blooming

      Если его не занимала работа, Кавех любил проваляться в постели допоздна. Так сказать, растянуть дремоту до допустимых приличиями — аль-Хайтамом — пределов. Прошлый вечер Кавех провел в таверне вместе с Итером, где за неисчисляемыми бокалами вина рассказывал о своем путешествии в Мираж Велуриям. Далеко заполночь его проводили до дверей их с аль-Хайтамом жилища, передали в ответственные руки и пожелали спокойной ночи.       Кавех был счастлив. В кои-то веки ему удалось разгрести все заказы, ежемесячный платеж был погашен и у него даже не болела голова от похмелья, несмотря на грядущее завершение третьего десятка лет. Место аль-Хайтама пустовало, так что он вольготно растянулся на всей постели, комкая прохладные простыни как вздумается и кошкой нежась в предобеденных лучах солнца. Свет проникал в комнату цветными пятнами витража, окрашивая все вокруг в приглушенные закатниковые и изумрудные оттенки. Перевернувшись на спину, Кавех раскинул руки и ноги звездой, зажмурился — теперь лицо не прикрывали узкие листья ховеи, вымахавшей до гигантских размеров. С кухни тянуло чем-то приятным, соблазнившийся живот тихо заурчал, подначивая узнать, чем именно.       Тело стекло на глянцевый пол, который Кавех не так давно начистил, и облачилось в скользский шелковый халат — подарок одной из заказчиц. Сам он никогда бы не решился на столь дорогую покупку. Ткань была пестрой и очень красивой, ее украшали перья райских птиц — такую на Большом базаре надо было еще поискать. Встав на ноги, Кавех покачнулся и немного размялся, хрустя костями. День предстоял замечательный.       — Чем это пахнет? — он дважды наигранно втянул носом воздух, заглянув на кухню.       Аль-Хайтам, одетый в легкие домашние брюки и фартук, стоял к нему спиной и что-то помешивал на печи. Жар оттуда распространялся по всему дому; на его месте Кавех бы вообще не стал одеваться — так и тепловой удар схлопотать можно. Ему не ответили, и Кавех, упав на стул, подпер подбородок рукой:       — Сними тряпье, порадуй глаз.       До ушей долетел еле различимый за бульканьем кастрюли смешок. Аль-Хайтам запихнул скромничество куда подальше, сподобившись на реплику:       — Тебе лишь бы любоваться.       — Я же художник. Мне важна насмотренность.       Аль-Хайтам обернулся через плечо, стреляя взглядом, какой Кавех истолковать не смог.       — О, да, — сказал он с иронией. — В следующий раз воздвигни дом в форме моих бицепсов.       Кавех переливчато засмеялся, прикрывая рот рукой, такой голой без колец и браслетов.       — Может, в форме чего-нибудь другого? Я много чего умею воздвигать</ii>.       — Я заметил.       Он замолк, продолжая что-то помешивать и подсыпать. Пронзаемый интересом Кавех поднялся и в несколько мелких шагов дошел до широкой спины, опустив после подбородок на покатое плечо. В кастрюле плескалось что-то желтое и жидкое.       — Это что?       Деревянная ложка дернулась, и пара кипящих янтарных капель брызнула на фартук: теперь Кавех не жалел о его присутствии. Аль-Хайтам повел свободным плечом, нехотя выдавливая нечто вроде ответа — к чему обман, когда и так все ясно?       — А ты посмотри внимательнее.       — Это суп, — Кавех повторно принюхался, и пустой желудок снова запел.       — Какой молодец.       Повернув голову, аль-Хайтам сухо поцеловал его в висок и тут же смазал прикосновение, потеревшись колючей щетиной нижней челюсти.       — Ты же не любишь суп, — утвердил прильнувший к жилистой шее Кавех вместо того, чтобы спросить «когда будет готово?».       — Правда? Спасибо, что сказал, — зачерпнув немного супа, тот попробовал его на вкус.       — Не ерничай, — Кавех попытался ущипнуть ягодицу аль-Хайтама, но его легко лягнули в отместку. — Жарко тут, заканчивай поскорее.       — Это от меня жар, — непроницаемое лицо аль-Хайтама оставалось каменным.       — Сайно плохо на тебя влияет.       — Для тебя стараюсь, вообще-то.       — Неужели?       Огонь убавили, а суп накрыли крышкой. Отойдя к распахнутому настежь окну, аль-Хайтам наконец-то развернулся к нему. Руки непроизвольно скрестились, но тут же опустились, стягивая серый фартук в заплатках, любовно пришитых известно кем.       — Тебе ночью совсем нехорошо было, — подметил он.       