Фарфоровая Кукла и Чаша Наслаждения

Наконец-то наступил долгожданный обеденный перерыв. В этот раз трудолюбивый Достоевский согласился на него только из-за воплей надоедливого Гоголя, который, не смотря на все сопротивления демона, чуть ли не за шиворот утянул его на кухню их временного убежища-офиса. Неохотно усевшись за стол, Федор холодно посмотрел на шута, обещавшего в этот раз лично приготовить ему чай. Естественно, брюнет был весьма недоволен таким раскладом, так как чай ему, обычно, готовит Гончаров, а от этого клоуна можно было ожидать чего угодно. В любом случае, Достоевский уже был готов ко всем приколам, что может выкинуть Николай, поэтому лишь терпеливо ожидал. — Дос-кун, какой тебе чай? — с радостной улыбкой спросил Гоголь, чуть поглядывая на темноволосого. — Черный. Растянувшись в еще более широкой улыбке, блондин поспешно отвернулся и начал «шаманить», словно не чай варил, а какое-то ужасное зелье. Впрочем, возможно, так оно и было. Он достал из шкафчика пакетик с рассыпным чаем и закинул ложку в заварник. Когда напиток заварился, парень разлил его по кружкам. В это время, Федор уже, казалось, устал ждать. Стараясь не привлекать внимание, шут вытащил из внутреннего кармана баночку с какими-то маленькими таблетками. Он стоял спиной к демону, и плащ отлично скрывал все, что тот делал. Николай бесшумно открыл баночку, высыпая ее содержимое в одну из кружек, затем перемешивая ложкой. В инструкции было сказано, что максимальная разовая доза — 4 таблетки, однако Гоголь никогда не любил инструкции, так что просто высыпал все. Догадаться Достоевский не должен, ибо ни вкуса, ни запаха препарат не имеет. Естественно, некоторое опасение было, ведь его дорогой друг все-таки гений, а это означало, что он может обо всем догадаться гораздо раньше положенного, и тогда план обречен на провал. Но Гоголь не был Гоголем, если бы не шел на столь огромные риски. Федор в общем-то даже и не смотрел, что там делает этот шут: он просто встанет и уйдет, если ему что-то не понравится или если тот выкинет что-нибудь, поэтому с невозмутимым видом продолжал сидеть на месте. Когда таблетки наконец растворились, Николай поспешно поставил чашки на стол. — Извините за ожидание! — в шутку радостно возгласил светловолосый, усаживаясь напротив. К счастью, ничего странного Достоевский не учуял, или так, по крайней мере, казалось по его виду. Брюнет раздраженно вздохнул, прикрыв глаза, и немного отпил из чашки, словно бы и вправду ни о чем не догадывается. Гоголь молча, с привычной ему широкой улыбкой, пил свою порцию, стараясь не смотреть лишний раз на Федора, дабы не вызывать подозрений. Темноволосый сделал еще несколько глотков, почти наполовину осушив чашку, после чего равнодушно взглянул на шута. — Ты туда что-то добавил? — леденяще спросил Достоевский, сверля в блондина взглядом малиновых глаз. — Нет конечно! Дос-кун, с чего ты взял? Как ты мог обо мне такое подумать, о, друг мой?! — лукаво улыбаясь, со всей наигранностью пропел Николай. Федор в ответ недоверчиво прищурился, после чего отпил еще немного. — Что именно ты туда добавил? — уже с утверждением вновь спросил юноша. — А ты как думаешь? — игриво ответил Гоголь, не сводя улыбку с лица. Федор молчал. Яд клоун добавить не мог, иначе обрекает себя на верную смерть. Снотворное бы демон явно почувствовал, как, впрочем, и яд: у него уже выработалось чутье на подобное. Но что же тогда он мог добавить такого, чего Достоевский не почувствовал? Вскоре конечности стали покалывать, а вечно холодное тело бросило в жар. Темноволосый действительно уже начал подумывать на отраву, однако ее действие проявляется несколько иначе. И если это яд — слишком просто его вот так убивать, в таком случае: это как-то совсем не в стиле Гоголя. Значит, определенно есть подвох, ведь шут даже не предложил никакой викторины или испытания. Тогда что же это такое? — Ну-у, Дос-кун, чего ты молчишь? — жалобно протянул светловолосый. — Идей нет совсем, что ли? Федор, чуть нахмурившись, посмотрел в глаза самодовольному Николаю. Спустя еще некоторое время жар начал опускаться куда-то вниз и