Sometimes I Think the Way We Met Happened Too Fast

Нил просыпается на диване в одиночестве. Раньше это чувство было знакомым. Без Эндрю Нил ощущал себя чересчур маленьким, а его кровать казалась слишком большой, когда в ней лежал только один человек. Диван стал его временной передышкой. Он мог спокойно проснуться на нем без незамедлительного напоминания о том, что он одинок. Это напоминание пришло бы позже в отсутствие утренних поцелуев, и за чашкой кофе, выпитой в полном одиночестве. Пока не появился Таш, который вел себя так, будто знал Нила всю свою жизнь. Он дал Нилу пространство: куда бы они ни ходили и что бы ни делали, Таш всегда заботился о том, чтобы Нил мог вписаться в новое место и чувствовал себя комфортно. Они были совершенно разными людьми с сильно отличавшимся прошлым, но умело пользовались их разницей в форм и размеров, чтобы создать нечто целое. Но, несмотря на все это, Нил, как и прежде, просыпается на своем диване в одиночестве. Он встает и передвигается по квартире, проклиная тишину. Он не чувствует себя комфортно, пока кофе не начинает завариваться, а звук «кап-кап-кап» странным образом не успокаивает его. Горячая кружка в руках помогает проснуться гораздо сильнее, чем солнечный свет, проникающий с улицы. Тут входная дверь открывается. Впрочем, именно это и вырывает Нила из состояния сонной дремы. Таш зовет Нила по имени из прихожей, звеня ключами, когда он убирает их в карман. Он выходит из-за угла на кухню и весь светится изнутри, выглядя оживленным, несмотря на помятые волосы и уставший взгляд. И хотя Нил сейчас зол по необъяснимой причине, больше всего на свете он ненавидит просыпаться в одиночестве. Поэтому он ставит свою кружку с кофе на стол и сокращает расстояние между ними, пока не оказывается в объятиях Таша. — Хреново выглядишь, — произносит Таш с нежностью, ласково откидывая волосы с лица Нила. — Ты спал вообще? — Кто бы говорил, — нахмурившись, отвечает Нил. — Ты что, спал в машине? Серьезно? Таш выглядит виноватым, но ничего не отрицает. Вместо этого он наклоняется, чтобы поцеловать Нила в лоб, когда произносит: — Извини. Мы можем выпить кофе для начала? Нил кивает и неохотно отрывается от Таша. Он находит кружку в шкафчике и готовит кофе для Таша так, как тот любит: немного сахара с щедрой порцией молока. На короткий миг становится привычно уютно, возвращается комфортная тишина неспешного утра. Они потягивают кофе, наблюдая друг за другом, пока закупоренная и отодвинутая на задний план злость прошедшей ночи снова не дает о себе знать, проявляясь на этот раз в виде тягучего раздражения. — Ну, что дальше? — нахмурившись, спрашивает Нил. — Мы собираемся поговорить об этом? Таш выглядит смущенным, когда отставляет кружку с кофе в сторону и полностью разворачивается лицом к Нилу. — Ах, да, я просто надеялся, что мог бы проснуться немного больше, прежде чем начну вымаливать прощение. Раздражение Нила проскакивает на его лице, затем исчезает вовсе. Он делает очередной глоток кофе, прежде чем поставить свою кружку на столешницу позади Таша. — Для меня ты выглядишь очень даже проснувшимся. Я слушаю. Таш делает глубокий вдох, а затем смеется. — Мне не стоило уходить вчера, — говорит он, мотая головой. — Я должен был поверить тебе на слово. Я разозлился и приревновал, и… да, есть некоторые вещи, которые мне нужно проработать, но главное, что мне нужно было делать, так это доверять. Что-то тяжелым грузом оседает в груди Нила, но это не разочарование, потому что он не разочарован. Он размышляет. — Ладно. Что произошло? — Я пошел туда, чтобы увидеться с Эндрю. Мы поговорили. Мы пили шоты, отсюда и похмелье. В итоге мы достигли понимания. — Что ты имеешь в виду? — Имею в виду, что все в точности так, как ты и говорил — ничего. Между вами больше ничего нет. Я позволил своей ревности взять верх надо мной. Нил кивает и внезапно хочет чем-то занять руки. Он желает по-прежнему быть способным скрывать свои эмоции, чтобы они не отражались на его лице, но понимает, что тяжесть в его груди была разочарованием, и это осознание душит его. Безусловно, он расстроен из-за того, что Таш ушел, но еще больше он расстроен из-за того, что Эндрю остался. — Что сказал Эндрю? Улыбка Таша сникает, и он пожимает плечами. — Что если бы ему и было что сказать, он бы сказал это. И что, возможно, я стараюсь слишком сильно, чтобы завоевать твое расположение. Но он ошибается. Я просто неправильно стараюсь, не так ли? Требуется некоторое время, чтобы осознать, что Таш ждет ответа. Нил вскидывает голову вверх и натягивает на лицо улыбку, пока обдумывает все сказанное. — Возвращение домой после ночной попойки с моим бывшим — не лучший способ вернуть мое расположение, — говорит Нил, прокручивая в голове миллион вещей, но он понимает, что сейчас не время и не место, чтобы расшифровывать смысл слов, сказанных Эндрю. — Хотя думаю, ты мог бы начать с завтрака. Они не закончили. Конфликт не кажется разрешенным. Это не так-то просто, но Нил готов притворяться до тех пор, пока однажды все не разрешится само собой. Когда Таш улыбается, его облегчение очевидно. Он смеется, подходя ближе и обхватывая Нила обеими руками. — Это я могу. Он