Бесцветная

Это было страшно, чудовищно, было соткано из сотни, нет, скорее тысячи фрагментов, которые она, Хироюки Тсунегава, никогда не соберет воедино. Кровь — вместо грязного, укрытого нефтяной пленкой прибоя Кейко, чьи-то кишки на дрожащих ладонях (взрослые, детские, … собственные?), крики как лучшее театральное сопровождение из оркестровой ложи к приглушенно красному мареву пламени, в котором задыхаются все те, кто еще не сгорел. И робот, нет, первый рукотворный человек, тот, что не несет в себе бремени половой и возрастной осознанности — поглощается температурой всех адов и соединенных галактических солнц — не хуже, а может, и даже быстрее чем человек, растворяясь во времени. Взрослые помогают девушкам в черных школьных униформах обратиться в бегство. Колени стерты, локти сбиты, по лицам размазана и без того неумело нанесенная косметика. Черные глаза, алые губы, сатин перчаток и акварель ониксовых звезд. И без того обезличенные, одинаковые черты, скрытые надвинутыми на лоб козырьками идентичных фуражек. В городе пропадают дети, юноши — правда, да и только, исчез, будто и не рождался, школьный учитель истории. Врагами, виноватыми, серийными убийцами могут оказаться все, может оказаться каждый. Однако, когда пожар охватывает весь город — тянется от индустриальной части до легко воспламенимой деревянной кровле жилого массива, горожане снова становятся одним целым. Будто бы за секунду. Такова природа людей: близость смерти меняет всех на противоположность самому себя, а чужое делает родным. «Это — не про нас.» — сказала бы Амэя, самый безумный человек на планете, та что сожжет до последнего угля этот мир. Хироюки Тсунегава вздрагивает: хвала богам, вокруг не демон, вокруг — снова реальность. И мать с братом рядом. Хироюки Тсунегава видит их первыми, когда городские пожарные выносят ее, полуживую из густого дыма, на руках. Удивительно, какая она, оказывается, легкая, даже после всех своих тяжеловесных приказов и слов. Возможно, именно те самые сильные мужские руки, что спасают ее, в другой момент могли бы сломать ее хрупкий четырнадцатилетний позвоночник пополам. Мать, брат задают тысяча и один ненужный вопрос. Ничего не значащие. А Тсунегаву, после того как все кончено, интересует лишь один. И это не о том, живы ли другие девчонки Хикари клуба? Нашли ли спасатели что-то похожее на человека, но только из металла? Или даже: что стало с троном? Нет. Обернутую мягким пледом, поглощающую целую флягу ледяной воды единым глотком, четырнадцатилетнюю Хироюки Тсунегаву волнует одна вещь: — Я обгорела, мам? — Что? — матери все равно, что она слышит, лишь бы дочь говорила, и потому брат отвечает за нее. Он еще не взрослый, ему — двенадцать, ему — все ново, интересно. И потому — ему намного легче сосредоточиться на мелочах, пропуская главное сквозь пальцы, как прозрачную гущу воды. Оставляя на коже бессмысленное послевкусие песчаных островков. — У тебя лицо в саже, глупая. Да и все. И Хироюки-чан проводит пальцами по своей коже, понимая, что ничего, совсем ничего в ней не отзывается болью, и смеется, неожиданно для себя. «Не существует ничего прекрасней меня.» Где-то вдали, как будто бы фоном, на носилках укладывают в машины скорой помощи Хироши Тамию и Нико, которым повезло меньше. Белые гетры и подкладку плиссированных юбок наверняка придется отрезать от тела вместе с нежной девичьей кожей. Тсунегаве плевать. Наверное, случилось лишь то что должно было. Империя руин обрела свою суть, а Тсунегаве исполнилось четырнадцать, и она — больше не Зэра. * — Это — контракт века, и мы вы ведь подпишем? Первый в мире искусственный человек — вот что создали ваши руки. Проносится прямо над ухом Тсунегавы, и