покалывать совсем не там, где надо. Дыхание и пульс заметно участились, что было хорошо видно и несказанно радовало нетерпеливого шута. На лице Достоевского проступили капли пота, а некогда бледные щеки приобрели розовый оттенок. От такой картины улыбка Гоголя стала еще шире и зловещее. — Ну что? Ты все еще не догадался? — с издевкой насмехнулся блондин. — Давай, Дос-кун. Ты же такой умный. Из-за огромной дозы препарат действовал довольно быстро и, скорее всего, будет иметь слишком сильный эффект; но это ведь только к лучшему — по крайней мере так подумал Гоголь. — Только не говори, что это… — уже с небольшой одышкой пробурчал демон, уставившись на виновника. С каждой минутой его разум словно накрывала толстая пелена, отчего мыслить становилось все сложнее и сложнее. «Неужели, это наркотик?» — проскользнуло где-то в остатках еще не затуманевшегося сознания. — О! Ты наконец-то догадался? Ну же, скажи! — … — Ну, Дос-ку-у-у-у-ун, не молчи-и-и, — в очередной раз протянув, Николай не выдержал и подошел к замолкшему Федору сзади, положив руки ему на плечи. — Хорошо, раз так, подсказка: сильнейший возбудитель, — наклонившись у самого уха зловеще прошептал блондин, отчего Достоевский слегка вздрогнул. — Что… — Федор явно был в недоумении, однако что-либо еще возразить не дал прильнувший к его губам Гоголь. Он сминал разгоряченные, искусанные губы парня своими, и затем бесцеремонно проник в рот, на что получил ошарашенное мычание со стороны брюнета, который из последних сил старался сопротивляться. Но Николай одним ловким движением скрутил его руки за спиной, схватившись железной хваткой за худые запястья, лишая возможности оттолкнуться. Языком блондин исследовал чужой рот, водя по нежным стенкам, ровняя ряд зубов, оглаживая розовые десны, небо, и наконец встречаясь с языком юноши, сплетаясь с ним своим. С каждой минутой такого страстного поцелуя (который, к слову, был первым) Достоевский все сильнее ощущал вызванное возбудителем давление в штанах и разливающийся по телу жар, что заставляло отбросить тщетные попытки сопротивления. Почувствовав нехватку воздуха в легких, шут наконец отстранился. Лицо темноволосого полностью поразило его: блестящие от слез глаза, красные щеки, сладостно-болезненно поднятые брови и томно открытый рот. Таким он не видел демона еще никогда. Это выглядело настолько мило и одновременно возбуждающе, что Николай еле держал себя в руках. Прижав Федора к себе, он взмахнул плащом и переместился в его кабинет, сразу бросив того на широкий диван, стоявший возле рабочего места. Быстро защелкнув дверь, парень вернулся к покорно лежащему Достоевскому, нависая над ним. — Дос-кун, ты такой милашка, — вожделенно разглядывая юношу протянул светловолосый. — Ч-что ты… собираешься сделать?.. — едва собравшись с силами спросил Федор, тяжело дыша. Не то чтобы он не знал ответа на свой вопрос, однако задал его, скорее, от осознания безысходности. Ехидно усмехаясь в ответ, шут вновь страстно поцеловал брюнета, медленно стягивая с него одежду. Где-то в недрах сознания раздалось горькое «Назад дороги нет». Из-за возбуждения, вызванного действием вещества, Федор внезапно стал отвечать на поцелуй, силясь больше углубиться. Разум — впервые в жизни — начал затуманиваться, и юноша уже совсем не мог оказывать ни малейшего сопротивления. Вскоре оба оказались без верха. Николай отстранился от столь сладких губ, рассматривая обнаженного парня. Его тело выглядело таким хрупким и беззащитным, что, казалось, хватит одного дуновения — и оно рассыпется на тысячи мелких осколков. Сейчас он совершенно не был похож на того злобного русского демона, о котором все говорят и которого боятся, а, скорее, на белую фарфоровую куклу: такую красивую, и такую хрупкую. Сквозь пелену возбуждения Федору стало до ужаса стыдно от чужого изучающего его наготу взгляда. Гоголь неспеша прильнул к тонкой шее, обжигая бледную кожу горячим дыханием. Он начал целовать пульсирующие места, затем жадно впиваться в них, оставляя багровые засосы. Шут безмерно наслаждался тем, как дергается Достоевский, как вздрагивает от каждого нового укуса и