди пульсирует собственное волнение. Баки делает ещё шаг вперёд, и теперь их ноги переплетаются в шахматном порядке.       — Ну? — выжидающе тянет он.       Баки в увольнительной форме, в тёмных оливковых брюках и рубашке с закатанными до локтя рукавами. Без пиджака, без лишней строгости — когда он двигается вперёд. Опасно приближается. Огонь за его спиной бросает тёплые, живые отсветы на лицо, выхватывая из тени скулы, нос, угол губ.       Свет скользил по его коже, застревая у бровей, блеском отмечая усмешку губ, а потом, исчезая, оставляет Баки в полутьме. Его глаза кажутся темнее, глубже, с расширенными зрачками. Приятно видеть в них собственное отражение.       Авелине вдруг становится почти мучительно ясно — ещё секунду, и Баки заберёт всё это пространство.       — Это нападение, сержант Барнс? — её голос звучит легко, почти насмешливо, но Баки видит, как едва заметно дёргаются её пальцы на краю столешницы. Нервничает.       — Это допрос с пристрастием, — шепчет Баки насмехаясь.       Он стоит так близко, что дыхание Авелины уже путается с его, и она чувствует, как внизу живота что-то тянет и распускается медленным жгучим цветком. Отблик огня пробивается и скользит с его шеи ей на глаза.       — Я должна отвечать на все вопросы честно, сэр? — Авелина допытывает негромко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не наигранная дерзость, а тихое осторожное поддразнивание.       — Хочешь поиграть?       Что-то щёлкает в нём от её взгляда — лёгкий, почти невидимый толчок проходится по позвоночнику. Баки кончиком языка мажет по губам, чуть наклоняет голову, изучая её губы.       — А будет наказание за ложь? — голос Авелины падает едва-едва, но Барнс это ловит.       Баки удивлённо приподнимает бровь, лукаво ухмыляется и склоняется к её виску, так близко, что его горячее дыхание касается её уха. Авелина вздрагивает. Лёгкий толчок пальцев под её подбородком и её голова оказывается запрокинута.       С окна тянет холодом, а спереди жаром. Белеют костяшки. В животе стягивает тугим, сладким узлом.       — Хочешь, чтобы я наказал тебя? — спрашивает мягким, почти бархатным тоном, не спуская с неё глаз. Немного лениво, без спешки.       Дыхание Авелины становится чуть короче. Грудная клетка заметно поднимается и опускается. У неё внутри всё обрывается и тут же скручивается.       — Возможно, сэр, — выдыхает она. И едва слова слетают с её губ, руки Баки смыкаются на её талии.       Его ладони, тёплые и уверенные, скользят к её животу, и Авелина ощущает, как пальцы вжимаются чуть сильнее, чем нужно. В следующий миг Баки поднимает её, легко, без усилий, и усаживает на столешницу перед собой.       Холод просачивается через тонкую ткань платья. Авелина рефлекторно пытается свести бёдра, но Барнс быстрее. Он шагает вперёд, вставая у неё между коленей. Авелина снова вздрагивает, чувствуя, как грудь распирает от ускорившегося дыхания. Огненные отблески в её волосах, тени, скользящие по её коленям и его ладоням…

Баки Барнс очарован.