целует Нила в лоб, растягивая губы в широкой улыбке. Нил пытается держаться и только благодаря этим усилиям не погружается в собственное разочарование. -/- Наверное, пора поставить на этом точку. Все должно быть кончено. Все и было кончено. На самом деле, уже очень давно, даже если всегда казалось, что это не так. По какой-то причине вместо этого ощущается незавершенность, словно математическое уравнение, оставленное без ответа. Длинное и сложное настолько, что невозможно найти решение, но это было нормально, потому что, по крайней мере, тогда оно еще не было дописано. Тем не менее, его нужно закончить. Нил должен отпустить и позволить этой истории завершится. Эндрю человек слова, и если он говорит, что ему нечего сказать, значит, так оно и есть. Из них двоих лжецом был всегда Нил. Он был рожден для лжи, фактически, он выживал за счет нее. Он просто не отдавал себе в этом отчета до настоящего момента, пока не уставился на невидимое математическое уравнение в воздухе, — ложь настолько въелась ему в подкорку, что он мог лгать самому себе, даже не осознавая этого. Но это правда, в некотором роде. Просто нужно добавить и откорректировать несколько переменных, и тогда уравнение может быть решено. Эндрю больше не имеет значения. Нил прокричал эти слова, и его сердце обливалось кровью от того, насколько сильно он хотел подразумевать именно их, но, по правде говоря, он имел в виду лишь то, что Эндрю не должен больше иметь значения, не может больше иметь значения. Ведь только потому, что Нил хотел, чтобы Эндрю был для него важен, вовсе не означало, что и у Эндрю могли быть похожие намерения. Каким-то образом, даже несмотря на то, что его разум занят цифрами и решениями, относящимися к уравнению, у которого уже есть ответ, Нил способен играть и выигрывать собственную игру на корте, которая позволяет его команде стать еще на шаг ближе к чемпионству. Вообще-то он способен на многое, когда его разум переполнен мыслями. Начиная с тренировок и заканчивая играми, общением с прессой, Ташем. Он целовал Таша, отдавал себя Ташу и говорил, что любит его, потому что так оно и было. Он говорил правду, за исключением одного нюанса, и именно этот нюанс всплывал у него в мыслях всякий раз, когда он переставал двигаться, думать, дышать. Таш использует ключ-карту, чтобы разблокировать дверь номера в отеле, прокладывая путь внутрь и снимая сумку с плеча Нила, чтобы повесить ее в шкаф. Нил слушает, как Таш говорит об ужине и выпивке, о праздновании, последнем забитом мяче Нила и способах, которыми бы он попытался его остановить, окажись они на корте вместе. Все протекает в своем обычном ритме, пока Таш не останавливается перед их кроватью и не опускается к Нилу, а затем тянется, чтобы его поцеловать. Именно тогда Нил осознает, что с одной стороны, конечно, сегодня он победил, но при этом он может чувствовать лишь поражение, словно оно давит на него тяжелым грузом. Он все равно делает все, как и прежде, принуждая себя к поцелую, пока тот не становится таким, каким и должен быть. Но это неправильно, как будто откусываешь хлеб и выплевываешь плесень. Он пытается проглотить неприятный привкус, но, снова целуя Таша, внезапно опять его ощущает. Его одежда сброшена на пол вместе с одеждой Таша, их кожа соприкасается так же, как это было и раньше, так как Нил привык, но сейчас он чувствует себя с Ташем таким же чужим, как и город, в котором они находятся. Он машинально совершает движения и ничего не чувствует, пока внезапно ему не становится холодно и к нему больше не прикасаются. Только тогда он чувствует, что все в порядке. — Нил. Нил открывает глаза и надеется увидеть что-то знакомое, но его встречает лишь взгляд карих глаз Таша. — Хэй, Нил? — снова говорит Таш, более настойчиво. — Да тебя трясет. Можешь попытаться сделать вдох? Нил быстро мотает головой, затем отчаянно хватает воздух ртом в попытке вдохнуть глубже. — Вот дерьмо. Нил. У меня нет с собой сигарет, но я могу сбегать в магазин внизу? Ага? Это поможет? Нил снова мотает головой и выдыхает: — Нет. Просто… дай мне минутку. Таш сжимает плечо Нила, а затем отпускает. — Но ведь ты не в порядке? Холодный воздух прокладывает себе путь в легкие Нила с болезненным треском. — Я не в порядке. Как только он произносит это, то вновь может дышать, а комната перестает вращаться и наконец-то выглядит знакомой. — Хорошо, — еле слышно говорит Таш, почти наклоняясь, чтобы поцеловать Нила в лоб, прежде чем задумывается о том, что не стоит сейчас этого делать. Он находит спортивную сумку Нила и достает изотоник из самого большого кармана, открывает крышку и протягивает его Нилу, не отпуская, пока тот не сжимает бутылку достаточно крепко. — Выпьешь немного ради меня? Я поищу, что тебе надеть. Нилу кажется, что он кивает перед тем, как сделать маленький глоток напитка. Он не ощущает его вкуса, но это помогает ослабить тошноту, и только после этого к нему приходит осознание, что его мутило. Таш достает ему чистый свитер и боксеры, но не помогает надеть их, пока Нил не кивает в ответ на его вопросительный взгляд. Нил обычно не чувствует себя таким беспомощным, когда Таш одевает его. Но сейчас, возможно, всему