поцелуя, издавая громкие жалобные вздохи. Вдоволь наиздевавшись над шеей юноши, уже не оставив на ней живого места, блондин спустился к ключицам, старательно вылизывая, а после целуя и кусая их, вновь оставляя алые засосы на белой коже. Федор хмыкал и громко вздыхал, отчаянно пытаясь набрать воздух. Рукой Николай спустился к соску, оглаживая его, оттягивая, пощипывая, а ртом он прильнул ко второму, кусая и обсасывая, тем самым дразня. От такого Достоевский издал протяжный, но пока еще тихий стон, зажмурив глаза и немного откинув голову назад. Гоголь заметил, как быстро колотится сердце брюнета. Вспоминая о действии возбудителя, в инструкции был описан такой эффект, как учащение сердечного ритма. И все бы ничего, однако шут ведь всыпал лошадиную дозу препарата, так что в какой-то момент внутри появилось некое беспокойство. Но это беспокойство снова сменилось пьянящим возбуждением, когда Федор проронил умоляющее мычание, почти скуля из-за тянущего низ живота чувства, которое, казалось, вот-вот заставит его вывернуться наизнанку. Все тело охватила неумолимая эйфория, а каждое прикосновение казалось сладкой пыткой, ибо кожа стала излишне чувствительной. Сердце до боли быстро билось в хрупкой груди, что было видно даже невооруженным глазом, и громко стучало по ушам. Николай поочередно дразнил розовые соски, вылизывая, кусая и нарочно посильнее оттягивая, чтобы выбить из чувствительного парня еще один протяжный стон. Отстранившись, Гоголь взглянул в лицо Достоевского, наслаждаясь жалобной мордашкой, и одну руку приложил к левой части его груди. Ощущение чужого трепещущего о ладонь сердца сводило с ума. Было слегка щекотно и одновременно как-то извращенно приятно, особенно когда он всматривался в эти мокрые от слез малиновые глаза, полные экстаза, в прекрасные черты, пылающие жаром возбуждения. Трудно поверить, что эта милая кукла перед ним, чье крохотное сердечко так отчаянно колотится о его ладонь, словно бы пытаясь о нее размозжиться, — тот самый хладнокровный демон Федор. Гоголь не выдержал и вновь прильнул к нежным, искусанным губам брюнета, который, дрожа, податливо отвечал на поцелуй. Через мгновение шут избавился от оставшейся на них обоих одежды и вновь отстранился, наслаждаясь чудесным видом этого «беззащитного существа». Возбужденный член юноши уже во всю сочился смазкой, чуть ли не струйно стекая по стволу. Николай провел сильной рукой по выпирающим ребрам, оглаживая бледный живот, бедра, затем вновь возвращаясь к ребрам, которые чрезмерно быстро вздымались вместе с грудью, оголяясь еще больше. Из этой картины выбивалось только трепещущее сквозь тонкую кожу сердце, показываясь небольшим бугорком под левым соском. Почему-то это до ужаса возбуждало блондина, заставляя чувствовать, как истома пуще скручивает низ живота. Он жадно прильнул к тому трепещущему бугорку, силясь всосать, укусить, облизать, ловя еще большие одобрительные вздохи изнемогающего от желания Достоевского. Когда он всасывал его, слегка прикусывая, — казалось, словно сердце темноволосого с неистовой скоростью бьется прямо во рту, сопротивляясь сжимающим его зубам и давящему языку. Федор же мог лишь тихо постанывать, совершенно теряя контроль над своим телом, закусывая губу и разрывая ее до крови, отчего алая жидкость стекала по подбородку вместе с обильно выделявшейся слюной. Сейчас он совершенно не мог ни говорить, ни думать, словно все мысли и слова куда-то улетучились, заставляя парня покорно молчать, издавая лишь непристойные звуки. Каждое прикосновение к чувствительной коже отдавалось ужасно приятными покалываниями, окончательно доводящими до пика возбуждения, и Достоевский из последних сил моляще скулил, желая скорее получить разрядку. Вот только Гоголь, как назло, совершенно не спешил: он хотел вдоволь наиздеваться над таким слабым демоном, побольше подразнить, наслаждаясь тем, как тот извивается, как дрожит и умоляюще стонет. Еще разок лизнув столь полюбившееся место, заодно нарочно задевая языком сосок, Николай поднялся, склонившись над лицом напарника. Он снова потянулся рукой к левой части его груди, на этот раз уже