      Он глубоко вдыхает, с глухим звуком. Внутри уже всё крутит: желудок поджат, низ живота напрягся, всё сводит приторным спазмом. Брюки давят. В паху ноет. Ещё бы. Баки знает своё тело, он знает, как оно реагирует на неё.       Авелина снова делает попытку свести бёдра. Непреднамеренно. Просто тело делает немного быстрее, чем мозг успевает подумать. Баки, уловив это, чуть перемещает вес, и теперь их соприкосновение ощутимее. От него по позвоночнику идёт едва заметный озноб. Он сжимает челюсть, чувствуя, как в пах приливает кровь.       — Скучала за мной? — голос немного ниже, насыщеннее, непреклоннее.       Лёгкая дрожь в щиколотках. Жар, стягивающий низ живота и тянущий вверх, к груди. Вдохи становятся длиннее, как будто Авелина хочет набрать воздуха впрок, но каждый раз не выходит. В горле пересыхает, в голове пусто. Ладони Баки скользят вниз по её бокам.       — А если нет? — Авелина приподнимает плечи, прячется, прикусывает губу, глядя в упор и понимая, что дерзость даётся ей всё тяжелее. Его пальцы сжимают её талию сильнее, и от этого у неё из горла вырывается быстрый, невольный вдох.       Баки хмыкает, угол рта изгибается почти зло. Он не отпустит, пока не услышит то, что хочет. А Авелина не хочет, чтобы отпускал. Барнс наклоняется ближе, так, что кончик его носа скользит по её щеке, а губы в опасной близости от её губ. Дорожка воль скулы.       — Нет? А как же письма? Даже немного не думала обо мне? — Баки качает головой, выпрямляется. Но взгляд опасно сосредоточенный. Глаза скользят ниже, туда, где резко поднимается и опускается её грудная клетка. Туда где вырез платья оголяет опасно много. — Не скучала за мной, куколка?       Она моргает чаще, чем нужно, пытаясь скрыть смущение. На самом деле её одиночные ночи всегда были полны его. Она представляла, как он возвращается, как садится рядом, как кладёт ладонь на её спину. И всё же признаться в этом — значит отдать Баки слишком много власти. И всё же глаза предательски блестят, выдавая каждую её мысль. И всё же перед ним ей не стоит ничего бояться…       — Ни секунды, — Авелина мотает головой и в тот же миг замечает, как дёргается его кадык, когда Баки сглатывает.       — Лгунья, — выдыхает он, почти напевая, и пальцы скользят к её щиколоткам.       Баки никогда раньше не позволял себе вот так медленно исследовать её тело, с удовольствием наблюдая за тем, как дрожит её дыхание. Ему хочется верить, что он единственный, кто может вызвать у неё такую реакцию. Ревность вьётся тонкой колкой жилкой под рёбрами.       У Авелины щёки горят, а внизу живота тянет сильнее. Она хочет ещё. Но где-то внутри странное метание — убежать, чтобы спрятаться от этого переизбытка. В груди так сильно колотится сердце, что хочется сорваться прочь, спрятаться, закрыть себя руками и избавиться от столь сильных чувств. Но только пальцы Баки смыкаются на её лодыжках и скользят выше, Авелина больше ни о чём прочем не может думать.       Пальцы обжигают кожу, а потом медленно, неторопливо тянут испачканный вином подол платья вверх, наблюдая за тем, как источённая кружевом ткань скользит по её голеням. И каждый сантиметр этого пути выходит долгим, будто Баки специально не торопится. А после он внезапно и вовсе останавливается. Его ладони ложатся на её коленки, и Авелина машинально раскрывает их чуть шире, чуть назад, но Баки только любуется.       — Скажи, что не думала обо мне, — тихо. Он не поверит.       Авелина снова качает головой.       — Даже ночью? — чуть сильнее сжимает её.       Пальцы Баки снова начинают двигаться, неторопливо, наслаждаясь каждым новым сантиметром фарфоровой кожи. Его большие пальцы обводят нежную кожу под коленями, щекочут. Свет из печи ползёт за его движениями, подсвечивая гладкость кожи, оставляя мягкие тени в изгибах.       — И не мечтала обо мне? — Баки обхватывает Авелину под колени, немного разводит её бёдра. У него уже стоит. Уже тянет так невыносимо сильно.       У неё сердце замирает. Горит лицо, но не от стыда, а от того, что впервые в жизни ей так ясно: она хочет этого. Хочет именно от него. Все её прежние страхи о будущем, о смерти, о том, что нельзя быть слабой, будто растворяются в этом простом движении его рук. И впервые Авелина не боится, что её разоблачат.       — Нет… — отрицает она почти беззвучно.       — Лгунья. О чём ты думала, когда отправляла мне ту фотографию? — его голос, низкий и вязкий. — В чулках, в сорочке, с таким лицом, будто ты и не подозреваешь, что сводишь меня с ума…       От его слов у Авелины внутри всё переворачивается. Сердце начинает колотиться где-то в горле. Авелина едва не прикусывает язык, чтобы не выдать себя. На самом деле в тот день она снимала фото только ради него. Она знала, что это слишком смело, что он, возможно, рассердится, что подумает о ней что-то не то. Но теперь она понимает: риск оправдался. Колени сами жмутся сомкнуться, но даже лёгкого давления его тела достаточно, чтобы перед глазами поплыло.       — Хотела свести меня с ума, да? — Баки щурится, а Авелина делает вдох полной грудью.       Она снова отрицательно качает головой, а сама всё пуще заливается румянцем, жаром. Для Баки она всегда лжёт плохо. Его пальцы тянутся по внутренней стороне её коленей, нагло.       — У тебя получилось. — насмехается Барнс, уже поддавшись назад и одним резким уверенным движением дёрнув Авелину к себе. Столешница тихо скрипит, а у неё с губ слетает удивлённый вздох.       Теперь их разделяет только слой ткани. Баки стоит так близко, что его брюки ощутимо трётся о внутреннюю сторону её бёдер. Давление становится прямым, плотным и тяжёлым.       Баки смотрит прямо ей в глаза. Скалится. От этого у Авелины в животе всё сжимается. Хочется либо оттолкнуть его, чтобы сбросить это ощущение, либо, наоборот, притянуть сильнее.       Авелина переставляет руки шире, держится на краю столешницы единственным чудом — ладони Баки держат её под колени. Ещё дюйм и они потеряют какую либо совесть.       Баки медленно, почти лениво скользит взглядом от её лица вниз, по линии её шеи, к приподнятой груди, и к задравшемуся белому платью, подол которого закрывает ему весь обзор на то место, где пах почти вплотную к тазу.       У Барнса взгляд темнеет от предвкушения.       Баки чувствует как его член скользит по её ляжке через ткань брюк. Давление почти незначительное, но в его голове уже пульсируют образы. Как это было бы, если бы он просто подался чуть ниже, упёрся в её тепло и остался там навсегда. Лёгкое давление выдавливает из Авелины тихий стон в тишину.       Слышно только потрескивание огня.       Чёрт, если бы кто-то сказал ему ещё пару лет назад, что он будет вот так держать Авелину, ловить её тихие вздохи, то он бы посмеялся, а потом вмазал бы себе что есть силы в челюсть. Это почти… плохо. Да, это очень приятно. Да, он очень хочет.       Баки вдруг ловит себя на мысли: был ли у неё кто-то до него? А если этот Итан… Он помнит этого рыжего парня. Слишком уверенного в себе, с едкой слизкой ухмылкой, грязным взглядом. Мысль о том, что этот ублюдок мог тогда её трогать, целовать, а может и больше, жжёт внутри. А Говард…       Баки едва сдерживает едкую ухмылку.       Да, Говарду она точно никогда не достанется. С этим надменным типом он не готов и кусочком поделиться. Баки уже держит её ближе, чем кто-либо. Авелина его и это не обговаривается.       Он ненавидит саму мысль о том, что Авелина могла принадлежать кому-то другому. Даже если это неправда, сама возможность заставляет злиться. Он слишком хорошо помнит свои собственные ошибки. Баки клянётся себе, что больше никогда не позволит такому повториться.       А Авелине странно приятно осознавать, что даже его ревность — это доказательство того, насколько глубоко он в ней утонул. В груди гнусная тяга.       Баки начинает двигаться медленно, словно невзначай, и его член трётся о неё чуть ниже, точно на грани приличного. Ткань её платья шуршит при каждом движении, и он слышит её новый тихий вдох, короткий, сдержанный. И от этого в нём поднимается что-то ревнивое.       Баки хочет, чтобы этот звук был только для него. Чтобы никто другой не знал, как Авелина звучит, когда её тело начинает отвечать на прикосновения. Он даже не осознаёт, что сжимает её сильнее, чем хотел. Внутри всё сводит от мысли, что эти звуки могли бы принадлежать кому-то ещё. Что кто-то другой мог бы заставить её стонать. Эта картина сводит его с ума, и в груди всё превращается в ревущий пожар. Но здесь Баки не на ринге, и он не солдат, а человек, который просит, умоляет, жаждет, чтобы его выбрали.       Его голова наклоняется ниже, губы почти касаются её уха:       — Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны, — шепчет Барнс хрипло и сам понимает, что голос выдаёт его.       — Ты слишком много говоришь. — прищурившись, твердит Авелина. Баки качает головой.       А внутри его гложет ещё одна мысль: что будет, когда на них не останется одежды?       — Не скучала, куколка? — спрашивает Баки снова, чтобы удостовериться, уже более требовательно, более настойчиво.       — Никак нет, сержант, — выдыхает Авелина, и в тот же миг Барнс снова дёргает её ближе. Авелина хватается влажными ладонями за столешницу.       Баки немного отшатывается назад, но не отпускает, и это движение меняет угол так, что её лоб мягко ударяется о его подбородок. Авелина тихо смеётся сквозь неровное дыхание, но смех тут же превращается в сдавленный писк, когда Барнс снова подтягивает её вверх и тут же опускает обратно на свой пах, прямо на возбуждённый член. Одежда здесь лишняя, от неё бы избавиться, да вот только… Колени Авелины съезжают вниз, а пятки скользят по его голеням.       — А я скучал, — голос Баки почти болезненно ноющий, тоскующий.       Он прижимается к Авелине пахом между её раздвинутых ног. Её глаза прикрываются, она тянется вверх, делает вдох.       — Чертовски скучал по тебе, куколка, — каждое слово он вдыхает в её губы, и Авелина тает, чувствуя, как весь мир сжимается в этом маленьком пространстве между ними.       Желание толкнуться гнусное, почти злое.       Его ладони крепко обхватывают её бёдра, пальцы впиваются, оставляя болезненно-сладкое ощущение, от которого хочется только сильнее прижаться к нему. Авелина сжимает пальцами столешницу крепче. Инстинктивно пытается запрыгнуть на край поверхности обратно, но Барнс тянет сильнее. Выбраться из его хватки невозможно.       Ткань его брюк натянута, пахом, членом он упирается прямо в неё, и от этого первое движение уже вызывает у неё короткий, рваный выдох.       — Каждый день, — признаётся Баки.       Баки делает первый медленный, выверенный толчок бёдрами вперёд, и вместе с ним Авелину пронзает новый прилив жара — ткань платья с тихим шорохом скользит вверх, а край столешницы холодом отрезал ей путь назад.       Авелина под ладонями Баки мягкая, как свежий воск, который ещё можно согреть, придать любую форму. Он чувствует, как под пальцами дрожат её бёдра. Её дыхание неровное, короткое, будто Авелина боится вдохнуть глубже и потеряться.       Он видит, как она избегает его взгляда, но при этом тянется ближе, и эта смесь робости и тяги держит на грани. Он знает, что сейчас должен быть терпеливым… Но возбуждение уже ноет в венах так, что темнеет в глазах. И всё, чего Баки хочет — это раздвинуть её бёдра шире, толкнутся и войти.       Баки двигается вперёд коротко и резко, так что Авелина ощущает толчки не только внизу, но и в том, как ягодицы стукаются о край. Скрип пола. От этого её тело чуть подлетает, и ладонь, что держалась за столешницу, соскальзывает.       Баки тут же перехватывает её крепче, делает движения ещё более уверенными. Ему хватает сил на то, чтобы поднимать и опускать Авелину на себе, заставляя тело подстраиваться под его темп.       Каждый раз, когда он тянет её вниз, она чувствует, как его член проходит по её складкам сквозь ткань, и тёплая влажность растекается шире. Бёдра невольно пытаются прижаться плотнее, а Баки только хмыкает и сжимает её сильнее. Ему нравится это бессознательное стремление.       — Баки… — срывается у Авелины, когда он вжимается, трётся, толкается, прижимая её бедра к краю столешницы, и это движение заставляет её дрогнуть в коленях.       Баки тянет её талию на себя, сталкивается с ней, подстраивая под более твёрдый ритм. Его пальцы врезаются ей в кожу, сминают, ласкают. Авелина пытается сделать глубокий вдох, но рёбра упираются в его руки, и дыхание сбивается.       — Хочешь что-то мне сказать? — нахально усмехается Баки. А Авелина дышать не может от его лукавого взгляда. Почти злого, почти едкого.       Баки работает бёдрами медленно, но с весом. Он толкается чуть снизу вверх, находя угол, от которого у Авелины внутри всё мнётся, от чего она сжимается внизу. Он видит это по её лицу. Когда её щиколотки дёргаются, когда её колени сжимаются и тянут его ближе.       Баки слегка разворачивает Авелину в сторону, и это движение сбивает привычный ритм. Его член скользит вдоль внутренней стороны её бедра, цепляя ткань нижнего белья с краю. Авелина инстинктивно поджимает колени, но Баки тут же расталкивает их шире.       — Скажи, что тоже скучала. — тихо, почти требовательно настаивает Баки.