виной тошнота. — Что ж, это было жутковато, — неловко смеется Таш, в то время как Нил уже снова одет. — Из-за чего это произошло? Я сделал что-то не так? Нил моргает, а затем отрицательно мотает головой, пока собирает мысли воедино. Он не знает, что спровоцировало его. Он не понимает, как что-то в Таше могло послужить спусковым крючком. Но, возможно, дело было не в Таше. Нил делает еще один глоток напитка, затем прочищает горло. — Извини, — говорит он ослабевающим голосом. Таш ободряюще улыбается ему, и это заставляет Нила вновь хотеть исчезнуть, но Таш заслуживает кого-то постоянного. — Просто что-то… что-то показалось неправильным. Когда Таш отодвигается чуть дальше, внезапно образовавшееся расстояние между ними пронзает воздух подобно выстрелу. — Оу. — Нет, нет… это не из-за тебя, — говорит Нил со всей искренностью, и это осознание заполняет его грудь облегчением. — Что-то казалось неправильным, а я все равно не остановил себя, но это не из-за тебя, Таш. Клянусь. Таш медленно кивает, его улыбка тускнеет, но не исчезает. Нил влюбился в Таша относительно быстро, потому что все чувства были как на ладони; Таш говорил то, что хотел сказать, — сразу, как только слова возникали у него в голове. Не нужно было гадать. Не было головоломок, которые необходимо решить. Фраза «Я люблю тебя» означала именно это, она была произнесена вслух и с гордостью, и не было никаких темных закоулков в их общении. Нил ждет, когда Таш продолжит и скажет о том, что творится у него в голове, но Таш молчит. Пока не произносит: — Хорошо. — Хорошо, — повторяет Нил, опуская взгляд на бутылку в своих руках, прежде чем его лицо озаряется улыбкой, в которую он почти не верит. — Извини. Мы можем лечь в постель? Таш отвечает не сразу, как если бы он сперва заканчивал разговор в свой голове. — Ага, — наконец говорит он. — Только я уже занял левую сторону, помнишь? Нил забирается в кровать на свою половину, и хотя он и испытывает облегчение, когда Таш ложится позади него, все же он гадает, облегчение ли это от того, что Таш рядом, или от того, что тот не стал давить и дальше в попытках продолжить разговор. Таш обхватывает руками Нила за талию, притягивая ближе к себе. Пламя, разгоревшееся между ними, угасло, но Таш все еще горячий на ощупь. Нил находит утешение в этом, потому что уж лучше так, чем мерзнуть. Но нормально ли было лгать Ташу об этом только потому, что это было лучше, чем быть одному? -/- Раздается телефонный звонок, и у Нила замирает сердце. Его разум рисует в воображении того, кто бы это мог быть, занимаясь самовнушением, но, когда Нил выуживает свой телефон, чтобы ответить, имя, появившееся на экране, разочаровывает его. — Хэй, — говорит Таш, когда звонок соединяется. — Ты получил мое сообщение? Нил скрывает разочарование, но понимает, что должен подавить это чувство в зародыше, пока оно не просочилось в его голос. — Дай-ка я проверю, — говорит он, но правда в том, что он получал сообщение Таша. Завтра вечером The Saints снова сразятся с Houston. Таш отправил Нилу скриншот возможных рейсов в Техас, спрашивая, хочет ли он вылететь в 11:00 или 12:30. Вот только Нил не думает ни о времени, ни о вылете. — Что думаешь? — спрашивает Таш спустя мгновение, добавляя еще больше чувства вины в и без того переполненную этим чувством грудь Нила. — Не думаю, что мне следует лететь, — выдает Нил, прежде чем он успеет утонуть в этом. — Не с моей игрой против Нью-Йорка в эту пятницу. Голос в трубке замолкает, а расстояние кажется отягощающим. — Оу, — в конце концов произносит Таш, и это единственное слово звучит с разрушающей силой, словно удар автомобилей при столкновении. — В смысле, я же ездил с тобой в Портленд на прошлой неделе, но… ладно. — Я не говорил, что не хочу поехать, — отвечает Нил, возможно, чуть резче, чем стоило. — Просто поездка не вписывается в мое расписание. — Да, да, абсолютно, не считая того, что если бы ты и правда хотел, то поехал бы. — Таш, мы практически вышли в финал. Мне нужно тренироваться. — Ладно, все окей. Ярость обжигает грудь Нила, пока не остается один лишь пепел. — А разве все окей? — Я не могу этого знать, если ты не будешь разговаривать со мной, Нил. — Я разговариваю с тобой. И я сказал, почему не могу поехать. — А я сказал, что все окей. — Окей, — Нил вздыхает от ощущения дыма в легких и внезапно чувствует желание выкурить настоящую сигарету. — Извини. — Ага. И ты меня, — говорит Таш, тоже вздыхая. — Поговорим позже. Люблю тебя. Таш вешает трубку прежде, чем Нил даже успевает подумать о том, чтобы сказать то же самое в ответ, но он считает, что сделал бы это, если бы у него был шанс. Нил матерится себе под нос, прежде чем к нему возвращается самообладание, и блокирует телефон. Не то чтобы он не хотел ехать. Находиться на трибунах во время матча — это совсем не то же самое, что наблюдать за собственной командой внутри корта, особенно если смотреть на то, как играет Таш. Это своего рода беспомощность — быть зрителем, возложив всю свою веру на плечи одного игрока. Но Таш гордо несет это бремя, играя так, что у Нила каждый раз захватывает дух. Нил просто боится того дня, когда он сядет на трибуну во время своего