надавливая большим пальцем на проступающее сквозь тонкую кожу сердце, вдавливая во внутрь и встречая характерное сопротивление, что только больше подогревало пьянящее чувство экстаза, и светловолосый уже готов был чуть ли не кончить. Федор же зажмурил глаза, издав очередной томный всхлип, но теперь, кажется, дыша куда более тяжко. Ради любопытства шут надавил еще сильнее, почти вдавливая руку в худую грудь, из-за чего конечность заметно выталкивалась, быстро пульсируя. Второй рукой он потянулся к перевозбужденному члену брюнета, изливавшемуся смазкой, сразу проводя по всей длине, и от такого у Достоевского окончательно перехватило дыхание, заставляя чуть ли не задохнуться из-за сводящих с ума ощущений. Гоголь начал неспеша водить по горячему органу, продолжая вдавливать руку в грудь юноши, и замечая, как его сердцебиение учащалось все сильнее, — хотя, казалось, куда уж сильнее, — переодически сбиваясь с ритма. Именно это возбуждало шута больше всего: то, что он сейчас так просто владеет этим неприступным, холодным демоном, являющимся для всех страхом и авторитетом, гордыня которого превышает всякие рамки, однако который в данный момент так податлив и покорен; то, что он может чувствовать его донельзя быстрое сердцебиение, касаясь столь уязвимого органа через кожу, ощущая каждый удар, и то, как он напряженно бьется под давящей на него рукой, стараясь вытолнуть мешающую нормальной работе конечность из грудной клетки, по инерции лишь больше ускоряя свой ритм. По какой-то причине светловолосый видел в последнем что-то особенно интимное, будто он касался чего-то непостижимого, недоступного чужому взору, но в то же время крайне нежного, что можно сломать одним лишь неосторожным движением. Словно сейчас Гоголь мог чувствовать все эмоции Федора: ощущать, как сильно тот возбужден и как волнуется. Ему казалось, что, играясь с таким важным органом, он играется с самой жизнью Достоевского, отчего становилось до одури приятно. Будь у него возможность — думалось Николаю — дотронулся бы до обнаженного сердца, обхватил его рукой и сжал изо всех сил, тем не менее давая возможность продолжать биться; разминал бы, мягко гладил, и затем вновь грубо сжимал, с жадностью впиваясь в губы Федора, наблюдая за его реакцией. Одной лишь мысли о чем-то подобном было достаточно, дабы блондин ощутил невероятной силы истому, все больше овладевающую разгоряченным нутром. — Я и не знал, что ледяное сердце демона может так трепетать, — с легкой издевкой в самые губы темноволосого отметил Гоголь, после чего чувственно вовлек в поцелуй, слизывая горячую кровь из разорванной кожицы. Слова Николая раздались где-то внутри и осели в мутном сознании Достоевского, силясь начать осмысливать и анализировать происходящее, однако действие вещества упорно не давало мыслительному процессу начаться и, наконец, взять верх. Хотя внутренне такой комментарий одназначно смущал еще больше. Поцелуй глушил отчаянный стон, но заставлял сильнее задыхаться. Впрочем, из-за возбудителя даже давление на грудь и одышка казались чрезмерно приятными, в то время как внутри все словно пылало, окутывая жарким огнем. Гоголь, еле оторвавшись от чужих сладчайших губ, вновь сполз к груди, но теперь для того, чтобы прислониться к ней ухом. Звук был так прекрасен и так чертовски соблазнителен, что шут едва сдерживался, дабы прямо сейчас не накинуться на слабое тело, разрывая его полностью. Крохотное сердечко настолько громко колотилось, словно бы еще мгновение — и оно вырвалось наружу, обнажая алые клапаны. Спустя минуту, Достоевский с протяжным стоном излился в ласкавшую его член руку напарника, который в это время и сам чуть не кончил от почти опасно ускорившегося сердцебиения брюнета, чей звук приятно вонзался в самые уши. Отстранившись, Николай склонился над лицом парня и протянул к его рту руку, которая вся была в семени, заставляя того слизывать. Федор послушно выполнял, касаясь мокрым, мягким языком жаркой ладони, дыханием обжигая ее еще больше. Когда рука оказалась чистой, шут, в знак поощрения, потрепал юношу по голове, словно послушную собачку; а затем запустил два