Он просит. Почти умоляет.

      И когда Авелина вскидывает на него взгляд, толкается, особенно сильно жмётся к её теплу. Авелина ощущает очертания его члена сквозь слои ткани так отчётливо, что её мышцы внутри сжимаются сами собой. Это заставляет Баки снова оскалиться, облизнуть нижнюю губу языком. От его усмешки у Авелины в груди всё гибнет.       Каждое его движение чуть вперёд, как тягучая, мучительная грань проникновения, когда тело уже готово, а он всё ещё держит их.       — Я могу… — Авелина сглатывается, локти слабнут так, что ей кажется, она больше не может держать себя в таком положении.       — Я всё ещё жду.       Баки не знает когда пристрастился и стал мучеником, но такая участь ему явно по нраву. Сколько раз он играл с чужим вниманием, легко, насмешливо, будто всё это не стоило ничего. Но с ней каждая секунда становится испытанием, каждая пауза в разговоре давит на сердце. И именно это делает его пленником. Добровольным, счастливым и всё же обречённым.       Он немного замедляется, скользит вбок, снова вперёд, вверх, прижимаясь к её клитору, и слышит тихий сдержанный стон. Баки вжимается сильнее, держит её за бёдра так, что костяшки пальцев белеют, потому что иначе не может. Он хочет, чтобы она запомнила этот момент. Хочет сам запомнить это, запечатать в памяти навсегда.       Авелина почти плачет от этого томления. Кажется, что он хочет довести её до грани и оставить там, беспомощную. И это страшно. Но ещё страшнее то, что ей нравится быть слабой рядом с ним.

Но разве это незаконно?

      Авелина, прикусывая губу, старается сохранить видимость контроля. Она не любит показывать слабость, слишком часто этим пользовались другие. Но рядом с Баки её защита трещит. Наверняка ей нужно думать о том, что будет завтра, о том, куда он уйдёт, что подумают другие люди. Но всё это не имеет значения. Важно только сегодня, сейчас, вместе с ним.       Внутри всё спорит: разум Авелины шепчет, что это неправильно, слишком опасно, слишком много для неё, но сердце бьётся с такой силой, что каждое его движение становится ответом на её сомнения.       Она впервые понимает, что любит его больше всего за то, что ей негде спрятаться. Баки может ранить её, как делал раньше, растоптать одним решением, как поступал в их детстве, оттолкнуть и, может быть, это будет того стоит. И от этого у неё внутри всё замирает. Но она ему теперь верит. А доверять — значит позволять себя разрушить. И она готова рискнуть. Пусть даже завтра Баки уйдёт, пусть даже война заберёт его навсегда. Авелина хочет помнить, что хотя бы однажды она доверила себя целиком.       — Думала обо мне?       — Дум… — на толчке слово срывается в горло, но тут же подскакивает обратно: — Думала о тебе, Баки. Думала…       Она стонет его имя слишком хорошо. Баки качает головой, сжимает челюсть. Для неё он не Джеймс, а Баки… Всегда Баки. Он ловит себя на том, что жаден.       Баки всегда боялся быть жадным. Боялся того, как Авелина кричала ему в лицо, что он эгоистичный и самовлюблённый. Но сейчас он не может делиться и надеется, что Авелина простить его. Ведь всё, что касается Авелины, Баки хочет забрать себе. Её взгляд, её дыхание, её тело, её будущее. Всё.       Он не готов ни на что меньшее. И в этой жадности есть что-то детское, отчаянное, почти безоружное. Авелина же впервые за всё время не пытается спорить. В её голове мелькает странная мысль: если он действительно заберёт её всю, то может, это и есть правильный конец? Быть полностью, без остатка принадлежать друг другу.       Он жаден до её дыхания, до каждого её взгляда, до того, как она произносит его имя. Это ломает его больше всего. Он хочет быть для неё тем Баки, которого она знала и которому доверяла, а не мужчиной, что держит её бёдра с такой силой, будто боится потерять. И в этом нет только желания, есть отчаянная потребность доказать самому себе, что он достоин.       Авелина никогда раньше не чувствовала подобного, и даже воображение не могло передать, как это… так близко, так… У неё никогда не было секса. К чёрту, как она могла думать о ком-то другом, когда только и мечтала о Баки?       Баки шевелит тазом неторопливо, с той вязкой настойчивостью, от которой хочется потерять дар речи. Это похоже на сон. На что-то очень плохое и вязкое, сладкое. На то, что лучше держать в секрете, на что-то, в чём Авелина могла бы признаться только ему…       Авелина ловит вдох, а с губ слетает что-то похожее на мольбу. Дыхание распирает лиф платья, Баки нравится наблюдать за тем, как подпрыгивает её грудь.       Она никогда раньше не позволяла себе такого. Подступает стыд, но когда Авелина смотрит на лукавого Барнса, на то как он любуется ею, как наслаждается тем, что сжимает её бёдра, смущение, обжигающее внутренности, уходит.       Но в голове настойчиво метается: Почему он не залезет под юбку? Почему не стянет всё, пока мы одни? Ждёт, что я сама? Что, если он подумает, что я не хочу? Разочаруется? Это плохо?       — Давай я… — с губ слетает неуверенно, почти жалобно, не зная, чего просить и на что настаивать.       Румянец на щеках, растрёпанные кудри, растерянный блеск в голубых глазах, и это только подталкивает Баки. Он сжимает челюсть, выдыхает сквозь зубы и толкается особенно глубоко — есть куда стримиться. Он наседает, вжимает снова и снова, и каждый толчок отзывался у него в паху тугим, почти болезненным поиском освобождения. Член ноет, от давления почти дёргается.       Авелина сама поражается, как легко отдаёт ему инициативу. Всю жизнь ей приходилось держать себя в руках, быть умнее, быть сильнее, доказывать, что она — не просто девочка с Бруклина. Но рядом с Баки всё это не имеет значения: он хочет её, даже если она уязвимая, даже если устала, даже если сдаётся. И в этом странном, новом ощущении есть освобождение.       Авелина опускает голову ему на плечо не только от смущения, но и от переполняющей волны ощущений, которые лишают её сил держать осанку. Щёки горят, а дыхание вырывается через приоткрытые губы полустонами. Она прячет лицо у Баки в шее, вдыхая его запах, тёплый, чуть солоноватый, с одеколонном. Щекой ощущая как у него бьётся пульс, сильный и быстрый.

Она его любит.