любимого матча и не испытает тех же чувств. Последнее, чего он хочет, — это чтобы экси ощущалось как-то неправильно, словно травма колена, с которой ты должен продолжать бежать до финиша во время марафона. Ему следует нормально выспаться, учитывая обязательства, возложенные на него завтра, и которыми он прикрывался, чтобы не болеть за команду своего парня. Но он не в состоянии этого сделать. Он ложится в постель и чувствует себя таким незначительным, когда рядом никого нет. «приятных снов, люблю тебя», печатает Нил и отправляет сообщение Ташу, надеясь, что благодаря этому он почувствует себя лучше. Он закрывает глаза и находится на полпути ко сну, когда приходит сообщение. Нил бросается к телефону, чтобы ответить, но это всего лишь сообщение от Таша. «я тоже тебя люблю». Но даже это не помогает заполнить пустоту рядом с ним. На самом деле, Нил только чувствует себя еще более одиноким. -/- — Подожди-ка, — говорит Ники, и его голос в трубке звучит по-настоящему озадаченным. — Ты сейчас в Калифорнии? Я думал, что у The Saints игра в Хьюстоне. — Ага, — говорит Нил, закидывая спортивную сумку на плечо, пока прижимает телефон к уху. — Не то чтобы мы должны присутствовать на играх друг друга каждый раз. Это же не нормально, верно? Ники издает такой звук, как будто ему больно. — Если ты кого-то любишь, разве тебе не хочется разделить с ним каждую его победу? — Это же не игры в финале. Если они дойдут до него, тогда я буду там. В трубке становится подозрительно тихо, что всегда является плохим знаком во время телефонного разговора с Ники. Нил подумывал о том, чтобы не отвечать на этот звонок, раздавшийся пять минут назад, потому что он не общался с Ники с тех самых пор, как тот завалил его тонной паникерских сообщений, пытаясь выяснить, для чего Таш спросил у Мэтта, который спросил у Кевина, который, в свою очередь, спросил у Аарона домашний адрес Эндрю. — Что? — подсказывает Нил, так как Ники все еще молчит. — Ладно, только не убивай меня, но сказал бы ты то же самое, если бы это была игра Эндрю, на которую ты предположительно должен был полететь? Нил застывает на месте, прямо на полпути к выходу на парковку стадиона. — Какое вообще отношение к этому имеет Эндрю? — Эм, прямое? Разве это не твой парень появился на пороге Эндрю, готовый сражаться за твою честь? — Все было совсем не так, — объясняет Нил, даже если это и правда. — Неважно. Эндрю не беспокоится о собственных играх настолько, чтобы просить меня посмотреть одну из них. Вместо красноречивого молчания Ники присвистывает: — О-о-окей. Нил усмехается, вскидывая голову. — Как же я устал от людей, которые говорят, что все окей, когда это вовсе не так. — А что-то не так? Нил чуть ли не смеется, прежде чем изречь: — Все в порядке. Ники разражается смехом. — Нил, хоть и прошло почти десять лет, меня не одурачишь. — Только если мы не на корте. — Да-да, за исключением корта. Но это потому, что ты профессиональный игрок в экси, а я папочка-домосед. Не меняй тему. Так что происходит? Нил ждет, пока он доберется до своей машины, чтобы сделать глубокий вдох, прислонившись спиной к дверце и закрыв глаза. В голове у него полнейшая неразбериха — клубок из перекрученных и спутанных нитей. Одна только мысль о том, чтобы распутать его, нить за нитью, уже тяготит; для того, чтобы взять себя в руки и перебрать все волокна необходимо такое количество усилий, что и представить сложно, пока не пройдешь весь путь до конца. Но нужно же когда-то начинать. — Чувствуется, будто что-то не так, — говорит Нил, потянув за одну из ниточек, чтобы выяснить, куда она приведет. — И каждый раз, когда я пытаюсь все исправить, мне кажется, что все идет не так. — Как не так? — Как будто меня не должно там быть. Как будто не со мной он должен разговаривать. И будто не он должен меня слушать. — Ну, ты не можешь вписать квадрат в круг, Нил. Это просто не будет работать, и без разницы, под каким углом ты попытаешься это сделать. Нил хмурится, наблюдая за происходящим на парковке стадиона: машины въезжают и выезжают, сотрудники приходят и уходят. Во внешнем мире, с точки зрения Нила, все происходит так просто и слажено, но внутри себя он навсегда останется запутанным. — Я — квадрат? — наконец спрашивает Нил. Ники смеется. — Заметь, ты это сказал, не я. — Я не понимаю, — говорит Нил, вытягивая одну руку перед собой. Таш без стеснения брал ее, переплетал их пальцы вместе, раскачивая их соединенные руки, когда они гуляли. Он был горд, и было так приятно быть чьим-то поводом для гордости, но ощущалось ли это правильным? — Мы отлично ладили, несмотря на все наши различия. — Нил, ключевое слово — «ладили». В прошедшем времени. Если теперь что-то не работает, тогда у тебя два варианта. Нил стискивает зубы. — Каких? — Ты выясняешь, почему и что именно не работает, чтобы все исправить, или же ты отпускаешь это. Может, тебе и не нужно подгонять фигуры друг под друга. Может, тебе просто нужно быть с формой, которая имеет для тебя смысл. Нил кивает, словно Ники может это увидеть, а затем вздыхает. — Могу я задать тебе еще один вопрос? Голос Ники никогда не звучит уныло, но одна только эта фраза внезапно оживляет его. — В