пальца в его рот, грубо водя по нежным стенкам, вынимая и вновь вставляя, получая в ответ протяжное мычание. Убедившись, что пальцы обильно смочены, Гоголь вытянул их изо рта Достоевского и, расставив его ноги, медленно ввел во внутрь. Дырочка была настолько узкой, что ему с трудом удавалось протиснуться. Даже несмотря на огромное возбуждение из-за вещества, боль все равно чувствовалась, поэтому брюнет болезненно промычал, чуть шипя, закусывая измученную губу. Николай двигался медленно, но со свойственной ему грубостью, хотя и старался быть нежнее, пока партнер еще не привык. Когда тот перестал шипеть от боли, светловолосый начал двигать пальцами активнее, ища простату. Спустя минуту, Федор громко простонал, вскинув голову назад и широко раскрыв глаза. Еще немного поводя по чувствительной точке, Гоголь добавил третий палец, сразу проезжаясь по простате, чтобы юноше не было так больно и он быстрее свыкнулся с новыми ощущениями. Достоевскому казалось, будто еще немного — и он точно сгорит, ибо невыносимо приятное чувство бесконтрольно накрывало пеленой, разливаясь пылающей магмой по всему телу. Будто еще чуть-чуть — и он не выдержит: не выдержит его хрупкое нутро. Посчитав, что демон достаточно растянут, Николай вытащил пальцы. Он обильно сплюнул на руку и взялся за свой эрегирующий орган, проводя по всей длине, тем самым размазывая слюну, оттягивая вниз крайнюю плоть. Парень провел членом по чужому паху, потирая его о возбужденный ствол брюнета, получая на это одобрительное постанывание с придыханием, полным нетерпения. Но шут нарочно издевался над ним, медленно проводя головкой по промежности, затем снова по паху, размазывая слюну, смешанную со смазкой, по яичкам и чужой красной головке, из-за чего Федор измученно извивался, что доставляло только большее наслаждение садисту. Еще раз хорошенько сплюнув на руку, смазывая член, Гоголь наконец-то вошел в напряженную узкую дырочку, сначала только наполовину, а уже затем, не жалея, во всю длину. Достоевский, простонав, сильно выгнулся в спине, почти до хруста, попутно закусывая губу, — и все это было то ли от удовольствия, то ли от боли, а, возможно, все сразу. Блондин начал с мягких, неспешных толчков, любезно давая партнеру привыкнуть. Чужой горячий орган приятно терся о нежные стенки внутри, дергаясь и пульсируя; а когда он проезжался по простате — Федор и вовсе сходил с ума. Толчки постепенно ускорились. Дыхание было безнадежно сбито, а сердце выскакивало из груди: оба задыхались в страсти. Вскоре кабинет наполнился громкими стонами, дыханием, шлепками и неприличными хлюпаньями. Им оставалось лишь молиться, чтобы никто из офиса не слышал их в данный момент, но, понятное дело, это явно было невозможно. Однако сейчас это абсолютно не волновало: сейчас для них ничего более не существует, кроме друг друга, и оба желают насытиться сполна. Член грубо вдалбивался внутрь, вжимая темноволосого в диван и выбивая громкие, высокие похныкивания вперемешку с плачущими всхлипами изнемогающего от наслаждения Достоевского. Он никогда не чувствовал чего-то подобного: настолько приятного, заставляющего все тело неметь от дрожи, болезненно задыхаться, извиваться в истоме, напрочь срывая голос. Внутри было настолько сладостно, настолько хорошо, что до ужаса страшно: страшно из-за огромного удовольствия, рвущего крышу. В глазах темнело, а звук громко бьющего по ушам кровотока перекрывал даже собственные отчаянные стоны, которые совершенно безудержно вырывались из томно открытого рта, изливавшегося слюной, стекавшей по подбородку и капавшей на вздымающуюся грудь. Ему казалось, словно он вот-вот умрет от этих ощущений, ибо они были настолько невыносимо приятны, что заставляли буквально рыдать, громко хныкая от экстаза. Все лицо Федора было красным: со лба и алых щек стекал пот, брови жалобно изломлены, а из закатившихся глаз ручьями шли горячие слезы. Из широко открытого рта свисал мокрый язык, соблазнительно поблескивая от каждого толчка. Сердце опасно быстро трепетало в груди, словно прямо сейчас готово было взорваться. Гоголь одной рукой схватился за тонкую шею