      От её тяжёлого дыхания у Барнса мурашки по рукам идут.       Его толчки становятся резче, умелее. Баки скользит ладонью к её ягодицам, сжимает, а другой всё так же тянет на себя. Он сдавленно выдыхает, слишком жарко. Опускает голову, а Авелина тут же утыкается лбом выше, почти прижимаясь к его виску. Ластится.       Её живот втягивается, когда Баки цепляет ширинкой брюк чувствительное место — чуть грубо, но именно от этой грубости по спине бежит дрожь.       — Вот-т… так, — тяжело мычит Барнс.       Ладонь Барнса скользит чуть выше, под платье и оказывается на границе, где живот переходит во внутреннюю линию бёдер. Его большой палец немного соскальзывает туда, где ткань уже тёплая и влажная, и от этого у Авелины дёргаются мышцы, а колени резко толкают Баки к себе.       Он почти стонет, и ясно, что за эти полтора года в лагере воздерживаться было не легко. Баки ни о ком другом и не мечтал. Предать Авелину и мозг и тело попросту отказывались и не зря. Баки хватает и этого. Ему достаточно даже просто тереться об неё, толкаться, толкаться, жаться так близко, что секс без одежды кажется чем-то менее откровенным.       Мышцы напряжены, спина прямая, бёдра вздрагивают при особенно катающемуся удовольствию. Ему больно. Правда, очень больно. Брюки натирают так, что взвыть от досады хочется. Так, что почти невозможно. Но хуже сейчас оторваться от этого медленного, вязкого ритма.       Пот блестит у линии его волос, слюна влажно стекает на губах, а кожа на шее чуть влажно скользит в всполохах огня. Баки шипит сквозь зубы, когда их тела смыкаются плотнее, грудь к груди. Когда член сдавливает так сильно, что господи, он готов поклясться, что в четырнадцать ему не хотелось так прийти.       Шипение смешивается с её тихим рвущимися постаныванием. Баки сжимает челюсть так, что мышцы скул становятся заметно жёстче. Ему бы хотелось раздеть её, оставить голой. Хотелось бы поцеловать её, прижать кожа к коже и войти. Утопить себя в ней так глубоко, чтобы забыть собственный номер на жетоне.       С каждым таким движением раздаётся тихий хлопок ткани. Авелина влажная и податлива. Этот звук плохой, но такой настойчивый. Влага между её бёдрами пропитывает ткань, и каждый его толчок теперь сопровождается лёгким скольжением. Авелина скользит по его паху, ярко чувствуя стык молнии брюк.       Авелина жмурится. Ей кажется, что лицо пылает уже не от смущения, а от того, как нужно, как не хватает воздуха, какая кожа горячая. Но в теле, наоборот, нарастает неконтролируемая дрожь, особенно в ногах, в щиколотках, которые, непроизвольно толкают Баки вжаться в неё ещё сильнее, так, что слышно хлюпанье. Так, что Барнс даже не мог себе позволить такое представить.       Баки срывается, как будто внутри всё разрывается из последних сил. Его пальцы дрожат, когда он хватает ремень металл лязгает, пряжка звякает, и звук отскакивает от стен, будто слишком громкий для этой тесной кухни. Резкое движение — и ремень падает вниз, а молния трещит зубцами, расходясь под его нервными рывками. Авелина замирает, губы чуть приоткрыты, сердце гулко колотится в груди и в горле, и щелканье металла отзывается в ней сжатием мышц живота.       Баки спешит почти зло. Его плечи напряжены, мышцы на руках тянутся, шея покрывается потом. Он рычит глухо, будто сам недоволен тем, как медленно движутся пальцы. Брюки сползают ниже, ткань собирается складками. У Авелины дыхание выходит обрывками.       — Не убегай… — низко выдыхает Баки, глухо, и это не просьба. — Подними голову, — требует, больше уговаривает.       Баки чуть отстраняется, а затем подталкивает её лбом. В его взгляде нет ни тени сомнения, только тёмная тянущая жажда. Нужда. А её брови сведены, глаза блестят, и в этом есть что-то беззащитное и вызывающее одобрение.       Авелина краем глаза видит, как он обхватывает себя ладонью. Движение резкое, сильное, не мягкое. Сжимает так, будто сам себя удерживает от того, чтобы послать всё к чёрту. Вдох у него срывается, горячий, влажный, падает ей прямо на висок. Баки толкает её сильнее, требуя, чтобы она смотрела в его глаза.       На секунду они застывают, дыша друг другу в губы. Смотрят друг другу в глаза всего в паре дюймов. У Баки скрипят зубы, а затем, рвано вдохнув, он впивается в её губы так, что Авелина откидывается назад и ударяется затылком о дверцу шкафа.

Это их третий поцелуй.