Кавех нахмурился. В воспоминаниях отсутствовали любые намеки на «плохо» и даже «нехорошо».       — <i>Совсем?       — Ну, — уклонился тот, заведя ладонь за затылок. Мышцы на руках заиграли, кожа торса слегка натянулась. — Может, и не совсем. Волосы держать не пришлось.       — Сейчас я прекрасно себя чувствую, спасибо за старания, — теперь настал черед Кавеха прятаться за скрещенными руками. — Мне правда приятно.       Они шагнули друг к другу одновременно, мягко обхватывая объятиями влажнеющие от жары тела. Одинаковый рост позволял не задирать и не горбить шеи; слиться в настоящем поцелуе не представляло ничего сложного. Аль-Хайтам был нежен и уступчив, плавясь под чужими прикосновениями сливочным маслом, Кавех же вел себя жадно и голодно — буквально и метафорически. Он сжимал и разжимал ладони на лопатках, мощной груди, стискивал маленькие на ее фоне соски, прикусывал тонкие губы и тяжело дышал, растворяясь внутри жаркого одеяния. Волосы липли к лицу, и их нетерпеливо убрали за уши, не отвлекаясь при этом от поцелуя.       — Может, сам разденешься? — лукаво предложил аль-Хайтам.       — Может, и разденусь, — согнув плечи, Кавех выскользнул из халата, обнажая тонкокостную, статную фигуру.       Пенис крепко стоял с утра, заискивающе шлепаясь о рыжий лобок. Головка блестела от смазки, но Кавех пока не хотел тратить и размазывать ее. Вместо этого он прижался к аль-Хайтаму с новой порцией ласк, направленных на воздвижение внутри брюк. Аль-Хайтам, напротив, не спешил с ответом, опешив от столь быстрого согласия и перехода к наступлению.       — Последи за супом, — пробормотал он в мокрые розовые губы. — Мне нужно в туалет.       — Нет, я первый, — всполошился Кавех, отступая назад. — Как встал — сразу к тебе, даже забыл зайти…       Они встретились на кухне, полностью раздетые. Несмотря на минимальный огонь, на кухне было все еще невыносимо жарко, и оба обливались скользким потом. Статичные створки окна прикрывали низкие ветви дерева, по которым, щебеча, прыгали птицы, но даже тень не спасала от сумерского зноя.       — Окно не будем закрывать? — задумчиво спросил Кавех, бессознательно щекоча длинными пальцами давно выглянувшую головку.       — Слишком жарко, — аль-Хайтам вновь прилип к нему, уже сбоку, просяще притираясь влажным членом к бедру. — Мы тихо.       Почему-то никто не хотел идти в комнату — отчасти из-за заряженного с вечера Мехрака, которого оба жалели отключать зазря — Кавех относился к нему как к родному ребенку. Сдвинувшиеся под его пальцами серые волосы аль-Хайтама обнажили изогнутое ухо, в которое загадочно мурлыкнул: — Уверен?       — За себя — да, — впившись в шею, аль-Хайтам слюняво молчал около десяти секунд. — А ты?       Утробный вопрос сопровождался надрывным дыханием, сводящим с ума: Кавех едва держался, чтобы от переизбытка эмоций не разорвать любовника ногтями.       — Постараюсь.       Сосредоточив силы в руках, аль-Хайтам крутанул Кавеха за плечи и развернул спиной к себе. Пальцы обхватили жесткую грудь, зажимая сморщившиеся соски углами между большим и указательным. Истосковавшиеся губы выпустили сладкую ленту стона в ухо, освободившееся наконец-то от наушника, и спустились к покрывшейся мурашками коже шеи. Плечи аль-Хайтама содрогнулись, и он подавил свой стон, служивший Кавеху лучшей песней на свете. И чей живот, между прочим, не переставал урчать. Красноватый пенис отражал дневной свет природной смазкой и маслом, обволакивающими его от основания до кончика, и неритмично скользил между крепкими ягодицами.       — Х-хватит, — прочистка горла не помогла аль-Хайтаму избавиться от легкого заикания. — Давай… не медлить.       Кавеху очень нравилось, как аль-Хайтам умел подбирать слова: не даром тот блистал на Хараватате. Прогнув свою спину, Кавех склонил его к столешнице, бессловесно рекомендуя о нее опереться. Она была довольно-таки низкой, и тому почти не пришлось сгибать локти.       — Оформлю в лучшем виде, — заверил Кавех, поглаживая поясницу и копчик. — Все, как ты любишь.       