брюнета, перекрывая доступ к кислороду, лишая последней возможности хоть как-то вздохнуть, и жадно впился в его губы, будто желая поглотить. Он больно прикусывал губу Достоевского, слизывая проступившую кровь, и грубо проникал в рот, лаская чужой язык своим, сплетаясь в страстном танце. От сжимающей горло руки закружилась голова, а в глазах окончательно потемнело. Светловолосый чувствовал ненормально быстрый пульс Федора через шею, отчего хотелось только более овладеть им, взять полностью, поедая без остатка; заставить его сгореть, утонуть, задохнуться в наслаждении, и умереть в агонии оргазма. Толчки становились все быстрее и рванее, еще больше раздалбливая бедные стенки. Оба ощущали приближение к долгожданной кульминации. Чувствуя, как сердце юноши разогналось до предельно опасной скорости, Николай ослабил хватку на шее, позволяя тому дышать: все-таки до сердечного приступа доводить не хотелось, иначе потом слишком много проблем разгребать придется. Он нехотя разорвал поцелуй, дабы и самому хоть немного вздохнуть. Всматриваться в это прекрасное лицо, полное неистовой похоти и удовольствия, в эти мутные малиновые глаза, полные слез, было лучше любого оргазма. Такая картина потрясала шута до глубины души. Достоевский всегда был настолько холодным, отстраненным и бездушным, что действительно едва ли язык поворачивался назвать его человеком: ледянящий душу взгляд, чрезмерная жестокость, горделивая, надменная натура, сильная способность, острый интеллект, — точно демон во плоти. Однако сейчас, когда он с таким жалким видом задыхается и изнемогает от истомы, неумолимо накрывающей его худое, бледное тело толстой пеленой, разливаясь внутри, он кажется кем-то другим: совершенно другим «человеком». Словно он действительно стал лишь маленькой фарфоровой куклой, предоставленной в чужие руки, от которых зависит ее хрупкая жизнь. И пускай это все только действие возбудителя, но за такой прекрасный вид своего дорогого друга Гоголь готов отдать что угодно, лишь бы наблюдать его снова и снова. Рука потянулась к твердому, дергавшемуся органу Федора, сжимая пальцами и грубо лаская, водя вверх-вниз. Брюнет просто не мог больше вынести: его будто разрывало изнутри. Это было так предательски хорошо, так до ужаса приятно, что он почти терял сознание, а из до боли закатанных, утопавших в слезах глаз чуть ли не летели искры. Все тело напряглось, после чего забилось в конвульсиях. Достоевский с истошным стоном кончил, излившись в руку Гоголя. Последний, грубо схватив темноволосого за талию и, собственнически притянув его бедра ближе к себе, чтобы вдалбливаться еще глубже, был вынужден проталкиваться через чужой оргазм, заставляя бедное тело, все еще бьющееся в судорогах, из последних сил извиваться в такт толчкам, которые стали непозволительно быстрыми. Еще пара сильных, грубых, наполненных истомой фрикций, и Николай, тихо простонав, излился во внутрь дрожащего Федора, который обессиленно промычал, откинув голову назад. Член с хлюпаньем вышел из обмякшего тела, после чего блондин устало повалился на еще горячего партнера, укладывая свою голову ему на грудь, и слушая, как до сих пор быстро колотящееся сердце начинает потихоньку возвращать прежний ритм. Этот звук был действительно прекрасен. Он бы всей душой желал слушать его вечно. Как только удалось восстановить дыхание, Достоевский сразу вырубился, будучи полностью вымотанным и обессиленным. Шуту стало не по себе от мысли, что скажет ему потом темноволосый, как он к нему будет относиться, да и в общем, что скажут явно все слышавшие коллеги. Но, с другой стороны, это не так уж и важно: им было чертовски хорошо, пусть и не совсем честно из-за вещества. Но ведь хорошо же. Хотя демон, скорее всего, его теперь возненавидит за такие проделки и, возможно, что-нибудь с ним сделает. Но какая уже разница? Сейчас Николаю просто хотелось насладиться этим чувственным моментом, всей душой желая, чтобы он никогда не заканчивался вовсе. Под звук чужого сердцебиения Гоголь начал проваливаться в сон. Пожалуй, это самая лучшая колыбельная, которую он когда-либо слышал. — Сладких снов, Дос-кун.