      Он выходит жадным, более грубым, чем раньше. С таким напором, что Авелине приходится одной рукой вцепиться в его плечо. Они сталкиваются грудью и торсом. Баки целует её не мягко, а жадно, давяще требуя отдаться. Поцелуй влажный, шумный, и когда Барнс отрывается от её губ, по подбородку скользит тонкая ниточка слюны.       Её голова кружится так, словно весь мир рушится прямо под ногами. В этом поцелуе нет осторожности, которую она могла бы ждать от Баки. Есть требовательность, и это пугает её не меньше, чем завораживает. Её внутренний голос, который обычно взыскивал держать дистанцию, замолкает. Она больше не думает о последствиях. Если Баки уходит, она хочет сохранить в себе это чувство до его возвращения.       Авелина чувствует, как Баки грубо прижимается к ней, к тонкой ткани белья, которая уже слишком влажная, чтобы скрыть её реакцию. Давление плотное, горячее, неприлично явное. Её тело дёргается вперёд, и она сама не понимает, хочет ли оттолкнуть или, наоборот, прильнуть ближе. Только ближе. От этого движения её колени шире расходятся, и Баки хрипло смеётся себе под нос, больше сквозь зубы, чем вслух.       Её щиколотки дрожат, но уйти она не может и не хочет. Каждая попытка хоть чуть сжать ноги лишь усиливает желание. Его член грубо прижимается к её нижнему белью, давит, скользит. Ткань натягивается, и от этого прикосновения внутри у неё всё сжимается. Давление тяжёлое и вместе с тем липкое. Авелина судорожно хватается за плечо Баки, ногти царапают. Её дыхание ломается на короткие всхлипы. Грудь поднимается неровно. Она почти чувствует пульсацию в утробе. Это приятно, но от этого горят кончики ушей.       — Чувствуешь? — выдыхает Баки ей в губы, не отрывая взгляда. Смеётся над её реакцией. Раскачивает тазом, стоя и так впритык — толкается. Его зрачки широкие, тёмные, пьяные.       Баки ведёт намеренно: чуть выше, чуть ниже, специально мучительно медленно, оставляя мокрые следы её собственной смазки на своей коже. Головкой по линии складок, задерживаясь у клитора, чтобы тут же уйти вбок. Его бедра движутся вместе с рукой, и каждый толчок даёт новое трение — грубое, влажное, вязкое. Авелина вздрагивает всем телом, её колени дёргаются, бёдра пытаются сжаться, но это бесполезно.       Авелина срывает дыхание и отводит взгляд, но Баки снова подталкивает её лбом вверх, заставляет встретить его взгляд. Дыхание мокрое и частое. Он снова впивается в её губы, а затем соскальзывает ниже по линии подбородка, к шее. Там он задерживается, целует и слегка прикусывает кожу, оставляя тёплые влажные следы.       Баки вдруг толкает её вверх чуть сильнее подхватив двумя руками, и Авелина почти падает на него теряя равновесие, чувствуя, как её бёдра раздвигаются его ладонями шире, чем прежде. Барнс поднимает её так, что она теряет соприкосновение со столешницей. Тело гудит.       В этом зависании она чувствует, как мышцы живота дёргаются. Когда Баки снова немного опускает её, Авелина буквально насаживается на него в этом плотном трении и внутри всё тянется к нему, как будто тело пытается впустить его глубже, несмотря на преграду одежды.       Она ощущает, как его дыхание тяжелеет, как грудь поднимается и опускается всё быстрее. Его горячее дыхание льнёт к её груди, и с каждым выдохом он будто выжигает на коже следы, которые останутся надолго.       Авелина слышит, как он глухо рычит и этот звук проходит по позвоночнику. Его член двигается скользя по влажной ткани её белья. Авелина на миг закрывает глаза, и всё, что остаётся — это тянущаяся из низа живота сладкая боль. Она не выдерживает тихий, сдавленный звук срывается с губ, и она зажмуривается, уткнувшись в его плечо, но Баки только давит сильнее, упорно возясь с её бельём.       Баки мажет кончиком языка по впадинке меж её грудей, стягивает подбородком вырез платья ниже, цепляет губами её крестик на цепочке.       Он уже давно перестал быть осторожным. Бёдра входят в неё с короткой, плотной амплитудой, снова и снова. Преградой служит только тонкая ткань насквозь промокшая, но и она не мешает скатываться по грани.       Он чувствует каждую её дрожь, каждый толчок бёдер навстречу, и от этого у него внутри всё пульсирует. Член ноет, подрагивает в руке, и трение о её мокрую ткань только усиливает больное, сладкое напряжение. У него сводит низ живота, мышцы напрягаются, и каждое движение бёдер даётся с хриплым выдохом.       Его хватка на её бёдрах болезненная, кожа тянется, пальцы впивались так, что наверняка останутся тёмные следы. Синяки, которые Авелина будет приветствовать, когда Баки отбудет в Англию. Иногда он подтягивает её чуть выше, так, чтобы столешница под её ягодицами скрипнула, это его подстёгивает.       Заставляет быть более усердным.       Пряди его волос, тёмные от пота, прилипают к вискам, а длинные — у лица, при каждом толчке соскальзывали на лоб, подрагивая. Мышцы шеи и плеч натянуты, напрягаются под тем, как Авелина пытается удержаться за его плечо. В полумраке кухни при дрожащем свете печи видно как Баки смотрит на Авелину из-под сдвинутых бровей, с нуждой, с голодом.       Жар в кухне становится почти невыносимым. Огонь усиливает духоту, и кажется, воздух густой, насыщенный дыханием. Влажность кожи под одеждой, липкий жар между телами, шорох и хлопки при каждом толчке.       Это трение становится личным, интимным, неприличным. Её кожа горит. Внизу всё уже полностью мокрое, смазка и предэякулят почти капают, и теперь каждый толчок Баки вперёд пропечатывает это через ткань. Эта мысль стыдная и сладкая, и от неё Авелина, вжимаясь сильнее, понимает, что теряет себя. Её тело под ним уже не возражает. Оно ищет его, тянется ближе. Она чувствует, как каждый толчок прожигает ей низ живота, как её бельё пропитывается всё больше и липнет к коже. Это так грязно, так… Баки так близко, так явно.       Грудь Авелины под тканью платья поднимается и опускается быстрее, чем она может контролировать. Она вжимает пальцы в его плечо, иногда цепляясь за ворот рубашки. Авелина громко сглатывает, когда его член скользит вниз, как если бы он пробовал, в каком месте войти будет правильнее. Утешение тянется тонкой нитью к самому центру.       В какой-то момент Баки цепляется коленом за край столешницы, ударяется, и звук выходит громким. Баки только дёргает Авелину ближе, толкнувшись вперёд так, что у неё наконец вырывается стон во весь голос.       — Чёрт… — бормочет Баки, и, не давая ей спрятаться, снова ловит её рот новым поцелуем. На этот раз с привкусом соли. Он наседает губами, одновременно продолжая двигаться немного короче, жёстче, стоя впритык мажет по наклонной, прежде чем резко толкнуть бёдрами вперёд. Почти гневно, зло.       Пот блестел на его шее, на линии ключиц, скатывается по вискам. У Авелины самой волосы прилипли к щекам, а платье — к спине вдоль лопаток и позвоночника. Внутри всё дрожит, и кажется, что от этого непрекращающегося трения она вот-вот потеряет сознание. Потому что помимо хлопков тел ничего более не слышит.       Новый толчок, и Баки, чтобы устоять, хватается правой рукой за край столешницы рядом с ладонью Авелины, меняет угол. В груди поднимается рваный звук. Спина выгибается сама, и на долю секунды она почти сидит на Баки полностью соскользнув со столешницы. Он позволяет ей спуститься вниз, а затем снова толкает вверх, и этот ритм, как медленные, но уверенные качели.       Авелина слегка поднимает подбородок. С груди вырывается стон, и Баки, не упустив возможности, проходится губами по линии её челюсти, прикусывает, жадно вдыхая её запах.       Пальцы Баки глубже врезаются в плоть под платьем, он чуть встряхивает её на себе не резким движением, а коротким, почти игривым, но от этого Авелина скользит по его паху и кончик члена прижимающийся прямо ко входу.       Внутри всё срывается с места. Пульс отдаёт в колени. Вздрагивание. Она опирается одной рукой о столешницу, чувствуя под ладонью шершавое, чуть тёплое дерево, другой вцепляется в его предплечье у изгиба локтя.       Авелина замирает, понимая, куда Баки тянется. Пальцы проходят по влажной ткани трусиков, задерживаются. Баки выдыхает ей в шею коротко, почти как рычание или что-то больше похожее на нытьё, а потом, не торопясь, скользит большим пальцем по этой влажности, размазывая её по тонкой ткани.       В то же время он обхватывает этой же ладонью член и подаётся вперёд. Теперь без преграды брюк, он тёрся о неё напрямую, лишь через тонкий слой белья. Тепло и твёрдость давят внизу живота, скользят по предэякулятной смазке вместе с движением пальцев.       Авелина вскидывает на него взгляд из-под ресниц. Щёки горят, а губы дрожат. Баки медленно натягивает усмешку, как будто он уже победил. И тогда он давит чуть сильнее, врезая ткань в её клитор, одновременно ведя членом вдоль её белья, так, что у неё вырывается всхлип. Её бёдра снова дёргаются, и Барнс словно нарочно отводит руку в сторону, размазывая тёплую и блестящую в свете влагу по коже бедра, а сам сильнее прижимается к ней, скользя всей длиной.       Авелина всхлипывает и прикусывает губу, чтобы звук не сорвался громче. Но Баки чувствует, как дёргаются мышцы её живота и как она ёрзает, будто нарочно подставляясь под каждое движение.       Баки давит подушечкой пальца сильнее, и всё её тело отвечает резким толчком бёдер вперёд. Он не спешит двигать рукой, просто держит её в одной точке, а бедрами делает медленный толчок, скользя вдоль её складок, так, что Авелина почти задыхается на полустоне. Она не отталкивает его, наоборот, цепляется пальцами за его руку, выгибается ближе.       Баки медленно ныряет кончиками пальцев под её бельё, а затем подводит и член и в этот момент слышится неприличное хлюпанье, которое в тишине кухни звучит слишком громко. Мышци дёргаются, Барнс позволяет себе поддаться за край белья, но совсем немного, прежде чем вернуться и толкнуться через ткань, чуть надавливая на вход, позволяя Авелине вернуть возможность дышать.       Баки дышит тяжело и громко, удерживая Авелину на месте, пока сам делает медленное покачивание тазом, круговое движение и тут же снова жмётся.       Авелина пытается удержаться на столешнице, но ладони потеют, и остаётся надеяться только на то, что Баки не потеряет равновесие.       Тело гудит. Барнс чувствует, как ниже члена тянет, как головка напряжена почти до истомы. Член тяжелее, толще, пульсирует. Губы сжаты, зубы скрипят, а в животе гул. Плечи подрагивают, сводятся. Бёдра подаются вперёд и вверх. Барнс облизывает губы. Бормочет. Никаких слов. Просто дыхание, срывающееся с горла.       Авелина проводит пальцами вверх к его шее, путается пальцами в коротких волосах на затылке, затем снова вниз. Дыхание Баки стелется по её щеке, шее, смешивается с запахом раскалённого железа. Он наклоняется к Авелине, целует в губы. Горячие, чуть солоноватые, язык мягко, но требовательно ищет её, по щеке скатывается капля пота то ли её, то ли его.       В животе узел натягивается сильнее, тонкая жилка тянется от поясницы к самому центру. Авелина всхлипывает при каждом движении, а колени начинают окончательно соскальзывать вниз. Напряжение внутри распухает, становится невыносимым.       Лицо горит. Баки облизывает губы машинально. Вкус металла на нёбе от стиснутых зубов.       Авелина сжимает его крепче. И вот что-то ломается. Тело сжимается изнутри, мышцы живота дрожат, грудь тяжёлая, дыхание рвётся. Пальцы на ногах непроизвольно подгибаются, а руки тянутся к Баки, сжимая рубашку на его спине. Она почти плачет от накатившей волны, чувствует, как перед глазами плывёт, и бормочет:       — Ещё… — язык заплетается, и выходит почти невнятно.       Её тело сжимается. Тепло и дрожь проходят по ней волной. Это толкает Баки ближе к грани. Слишком близко. Он толкается ещё отчаяние, чувствуя, как член вздрагивает, как внутри всё готово сорваться.       — Вот так, куколка… — глухо бормочет Баки, чуть усиливая толчки. Он хочет забрать себе этот момент целиком.       Волна горячая, расплавляющая и Авелина не может её сдержать. Голова запрокидывается, рот приоткрыт. Стон выходит глубокий, дрожащий, почти всхлип. Почти мольба. Её тело слабнет, всё в ней будто разлетается на части. И только Баки держит её, не давая упасть.       Толчки становятся грубее, жёстче. Баки уже не церемонится, просто даёт телу идти туда, куда оно зовёт. Звук влажного скольжения, ритмичный, липкий, грязный. Челюсть скрипит, немеет. Баки жмурится, жаждет финала. Всё внутри скручивается, словно желудок сокращается вдвое.       Баки ощущает каждое сокращение её мышц, каждый рывок дыхания и от этого сам едва держится, чтобы не сорваться следом. Он наслаждается её видом, её теплом, тем, как Авелина жмурится. Он толкается ещё, и ещё, почти на краю.       Баки цепенеет лишь на секунду, почувствовав, как Авелина вздрагивает всем телом и тут же вжимает в её складки член снова. Перед глазами всё плывёт тёплым золотым маревом. В груди так тесно, что дышать почти невозможно.       Баки ноет сцепив зубы. Член дёргается, пульсирует, он двигается гуще, размашисто. Трётся, гонится за собственным освобождением. Пот на висках блестит в языках огня, рубашка на спине прилипла между лопаток, выдох рвётся в хрип. Прижимает Авелину к себе, будто хочет вдавить в своё тело.