любое время дня и ночи. Нил открывает рот, чтобы спросить, но затем закрывает его — вопрос застревает у него в горле, — потому что он думает, что уже знает ответ. Ники дает ему время попробовать еще раз, терпеливо ожидая на другом конце провода, пока Нил, наконец, не чувствует себя увереннее. — Эндрю — это квадрат? Ники смеется, подтверждая догадки Нила. — Ох, малыш, ты меня убиваешь, — говорит Ники, все еще смеясь. — Ты правда думаешь, что сможешь упрятать Эндрю в квадратную коробку? Нил не знает, что на это ответить, поэтому вешает трубку, но когда он открывает свою машину и садится за руль, то не делает ничего, чтобы завести двигатель и тронуться. Квадраты, круги и коробки. По крайней мере, он знает, что, кем бы он ни был, только две из этих форм действительно совместимы друг с другом. -/- — Не могли бы вы поделиться со зрителями своими мыслями? Вылететь из чемпионата в самом разгаре сезона должно быть не самое приятное ощущение. Нил едва не закатывает глаза на вопрос репортера, но вместо этого сосредотачивает все свое внимание на том, что ответит Таш. На экране Таш весь вспотевший, его волосы откинуты назад, и он улыбается, несмотря на глупость репортера. — Мы старались изо всех сил, — говорит Таш в микрофон. — Сегодня этого было недостаточно, но, может быть, в следующий раз, да? Нил отключает звук на телевизоре, как только Таш пропадает с экрана, и вместо этого достает свой телефон, чтобы проверить, когда рейс Таша приземляется в Калифорнии. Поражение от Houston стало неожиданным ударом для The Saints, и они отменили все запланированные торжественные мероприятия, чтобы как можно скорее вернуться домой. Нил отгоняет прочь мысли о благодарности, которую он испытывает от того, что не поехал, втайне радуясь, что избежал двух перелетов за один день. Рейс Таша должен приземлиться около 11 вечера. Он неизбежно будет измотан, поэтому Нил надеется, им удастся избежать очередной ссоры, если они оба устанут настолько, что не останется сил на разговоры. В ожидании он пытается занять себя чем-нибудь, отвечая на электронные письма и растягивая напряженные икры, которые он разрабатывает по настоянию физиотерапевта. Это помогает скоротать время, но никак не мешает ему мысленно рисовать в воздухе фигуры: круги и квадраты. Вскоре Нил слышит характерное позвякивание ключей, когда открывается входная дверь. Таш заходит и сразу же бросает свою сумку на пол, выглядя более измотанным, чем Нил когда-либо его видел. На его лице все еще сияет улыбка, даже если бы ей следовало потускнеть. — Хэй, — мягко произносит Нил, словно сегодняшнее поражение Таша — это физическая рана, требующая деликатного обращения. Он разводит руки в стороны для объятий, удивленный охватывающим чувством облегчения, когда Таш обвивает его своими руками. — Если это имеет значение, то защита Хьюстона была смехотворной по сравнению с твоей и Мэтта. Таш смеется, и от этого звука волосы у Нила на затылке встают дыбом. — Ой, а то я не знаю. Тренировка прошла нормально? Нил пожимает плечами, ему становится не по себе теперь, когда они вступают на почву своего спора. — Нормально, насколько это возможно. Таш отпускает Нила, и хотя он все еще улыбается, улыбка больше не сияет, как прежде. — Я хочу послушать обо всем этом, но давай сначала приготовимся ко сну, ладно? У меня во рту будто кто-то сдох, и я настолько устал, что кажется, могу видеть звуки и слышать цвета. Нил улыбается и кивает, надеясь, что отсутствие собственного энтузиазма вызвано той же причиной. Но он медлит, не желая пока ложиться в постель. Не желая быть так близко в гнетущей тишине, не зная, что сказать. Он наблюдает за городом через окно балконной двери и ждет, пока Таш, наконец, не позовет его по имени из коридора, кивком головы указывая на спальню. Только тогда Нил идет, но, несмотря на усталость, сна ни в одном глазу. Он смотрит в потолок, и внезапно его охватывает тоска по тому, какой ощущалась его кровать, когда в ней был лишь он один. Нил знает парня, лежащего рядом с ним как облупленного, но прямо сейчас — это все равно, что спать рядом с незнакомцем. Однако Таш ничего не замечает и громко зевает, потягиваясь на своей половине кровати. Он поворачивается к Нилу с сонной улыбкой на лице и закрывает глаза. Чувствует ли он то же самое или, так же как и Нил, надеется, что у них все будет хорошо, если они просто проигнорируют все, что идет не так? Таш засыпает, а Нил все не спит и размышляет. Хотел бы он иметь возможность не придавать значения будоражащему ощущению в своей груди, но неправильность происходящего слишком сильно давит на него, чтобы он мог закрыть глаза и отдохнуть. Вместо того чтобы спать, он мысленно подготавливает речь. Затем переиначивает ее целиком. И так по кругу. Около половины шестого утра Нил наконец выбирается из кровати и направляется на кухню за стаканом воды. Он выходит на балкон и смотрит, как снаружи солнце пытается пробудиться ото сна, скрытое за облаками и окрашивающее небо в необычный голубой оттенок. Ему кажется неправильным видеть солнце так рано. Небо уже почти пожелтело, когда он слышит, как за спиной кто-то зовет его по имени. Нил оборачивается и видит Таша, заспанного