Еще со времен их совместного проекта, который, честно признаться, не провалился бы, не увлеклись они так друг другом, Кавех раскусил все тайные, трепетно охраняемые внутренние желания аль-Хайтама, будь то ласки сосков или поза ложек. Аль-Хайтам ни за что бы не признался, как ему нравится обнимать кого-то сзади или чтобы так обнимали его самого, но Кавех замечал особый блеск в его зеленых глазах, возникающий во время этих событий. Они зажигались, когда Кавех терся лицом о светлую грудь, облизывая один из сосков, и когда он, наоборот, покровительственно входил в него сзади, как настоящий старший по рангу, хотя в таких ситуациях Кавех ничего не видел в силу своего положения.       Он растянул податливый анус двумя пальцами, помогая члену войти. Медленно, дюйм за дюймом тот раздвигал мягкие ткани, настолько горячие, что окружающий воздух в сравнении с ними ощущался бризом горной реки. Сжав руки на тазовых косточках аль-Хайтама, Кавех плавно проник настолько глубоко, насколько позволяла длина ректума. Выгнув спину, аль-Хайтам приподнял таз и качнулся назад, насаживаясь до упора. Головка ткнулась в поворот и неохотно прошла дальше.       — Тебе не больно? — спросил Кавех, выскальзывая обратно.       — Не-а-агх… — он повесил голову, вздрагивая с головы до ног.       — Ты обещал вести себя тихо, — без тени сарказма напомнил Кавех, входя и выходя лишь наполовину.       — Я больше не буду… так…       Полюбовавшись видом сверху, с ленцой Кавех сделал несколько толчков и прилег на вспотевшую спину, опираясь руками на стол по обе стороны от аль-Хайтама. Пенис снова преодолел запретный рубеж, и партнер неопределенно дернулся. Кавех напрягся всем телом, как на худших тренировках, чтобы изогнуться дугой и входить не так глубоко. Кончики пальцев балансировали на темной столешнице, покрытой маленькими прозрачными каплями; аль-Хайтам благодарно мычал сквозь зубы.       Они двигались вдвоем единым слаженным механизмом, доставляя друг другу неимоверное удовольствие. Отнимая одну из рук, Кавех иногда брался мять плоть торса или поддрачивать мучающийся член партнера, благо аль-Хайтаму, заходящемуся в хрипах, хватало сил держать их обоих. Его блестящие зеленые глаза закатились от непрекращающихся волн тепла, импульсами расходящихся от несчастного колечка в промежности.       Прикрыв веки, Кавех с любовью поцеловал его чуть ниже затылка, и он снова застонал.       — Где же твои — ха-а-ах — обещания, Хайтам?.. — страдальчески вымолвил Кавех, ускоривший темп.       — Просто… не останавливайся… — выбил из себя тот, сопротивляясь коротким, высоким вздохам.       — Прости, но…       Убрав руку с ребер, Кавех переместил ее на непослушный рот, заглушая звуки. Движения вошли в самую частую амплитуду, усиляя трение у выхода. Аль-Хайтам судорожно дышал носом, снова и снова обдавая кисть теплом. Длинные волосы Кавеха щекотали плечи, шею, лицо — они были будто везде вместе с их же обладателем, проникающим в самые недосягаемые, самые неисследованные частички организма. Поняв, что теперь можно не сдерживаться, аль-Хайтам застонал в голос, покашливая от недостатка воздуха, пока Кавех бился над ним в своем собственном сражении с тишиной и попискивал, доводя обоих до экстаза. Им мешали только ужасно пошлые, хлюпающие звуки, раздающиеся позади и хлеще распаляющие страсть.       — Архонты, я… сейчас… — всхлипывал Кавех, вставший на цыпочки и немного изменивший угол вхождения. Рука продолжала беспорядочно мастурбировать партнеру, беспощадно оттягивая кожу и стискивая головку с бьющей нервным током уздечкой.       Вмиг ослабевшие ноги свело кошмарной судорогой, заставляя его повалиться на бедного аль-Хайтама, кончившего на стол за секунду до этого. Молочные капли необильной спермы смешались с пóтом в весьма неаппетитную жижу, Кавех же изливался как в последний раз, наполняя внутренности семенем, по температуре напоминавшем суп, о котором они невовремя забыли.       — Эй, чем это у вас так вкусно пахнет? — раздался где-то слева знакомый звонкий голосок. Вскоре в окне показалась его маленькая обладательница. — Святая Селестия!!!       С пронзительным воплем Паймон скрылась за листвой предавшего их дерева. Кавех, такой же красный, как и она, с чавком извлек грязный, обмякший пенис из расслабившегося аль-Хайтама. Его уменьшившийся темный член вместе с опустившимися яичками безвольно висел под бледными ягодицами, между которых стекала сперма. Багровый до корней волос Кавех подхватил с пола халат и поспешил прикрыть их обоих, хотя никто на них уже не смотрел.       — Супом! — гаркнул он, прежде чем захлопнуть окно.