Стать одним целым.

      Но неожиданно раздаётся резкий настырный стук в дверь. Баки на секунду замирает, но не отпускает. Пальцы чуть сжимают ягодицы Авелины, а бедра делают ещё один, упрямый, глубокий толчок. В паху туго и это уже больно, но всё ещё сладко.       Сейчас ему плевать, кто за дверью. Плевать, что стучат. Плевать, что могут войти. Он хочет Авелину здесь, сейчас. И только сильнее от того, что их могут застукать.       Стук повторяется, громче, уверенее. Но Баки будто не слышит. Он толкается ещё раз, дольше держит её на себе, втягивает её запах. Горло у сжимается от этого, дыхание становится сиплым.       — Закрыла дверь на ключ? — бормочет Баки, не замедляясь.       Авелина кивает, глаза ещё затуманены.       Баки толкается сильнее, глубже, и низ живота тянет так, что он тихо, глухо ноет, брови сводятся, губы приоткрываются. От этого вида у Авелины пустеет живот, словно она готова упасть в него снова. Баки гонится за концом, за этим выдохом, который освободит, но никак не может добраться. Член дёргается, голова чуть откинута, мышцы пресса уже болят.       Баки вцепился в неё всеми нервами, каждой клеткой, жаждет раствориться в этом мгновении. Баки не помнит, когда последний раз позволял себе хотеть так откровенно. Война научила сдерживаться, убирать всё внутрь: голод, ярость, тоску. Но сейчас он не солдат. Не сержант Барнс. Баки смотрит на девушку, которую он любит. И если бы мир рухнул прямо в эту секунду, он бы встретил конец именно так. Если он уйдёт завтра, то пусть хотя бы этот миг будет принадлежать только им. Пусть её тело запомнит его руки, пусть её сердце навсегда сохранит его.       — Это… наверное, Стив, — бормочет Авелина, и в её голосе нет решимости, но проскакивает волнение, испуг.       Её сердце сжимается, как будто сейчас оно расколется. Одна сторона хочет сорваться и открыть дверь, спрятать то, что они делают, скрыть этот секрет. Другая же кричит, что если Баки остановится сейчас, она потеряет больше, чем готова вынести.       Баки придвигается к её уху, обжигает дыханием, чуть влажно шепчет:       — Плевать. — и дёргает Авелину на себя так, что она позвоночником проезжается по краю столешницы, охает. А Баки виновато сведя брови, толкается снова.       Авелина слабеет в руках, но всё же шепчет, бледнея:       — Он… увидит нас в окно.       Ладонь Авелины упирается в его грудь, но Баки рычит низко, сердито, и дёргает её обратно, подхватывает, прижимает грудью и животом к своему торсу. Дёргает ближе, как будто готов спорить.       И только когда за дверью раздаётся третий стук, ещё громче, а затем и голос Стива:       — Авелина?! Ты дома? — Баки останавливается.       Он делает последний длинный толчок, сжимая её так, что она едва дышит, и замирает. Но облегчение так и не приходит. Баки ноет тихо, глухо, от того, что момент сорван. Сжимает Авелину крепче, навязчивее.       Его член всё ещё напряжён.Тугой, почти болезненной пульсацией в паху, что отдаёт в ноги. Барнс закрывает глаза, сжимает Авелину так, что кожа под пальцами белеет, и выдыхает глухо, разочаровано:       — Чёрт…       Ему нужно отстраниться, но тело не хочет. Каждый нерв кричит вернуться обратно, кричит перейти к большему. Но Баки не может так, пока за дверью стоит Стив и стучит, зовёт её имя.       Баки толкает ещё раз, с последним упором и останавливается. Внутри всё ноет от того, что он так и не дошёл. Но дальше нельзя.       Баки чувствует, как в нём всё внутри негодует от протеста. Секунда назад он был готов забыть обо всём на свете, даже о собственном имени, а теперь… Баки закрывает глаза, и внутри всё клокочет от раздражения и досады. Он почти ненавидит Стива за это. Но глубже под этим гневом есть ещё одна мысль: может, оно и к лучшему.       — Я сейчас убью своего лучшего друга, — хрипло ворчит Баки, не открывая глаза.       — Он вообще-то и мой брат, — возмущается Авелина, виновато улыбнувшись. Баки щурится, едва ли не обиженно глядя на её довольное лицо.       Баки медленно сгибает колени, опуская Авелину вниз, но всё время удерживает так, чтобы она скользила по нему. Ещё чуть-чуть трётся бёдрами о его пах. Член снова вздрагивает, напряжённый, упирается в её бедро.       Ступни касаются пола сначала осторожно, как будто ей сложно встать. Босые пятки чуть хлопают о деревянные доски, и этот звук в тишине кажется слишком громким, почти интимным. Баки не отпускает её сразу: руки спускаются с талии на ягодицы, охватывают почти болезненно, пальцы скользят по ткани платья, цепляя её.       Он чуть наклоняется к Авелине, их лбы почти касаются, дыхание всё ещё рваное. В горле низкое, глухое «м», больше похожее на сдавленное недовольство. Только через пару секунд Баки, наконец, размыкает хватку, но делает это мучительно медленно.       Баки отступает ещё на шаг, быстро застёгивает ширинку, но тут же мотает головой и с полустоном тянется обратно. Растёгнутая пряжка ремня звякает. Барнс ловит Авелину, притягивает обратно и втягивает в глубокий поцелуй, тянущий, с низким стоном, который ближе к сдержанному мучительному мычанию.

Почти скулёж.

      Авелина чувствует, как его твёрдый член упирается ей в живот. Баки что-то бормочет ей в губы, чуть подталкивает тазом снова, от чего с губ слетает полустон удивления.       Баки выдыхает носом глубоко, так, что грудь чуть подаётся вперёд, и на мгновение он закрывает глаза, словно собираясь с силами. Это тупое ноющее чувство только злится в нём.       Костяшки белеют. Барнс отрывается от Авелины почти с кожей. Делает полшага назад, а взгляд прикован к её глазам. Губы чуть прикушены, брови сведены. Она молча извиняется, но как таковой вины и не чувствует. Насмехается, паршивка.       Баки резко разворачивается. Деревянный пол под его шагами тихо, но протяжно скрипит. Авелина успевает поймать, как его широкая спина отдаляется, заполняя собой пространство между кухней и входной дверью. Плечи напряжены, мышцы перекатываются под тканью рубашки.       Его дыхание сбито, ладони дрожат, и всё, чего он хочет вернуться, снова прижать её к себе и забыть обо всём. Но в нём поднимается страх: а что, если он разрушит её? Если Авелина только кажется сильной, а на самом деле внутри хрупкая, и его жажда сломает её? Баки ненавидит себя за это сомнение.       Авелина не зовёт Баки, не останавливает, хотя каждая клетка тела просит вернуть его. Её пальцы ещё помнят его хватку, её кожа горит от каждого прикосновения. Но сильнее всего её пугает мысль: а вдруг это был последний раз? Вдруг завтра он уйдёт, и всё, что у неё останется — это как он сдержал себя на краю? И всё же, несмотря на страх, внутри крепнет другое чувство: она не отдаст его ни войне, ни чужим приказам, ни даже его собственной совести.       Подойдя к двери, Барнс тянет руку, пальцы крепко ложатся на замок, и щелчок в тишине звучит сухо-отрезающие. Он распахивает дверь так, что петли тихо стонут…

***

Дата: 2010 год.       Холод камеры всегда одинаковый. И всё же десятилетняя Авелина научилась чувствовать его оттенки. Сегодня он особенно — вязкий, липкий, будто сам воздух хочет прилипнуть к коже, залиться в лёгкие, заполнить желудок.       Греться приходилось самой: то прижимая колени к груди, то водя пальцем по плиткам пола, вырисовывая узоры, которые никто не стирает, но они отчего-то исчезают.       В детстве, в её настоящем детстве, которое у неё было когда-то, холод был честным: он кусал нос и пальцы на улице, и тогда папа брала её на руки, а мама клала шарф на шею. Этот холод был правильным. А здесь он чужой. Он не хочет убить, он он хочет остаться внутри, поселиться под кожей.       Но честен ли мир сам по себе или это люди придают вещам качества? Может быть, холод на улице был «честным» только потому, что рядом были родители. Тогда всё, что делает вещи «правильными» это присутствие того, кто даёт им смысл. Выходит, что без человека мир становится равнодушным, и только внутри человека рождаются честность и ложь.