и сбитого с толку, стоящим на пороге их спальни. — Извини, — говорит Нил, отворачиваясь от открывающегося вида за окном и подходя ближе к Ташу. Таш идет ему навстречу и, сняв одеяло со спинки дивана, накидывает его Нилу на плечи. — Не спится? Нил внезапно ощущает себя маленьким, стоя перед Ташем в таком виде. Маленьким и рассекреченным. — Мой мозг не отключается. — Что ж, можешь получить сегодня пару ударов мячом по голове, — с тихим смехом говорит Таш, притягивая Нила к себе. — Этого будет вполне достаточно. Нил тоже улыбается, но улыбка слишком быстро исчезает с его лица. Он не сдвигается с места, лишая Таша возможности отвести его обратно в спальню, и удерживает свою позицию, прирастая к полу лишь потому, что ему больше не за что зацепиться. — Мы можем поговорить? — спрашивает Нил и набирается храбрости, чтобы оторвать взгляд от пола и посмотреть Ташу в глаза. Таш хмурится, оглядывая комнату в лучах восходящего солнца, а затем вновь смотрит на Нила. — Сейчас? Нил кивает. — Пожалуйста? — Хорошо, — неуверенно отвечает Таш. Он еще раз окидывает взглядом комнату, прежде чем сесть в кресло напротив дивана. — Давай поговорим. Нил садится на диван, и уставившись на свои руки, размышляет. За свою жизнь он сменил почти два десятка имен. В него стреляли, кромсали ножом, пытали до полусмерти, а затем все по новой. Кожа на костяшках его пальцев навсегда останется изуродованной, а черты его лица навечно искажены шрамами. Проще говоря, с ним случались вещи гораздо хуже, но он еще никогда не чувствовал себя подобным образом. Нил думает, что больше всего это похоже на ощущение, когда твой палец замер на спусковом крючке, и ты уже знаешь — стоит только нажать, и все будет кончено. Или станет еще хуже. — Думаю, нам нужно расстаться, — прямо говорит Нил, подставляясь под пулю. — Это больше не работает. Что-то не так. Он встречается взглядом с Ташем и пытается не вздрогнуть от сломленности, что видит в его глазах. Пытается не вздрогнуть от его молчания. — Вот почему я не смог полететь с тобой в Хьюстон, — продолжает Нил, придерживаясь той линии честности, на которой он всегда балансировал. — Я должен был полететь с тобой, должен был быть на твоей игре, но меня там не было. В конце концов, Таш медленно кивает, но от этого не выглядит ничуть менее уязвленным. — Но тебя там не было. — Я должен был быть, потому что ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом, — говорит Нил, а следующая фраза так и вертится у него на языке, но он боится произнести ее вслух, потому что ненавидит то, что это правда. — Кто-то, кто хочет быть рядом, потому что он тоже заслуживает тебя. Таш хмурится, но это уже лучше, чем предыдущее выражение его лица. — Так, подожди. Давай-ка проясним, — говорит Таш, приподнимаясь в кресле чуть выше. — Ты думаешь, что недостаточно хорош для меня? Или ты просто не хочешь быть со мной? — Я люблю тебя, — произносит Нил так, словно это все объясняет. — Но мы никогда не будем подходить друг другу. Не думаю, что вообще когда-либо подходили. — Нет, потому что это отговорка, и ты это знаешь. Я хотел попробовать. Хотел попробовать, несмотря на то, что знал и видел, как ты относишься к своему бывшему. Ты сказал, что хочешь быть постоянным. Что с этим случилось? Нил крепко сжимает руки в кулаки и говорит правду. — Я солгал. Глаза Таша широко распахиваются, прежде чем сузиться от осознания. — Потому что знал, что не сможешь быть постоянным для кого-то еще. Нил не утруждает себя опровержениями, потому что именно этим они и занимались, пока были вместе, и это все равно привело их сюда. — Забавно, — внезапно продолжает Таш, и злость на его лице странным образом смешивается с весельем. — Из всех людей в этом мире единственный, с кем ты хочешь быть, стер бы тебя из своей памяти, если бы мог. — Я знаю это, — говорит Нил в отместку, но, как только он это произносит, начинает сомневаться, делает ли это его глупым или безнадежным, или и тем и другим сразу. — Если ты знал об этом, то почему был со мной? Таш так же быстро отвечает: — А ты почему был со мной? Нил чувствует, как его лицо искажается от злости. Он так и не смог перерасти свой вспыльчивый характер, зато научился проявлять его там, где это было необходимо, — в основном на корте или перед прессой. Нил редко позволяет проявляться этим эмоциям при других обстоятельствах, но прямо сейчас он на пределе. На пределе до тех пор, пока злость не успокаивается и не застывает в его груди, застряв вместе с тем ответом, который, как ему казалось, у него был. Таш наблюдает, как Нил оттаивает, преодолевая сковывающие эмоции, прежде чем кивнуть. — Видишь? Вот почему, — он говорит это так просто, потому что молчание Нила — единственный ответ, который ему нужен. — Я ждал, что настанет день, когда ты перестанешь его ждать. Думаю, мы оба идиоты. — Я не… На лице Таша вновь появляется улыбка, но она не высечена из жестокости, как того ожидал Нил. — Ты будешь ждать до посинения, Джостен, — говорит Таш, протягивая руку через небольшое расстояние между ними, чтобы дернуть Нила за рубашку. — И я бы тоже ждал. Нил смотрит вниз, на руку Таша на своем теле, и чувствует, что это не так, как раньше, но и не так, как Нил предполагал. Это прикосновение не ранит. — Что ж, значит, это конец, — почти вопросительно произносит Нил. — Верно? — Ну, после того, как ты признался, что все еще хочешь своего бывшего, назад дороги нет, так что да, — говорит Таш с усталым вздохом. Он трет лицо и на какое-то время закрывает глаза, но когда, наконец, вновь смотрит на Нила, в его взгляде нет презрения. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Даже если мы больше никогда не будем общаться. Мысль о том, что может попросить Таш, пугает Нила, но он все равно кивает. — Ты помнишь, что по-прежнему заслуживаешь всего? Не только обыденных и банальных вещей, но также и всех секретов. Ты слишком многое пережил в своей жизни, чтобы еще и сомневаться в чьих-то чувствах к себе. Нил моргает и понимает, что картинка перед ним внезапно затуманивается, а глаза начинает жечь. — Ты имеешь в виду Эндрю. — Я имею в виду любого идиота, способного взглянуть на тебя, а потом отпустить. Если он когда-нибудь вернется, просто знай — ты заслуживаешь только такого человека, который станет обивать пороги в поисках тебя. Нил не понимает, о чем речь, но все равно кивает. — Ладно. — Ладно, — повторяет Таш и дает Нилу время, чтобы обдумать эти слова, прежде чем стащить его с дивана и прижать к своей груди. Либо они оба бредят и не выспались, либо это единственное место в мире, где они хотят находиться, чтобы попрощаться. Нил остается в объятиях Таша до тех пор, пока все внутри не перестает кровоточить. Когда они, наконец, отстраняются друг от друга, то не произносят ни слова. Таш складывает в свою сумку все, что может туда уместиться, обещая вернуться за остальными вещами позже. Между ними все кончено, но Нил не чувствует себя столь же сломленным, как в предыдущий раз. Их прощальный поцелуй отягощен необратимостью. Таш берет Нила за подбородок и крепко целует его, и Нил целует его в ответ, но Таш прав — Нил слишком устал, чтобы продолжать так настойчиво лгать самому себе. Этот поцелуй не с Эндрю, и Нил, наконец, способен признаться, что его это не устраивает. — Прости, — говорит Нил, когда Таш разворачивается к двери. — Хотел бы я сказать — увидимся на корте, но… — Да ты шутник, — с сухим смешком произносит Таш и вновь улыбается, хотя и выглядит сокрушенным. — Может быть, в другой раз, да? Нил находит в себе силы улыбнуться в ответ. — Ага, может, — говорит Нил, а затем смотрит, как Таш уходит и закрывает за собой входную дверь. Нил ждет, пока не стихнут шаги, прежде чем запереть дверь. Затем он разворачивается и идет в спальню к огромной пустой кровати, и хотя ему кажется, что это море, в котором он может утонуть, он закрывает глаза и наконец засыпает. -/- Когда Нил просыпается, у него есть всего час, чтобы собраться и успеть на стадион к первой подаче. Но он не впадает в панику, как обычно после того, как проспал. Он окидывает взглядом квартиру, и хотя Таш пока что не забрал все свои вещи, он, тем не менее, изменил энергетику пространства. Чего-то не хватает. Но это кажется вполне нормальным, как только Нил вспоминает, почему. Возможно, это объясняет его отсутствие паники, когда он готовится к игре против New York; все его мысли заняты попытками понять, почему он чувствует себя так хорошо, когда все должно быть с точностью до наоборот. Он должен быть расстроен, убит горем и опустошен до такой степени, что впору впасть в истерику. Должно было быть легко любить Таша и жить с этим фактом. Но проще признаться, что ему это не удалось. Нил ловит такси и едет на стадион, зная, что после игры будет слишком измотан, чтобы сесть за руль. Он натягивает форму в тишине и, выходя из раздевалки, даже не смотрит на толпу, хотя слышит, как тысячи людей скандируют его имя. Сегодня вечером на трибунах не хватает одного человека, и, хотя Нил чувствует себя хорошо, он не хочет, чтобы это отсутствие сказалось на его игре. Нетрудно забыть обо всем, когда двери корта закрываются, и раздается сигнал к началу матча. Еще проще забыть о своем бывшем — и еще одном бывшем, — когда тебя раскатывают по корту. Нил приходит в себя, только когда раздается финальный гудок, извещающий о том, что игра окончена и его команда победила. Они проходят в полуфинал. Все сбегаются к центру корта, чтобы обниматься, кричать и праздновать победу, но Нил оглядывается на внутренний корт в поисках человека, который мог бы быть там. Таш ждал бы его с распростертыми объятиями и губами, готовыми к поздравительным поцелуям. Но они победили вне зависимости от этой поддержки, поэтому, когда Нила затягивает в объятия своей команды, он больше не зацикливается на этом. Затем Нил отвечает на вопросы прессы об игре и чемпионате. Он старается не задерживаться там надолго, чтобы его личная жизнь не стала предметом для обсуждения. Его телефон разрывается в тысячный раз с тех пор, как он в последний раз проверял его, полный пропущенных звонков и сообщений с поздравлениями. Он пролистывает имена, ничего не запоминая, потому что не знает, что сказать, а даже если бы и знал, то не уверен, кому бы он это сказал. Нил быстро принимает душ после игры и отклоняет все приглашения на различные вечеринки, которые команда