Человек настолько же честен, насколько и лжив.

      Авелина так же научилась различать оттенки тишины, как шелест плитки под пальцем, как скрежет металла о металл где-то в соседних отсеках, как гул вентиляции, как капли, падающие из труб, отсчитывающие время. Оно давно потеряло смысл, но всё равно тикает и стучит в висках. Сегодняшняя тишина настороженная.       Обычно дверь открывается резко. Вваливается охранник. Тяжёлые сапоги, запах кожи и табака, иногда пота. Его рука в перчатке сжимает её ладонь крепко-навязчиво. И это даже успокаивает. Это ожидаемо. Тогда идёт коридор, лаборатория, еда. А потом игла. Алый холод, который бежит по венам, заставляет сердце спотыкаться. После приходят видения. Голоса. Лица. Но Авелина молчит. Она знает, если расскажет, станет хуже.

Авелина всегда молчит.

      В этом есть хоть какое-то ощущение власти.       Тело — это единственное, чем обладает человек. Но иногда и оно подводит. Иногда лишают и его. Тогда где граница? Может быть, «я» это не тело, а память. А если память сотрут, значит, человека и не существовало вовсе?       Авелина сидит на полу. Колени поджаты к груди, босые ступни мерзнут о плитку. Она водит пальцем по камню. Ей нравится думать, что эти линии могут соединиться в карту, в дверь или в путь наружу, в буквы собственного имени. Раньше она в это верила. Теперь нет. Теперь она знает что узоры исчезают, едва ты отнимаешь руку. Но всё равно рисует.       Здесь всё строится на иллюзиях.       Иллюзия тепла может согреть так же сильно, как настоящий огонь, если верить в неё достаточно долго. Может быть, вся жизнь устроена так: люди верят в придуманные смыслы, и только это даёт им сил.

Ведь для чего-то же я живу?

      Дверь открывается тише обычного, и Авелина не вздрагивает. Обычно металл кричит, гремит, как будто ликует, что снова выпускает её. Но сегодня звук другой. Дверь открывают осторожно, не желая её пугать. Хотя пугать здесь — это нормально.       Всё привычно, всё известно наперёд, и от этого даже страшное кажется безопасным. Страшно, но привычно. А привычное легче вынести. Но сегодня вместо охранника в дверях стоит доктор Волков. Его вид рушит привычный порядок. И в этом есть что-то невыносимо тревожное.       Чужое присутствие сбивает дыхание.       Его светлые волосы липнут к вискам, кожа влажная, как будто он только что вышел из душной комнаты или долго стоял под лампами в лаборатории. Глаза слишком голубые, слишком круглые. Так смотрят люди, когда внутри них трещит что-то важное. Наверное. Пальцы дрожат, и от этого кажется, что всё его тело сделано не из костей и мышц.

Она его ненавидит.

      Ненависть для ребёнка — чувство слишком большое, оно не помещается внутрь. Она не знает, куда его деть.       Авелина возвращает взгляд к плитке. Пряди длинных светлых волос скользят по её лицу, щекочут скулы. Доктор. Владимир Волков. Он улыбается. Слишком широко, слишком явно. Улыбка липкая, как если бы её вырезали ножом и приклеили к лицу. На висках у него капли пота, противно.       Последние недели доктор стал другим. Раньше он хотя бы делал вид, что доволен, что хвалит. Иногда даже смотрел так, будто в ней было что-то ценное. Теперь нет. И Авелина, хоть и маленькая, это понимает. Дети чувствуют фальшь лучше взрослых. Потому что дети не ищут оправданий.       Но она больше не ребёнок.       Довольство взрослых — это почти как любовь. Почти. Этого хватало, чтобы сердце сжималось не только от страха. Теперь доктор не смотрит так. Теперь она ненужная. Нечто, что не сработало, не оправдало ожиданий. Она ненавидит себя за это чувство. Ненавидит за то, что ждала его похвалы, что ловила взгляд. Ненависть становится двуликой: направленной на него и на саму себя. В этом есть особая жестокость. Ребёнку приходится не только терпеть чужую власть, но и обвинять себя за то, что когда-то хотел её любви.       И это страшнее боли. Потому что боль — она понятна. Она приходит и уходит. А ненужность остаётся.       Он улыбается слишком мягко, слишком сладко. Будто во рту растаял кусок сахара и прилип к нёбу. Улыбка должна означать доброту, но это не так.       Если Авелина молчит, её оставляют в покое чуть быстрее, и на лице доктора не появляется широкая зубастая улыбка. Но уже давно её не хвалили, не улыбались, не называли «умницей». Её словно стали меньше любить. В Гидре «любовь» странное слово. Здесь оно означает внимание. К тем, кто нужен. К тем, кто приносит результат. Если ты полезен, тебя кормят и держат при себе. Если ты слабеешь, тебя оставляют.       Для ребёнка это самое страшное. Но сегодня доктор рад. Владимир Волков странно взволнован. Авелину мутит.       — Сегодня хороший день. И у тебя особенное задание, — произносит доктор, и голос его мягкий, тягучий, словно мед. Только этот мёд прилипает к зубам, сладкий до тошноты.       Авелина поднимает глаза из-под волос. «Особенное» здесь не значит радостное. Здесь особенное значит опасное, непонятное, новое. А новое всегда хуже. И от того, что он говорит это мягко, внутри всё ещё сильнее сжимается: подвох всегда прячется в ласке.       В лице Волкова есть какая-то странная нежность, которая совсем не похожа на заботу. Она фальшивая, как когда еду бросают котёнку только затем, чтобы проверить, как быстро он проглотит яд.       Авелина поднимается медленно не потому, что боится наказания, а потому, что что-то внутри неё подсказывает: нельзя спешить. Она босиком, а пол холодный, плитки шершавые. На ней серые штаны и растянутая кофта.       Доктор протягивает руку. Большая, тёплая, влажная ладонь тянется к её тонким пальцам. Авелина медлит. Это не то, как отец держит дочь за руку. Но она всё равно кладёт свою ладонь в его, потому что так делают дети. Они слушаются, когда им говорят. Дети всегда ищут взрослую ладонь. Даже если рука липкая. Даже если знают, что она сожмёт так, что в глаза брызнут слёзы. Ведь самое страшное, если однажды руку не протянут вовсе.       Они идут. Его шаги быстрые, а её ноги скользят. Коридор тянется бесконечно. Стены серые, лампы редкие. Авелина знает их: она считала их, когда её вели сюда, сотни раз.       Знает, какая моргнёт через три секунды, какая гудит громче других. Но сегодня коридор будто вытянулся, стал длиннее. Детский ум часто преувеличивает, потому что не умеет измерять расстояния точно. Но именно эта неточность делает всё вокруг больше, страшнее. Детское воображение всегда приумножает страх: чем меньше ты сам, тем выше потолки, тем длиннее коридоры, тем страшнее силуэты.       Сегодня они идут к лифту. Металлическая решётка скрипит, закрываясь, и этот звук похож на скрежет зубов зверя, запертого в клетке. Доктор нажимает кнопку вниз. Сердце Авелины проваливается, словно лифт падает сразу. Вниз — это не привычно. Вниз — это значит туда, где она ещё не была. Незнакомое всегда страшнее. Но, может быть, страх незнакомого честнее страха привычного?       Есть нечто особенное в движении.       Доктор смотрит на неё мягко, как человек, который решил обмануть, но забыл сказать об этом. Дети в обычном мире могут верить словам, потому что слова там хоть иногда совпадают. Дети — идеалистические существа. Они видят вещи такими, какими они могли бы быть, если хотят. Но если нужно, то могут пересчитать тебя по косточкам.       Момент потери невинности — это уникальное событие. У кого-то это разбитая ваза и крик матери, у кого-то звон пряжки ремня. А здесь с первым знанием, что взрослый улыбается, и это значит, что он лжёт. С первым опытом непостоянства жизни.       Маленькие пальцы ног дрожат на железном полу кабины. Авелина слышит скрип колёс. Лифт стонет, дрожит, как будто сам не хочет ехать. Авелина вцепляется в ладонь Волкова сильнее, хотя ей противно от его кожи. В детях есть особая жажда. Им всегда нужна забота. Даже когда её нет, даже когда они знают, что заботы не будет.       Это как голод: ты всё равно ищешь еду, даже если в доме только пустая тарелка. Так и с любовью. Авелина каждый раз ищет её в чужих прикосновениях. И каждый раз убеждается: там её нет.       Доктор наклоняется ближе. Его дыхание влажное, пахнет кислым и гнилым:       — Сегодня ты кое-кого встретишь, — от этих слов мурашки бегут по её коже, как насекомые. Авелина вопросительно поднимает взгляд вверх. Волков смотрит снисходительно, не поворачивая головы: — Не стоит бояться, мотылёк. Вы уже знакомы.       Ванда и Пьетро иногда шепчут, что всё изменится, что когда-нибудь они выберутся. Они верят, а она верит им, потому что детям проще верить друг другу, чем взрослым. А может…       А вдруг это отец? Нет, папы здесь нет. Или… тот незнакомец? Страшный расчерченный силуэт, что вырвал её из дома? Несколько ночей назад близнецы шептали, что «его» разбудили. Кого? Сердце начинает биться чаще, Авелине кажется, стук звенит по балкам лифта, как когти по металлу.       — Ты умная девочка, — ласкает Владимер. И слова не звучат как похвала. Умных здесь не любят. Любят послушных.       Лифт вздрагивает и замирает с таким звуком, будто изнутри срезали трос. Скрежет, уходит гулом в стены, и потом остаётся только тишина. Тяжёлая, вязкая, она давит на виски, делает каждый вдох чужим. Авелина чувствует, как ладонь доктора напрягается, пальцы становятся жёстче, будто он вспомнил, что держит её.       Тишина снова разрастается, будто змея, расползающаяся по стенам. Стены будто подталкивают в спину. В груди тревога. Авелина не знает, почему так страшно.       Впереди низкий туннель, стены темнее и, кажется, толще, чем наверху. Воздух здесь пахнет по-другому. Доктор идёт рядом, всё так же держит её ладонь. Его пальцы цепкие, как паутина: если попал, уже не вырвешься.       Иногда в трещинах стен шевелятся тени, и ребёнок видит их как живые. Взрослые списали бы это на воображение, но в детских глазах мир всегда чуть оживлённее, чем в реальности. И, может быть, именно в этом он честнее.       В конце коридора дверь. Она огромная и тёмная. Толстый металл, массивные петли. По краям следы ржавчины, похожие на что-то засохшее. Пасть проглатывает тех, кого в неё впускают. Перед дверью стоят двое солдат. Они неподвижны, но Авелина чувствует на себе их изучающие взгляды. Авелина отчего-то не может разглядеть их глаз.       Доктор останавливается. Он отпускает её ладонь. Его дыхание громкое, слишком слышное. Он опускается на корточки, становится с ней на один уровень. Его халат чуть распахивается, ткань шушит, и Авелина чувствует запах его тела. Волков заглядывает прямо ей в глаза. Слишком близко. Слишком липко. Голос становится утешительным:       — Ты боишься? — почти заботливо, но требует ответа.       Авелина кивает. Взрослые часто хотят от детей честности, хотя сами её не переносят. Дети всегда честны, когда ещё не научены лгать. А ещё когда не лгать не могут.       Доктор вздыхает, будто подтверждает что-то самому себе. Его пальцы ныряют в карман халата, достают сложенный кусок ткани. Тёмный и грубый, с неровными краями, с запахом чего-то затхлого. Но не может же всё здесь иметь смрад? Это тоже обман этого места.       — Глаза частно нас обманывают, — шепчет Волков.       Люди тоже.       Доктор берёт Авелину за локоть и разворачивает спиной к себе. Его пальцы цепко хватают её, и ткань ложится на глаза. Узел затягивается, туго давит на виски. Свет гаснет. Мир превращается в тяжёлую тьму.

Мир исчезает.

      — Бояться неправильно. Страх делает тебя слабой. Но когда ты не видишь, бояться нечего, — бормочет доктор у самого её уха. Его дыхание мокрое, шустрое. — Правда ведь?       Авелина молчит.       Только взрослые умеют придумывать правила. Где страх — порок. Она молчит. Потому что знает: тьма страшнее. В темноте дыхание чужое, слышное. В темноте шаги ближе. В темноте чудовища живут не в шкафах, а снаружи. А дети умеют верить в то, чего нет. Но здесь Авелина не уверена в том, что монстров не существует. Они есть. И они часто показывают свои пустые глазницы. Там, где глаза ничего не видят, слух и обоняние обостряются.       В темноте ненависть становится ощутимой, как тело рядом. Но тьма справедлива. Она одинакова для всех. В темноте доктор не видит дальше неё. Солдаты не могут отличить её от любой другой тени. Здесь исчезают различия между сильным и слабым.       Но повязка только у неё на глазах.       Доктор снова кладёт ладонь на её плечо. Медленно, с нажимом, как будто вдавливает её в пол.       — Видишь? — спрашивает он. — Так лучше. Так правильнее.        Авелина — умная девочка. Её называли умной. Доктор говорил так. Отец говорил так. И… кто ещё? Брат? Почему это слово отзывается в ней такой пустотой? У неё ведь нет брата. Никогда не было. Так правильно.

Но кто такой Стив?

      Почему все её бросили?       Молчание становится способом сопротивления. Но и оно двусмысленно. Ведь если слова принадлежат говорящему, то молчание принадлежит тому, кто ждёт ответа. Доктору.       Тьма накрывает её сразу и полностью. Она становится абсолютной, без малейшей щели. Повязка давит на затылок и лоб, и Авелина шатается. Ноги теряют опору. Она сейчас слаба. Она опускает взгляд к рукам, к телу, но ничего нет. Ни ладоней, ни коленей. Лишь сердце остаётся. Стучит слишком громко, слишком быстро, будто в горле.       Она не видит даже собственных пальцев, не различает силуэтов, которые обычно хоть смягчают темноту. Здесь нет ничего. Ничто. Эта тьма крадёт что-то, что Авелина даже не успевает понять и осознать, что у неё украли.       В такие мгновения ребёнок перестаёт быть телом.       Авелина не знает, что происходит вокруг. Вышли ли уже из темноты монстры? Стоят ли солдаты всё так же неподвижно? Смотрит ли доктор на неё или отвернулся? В темноте невозможно угадать. Она слышит лишь своё дыхание и шорох крови в ушах.       Кончики ушей предательски чешутся. Тянет стянуть повязку, сорвать её, вырваться наружу, чтобы снова увидеть хотя бы стены и вдохнуть полной грудью. Но рука доктора всё ещё лежит на плече. Его хватка говорит: «Не смей». И от этого чувство беспомощности становится губительнее.       Потом его пальцы вдруг ослабевают. Касание спадает. Плечо остаётся пустым. И в эту пустоту врывается другой звук.       Дверь впереди начинает открываться. Металл сопротивляется. Петли стонут. Сам воздух вибрирует, и вибрация проходит по её босым ступням, по коленям, поднимается к груди. Она дрожит вместе с вырывающимся наружу грохотом.       А вдруг крик никогда не оборвётся?       Сердце Авелины забирается выше, поднимается в глотку, и ей кажется, что оно вот-вот вывалится наружу. Но впереди, сзади, вокруг всё ещё тьма. Она не видит, что там. Только слышит, только…       Чувствует чей-то пристальный взгляд.