посетит сегодня вечером. На стоянке у стадиона его ждет машина, чтобы отвезти домой, и когда водитель извиняется за то, что ему приходится стоять в пробках, Нил чуть было не говорит ему, что не возражает, потому что ему некуда торопиться. Не то чтобы сейчас ему очень нужно попасть домой. Признание того, что в этом нет ничьей вины, кроме его собственной, но это все равно отстой, — это сочетание эмоций, которые Нил не хочет обдумывать или вникать в них. Когда Нил заходит домой, в квартире стоит мертвая тишина. Он быстро включает телевизор и находит спортивный канал, позволяя звукам сегодняшней игры заполнить комнату, чтобы не чувствовать себя одиноко. Он сидит на диване, который сейчас кажется ему странным, и размышляет, не позвонить ли Ники, прежде чем наложить запрет на эту идею, учитывая время в Германии. Он мог бы позвонить Элисон, но она будет вне себя от ярости, когда узнает, что Нил расстался с Ташем. Он до сих пор слышит, как Элисон хвалит Таша, увидев его фотографию, как будто одна только эта фотография могла рассказать все, что ей нужно было знать. Он знает, что поступил правильно, даже если сейчас это начинает причинять боль. Он никому не подаст солонку, чтобы посыпать свои открытые раны. Около двух десятков человек прислали ему сообщения с поздравлениями, но есть ли у него еще кто-нибудь на свете, кому не все равно? Нил держит в руке телефон, когда тот внезапно начинает звонить. Громкий звук шокирует его настолько, что он роняет телефон в щель дивана. Он бросается на поиски, и находит его по прошествии трех гудков. Номер на экране не сохранен, но он явно калифорнийский. Нил отвечает, несмотря на голос в его голове, говорящий не делать этого. — Алло? — спрашивает Нил в трубку, ожидая худшего. В ответ раздается только его имя. — Нил, — голос звучит до ужаса знакомо. — Эндрю, — произносит Нил в ответ на одном дыхании, почти с облегчением. — Что случилось? — Неужели обязательно должно что-то случиться? Я звоню, потому что тебя можно поздравить, не так ли? — Оу, — губы Нила дергаются, а пальцы крепко сжимают мобильный телефон. — Да, спасибо. — В твоем голосе звучит неодобрение, — говорит Эндрю, и если Нил закроет глаза, то сможет представить, будто он находится здесь, в комнате, рядом с ним. — Разве победа в матче — это не единственное, что заставляет маленького хомячка в твоей голове крутиться в своем колесе? — Обычно так и есть, — объясняет Нил, а затем задумывается, как много он на самом деле хочет объяснить. — Но не сегодня. — Поясни. Нил почти готов это сделать, но потом вспоминает их последний разговор с Эндрю. Это был даже не их разговор. С Эндрю разговаривал Таш. — Зачем ты мне звонишь? — внезапно спрашивает Нил в трубку. Его грудь в конечном итоге все-таки сдавливает тисками, а сердце внезапно разрывается от боли. — Тебе нечего мне сказать, помнишь? Разве не это ты сказал Ташу? — Мне нужно с тобой поговорить, — ровным голосом произносит Эндрю, но это больше похоже на мольбу, чем на приказ. — Почему именно сейчас? Почему не несколько месяцев назад? Почему не на прошлой неделе? — Тогда мне было нечего сказать. — Чушь собачья, — кричит Нил, и снова становится тем человеком, который просыпается в одиночестве с разбитым сердцем. — По-твоему, это все меняет? Раздражение Эндрю — редкий гость — внезапно становится ощутимым по телефону. — Ты хочешь поговорить об этом или нет? Раньше, когда Нил не мог уснуть, он представлял, как пройдет их разговор. Он репетировал свою роль, заучивая каждую реплику, которую хотел сказать Эндрю, а затем придумывал, что хотел бы услышать в ответ. Иногда он требовал извинений или признаний, сказанных от чистого сердца, но, прежде всего, Нил представлял, что все закончится поцелуем. Но Эндрю не был и никогда не будет способен на такое, так что теперь Нил представляет это более реалистично и заранее знает финал. — Нет, — говорит Нил, ошеломляя себя собственным ответом. — Это ведь не имеет значения, не так ли? — Это может иметь значение, если ты позволишь этому иметь значение, — настаивает Эндрю, и Нилу кажется, что он слышит легкую панику в сбившемся дыхании Эндрю. — Я потратил весь прошлый год на то, чтобы это не имело значения! — кричит Нил, его глаза горят, а грудь сдавливает от боли. — Этого недостаточно. Что бы ты ни говорил, этого недостаточно. Я заслуживаю большего. Эндрю внезапно замолкает, даже дыхание не выдает его эмоций, пока он, наконец, не произносит: — Окей. Телефон чуть ли не ломается в руке Нила; он сжимает его так сильно, что становится больно. Он бы закричал, выругался или заплакал, если бы это хоть что-то дало. Но все так, как сказал Таш, и Нилу следовало бы понять это гораздо раньше. — Это вообще не окей, — говорит Нил, на этот раз спокойно. — Спустя столько времени в этом нет ничего и отдаленно похожего на «окей». Говорить об этом Нилу так же больно, как и разрешить себе произнести это вслух. В тишине позднего часа Нил ждет на линии, пока не понимает, что Эндрю не собирается ничего говорить, но и не собирается вешать трубку. Подстегнутый адреналином, а может и концентрированным ощущением разбитого сердца, Нил отрывает телефон от уха и первым сбрасывает звонок.