в этих голосах звенят деньги, бушует власть. Та что настоящая, а не называется за неимением лучшей валюты черной звездой. Тсунегаве — двадцать восемь. Наверное, сегодня, тщательно готовясь принять инвесторов своей фирмы, отчитывая и муштруя как армию свой совет директоров, она забыла принять все нужные лекарства. И потому она снова видит пожары. Или они — вездесущими языками пламени — находят ее везде. Она делает глоток черного кофе, прочищает горло, пытается не засмеяться вслух. Ее окружают мужчины, взрослые. Страшный сон ее (их, утонувшего в памяти клуба Хикари) детства. Это взрослое сборище дураков и представить себе не может, что первый искусственный человек был сотворен руками Тсунегавы ранее на целых четырнадцать лет. На целую жизнь. Его, ее, а, впрочем, неважно, звали… — Личи. Робот модели «Личи» определенно не был бы создан без щедрости ваших инвестиций, — она врет, потому что самообман — первый закон взрослого обольщения, не только лишь самоудовлетворение. Тсунегава размашисто малюет свою картинную роспись на испещренной черными иероглифами бумаге. — Готовьте условия для презентации моего проекта. Инвесторы уже условились на дате, и ей — не подходит. — У меня свадьба, моя, собственная, если уж позволите. Это складная шутка: все смеются. Когда еще Хироюки Тсунегава стала бы спрашивать, а не утверждать. Она смотрит как мужчины меняются в лицах — вероятно, именно от нужного дня будет зависеть наиболее удачный миг взлета их акций на мировых биржах. Второе правило взрослого клуба: соглашайся, когда хочется сбежать, потому что один — в поле не воин, а отказ всегда приводит к неэффективности одиночества. Кто как не императрица руин знает об этом. Где-то вдалеке, за головами инвесторов, за офисными окнами и шпилями высоток показались пожары. Нет. Всего-лишь закат. А он — обращает день в пепел еще быстрее, чем огонь — города. Она передумала, ей все подходит. И ее поздравляют с двойной победой. Кто это счастливчик, ее жених, спрашивают? Тсунегава смеется, что уважаемые господа, должно быть, совсем не читают газет. Известный токийский пианист. И господа власть имущие вспоминают что-то. — Кажется, он как и вы, госпожа Хироюки, родом из Кейко? На этот раз она позволяет себе замолчать куда более многозначительно, чем ее уважаемые гости, когда жаждали продавить ее интересы, руководствуясь биржевыми прогнозами. «Вы получите свой пакет акций, мы выжали согласие из них.» Ассистент, женщина, кто-то из более молодых и дерзких, каких любит Хироюки, пляшет вокруг своей царственной, непобедимой начальницы, провожая ее к кабинету. Там Хироюки ждет охапка кровавых роз. Она подходит ближе, еще ближе, наклоняя к ним лицо, понимая, что, наконец, обучила своего жениха Канон, какого обращения к себе она ждет. Она наклоняется в алую, пышащую угасающей жизнью глубину, дабы вдохнуть пряный запах своих непростых побед, когда видит, что красного оказывается слишком много. Тсунегава погружает пальцы между лепестками, понимая, что зарывается в вязкую влагу крови. Она заглядывает глубже — и среди стеблей и листьев к ней вздымаются куски плоти, тонкая паутина кишечника, все еще горячего, едва ли не пульсирующего, а изнутри раскрытых бутонов на нее смотрит, будто бы из нутра ее собственной души, великое множество глаз, кошачьих, змеиных, крысиных — подернутых незрячей пеленой смерти. Тсунегава швыряет вазу на пол в приступе панического бессилия и хватается за спрятанный в кармане пиджака телефон. Ее психиатр должен знать, а вот полиции она никогда не сможет сказать и слова, потому что одна деталь несомненно потянет за собой возрождение старой вселенной. И тогда пожар неминуемо сожрет ее, догнав. *** — Сделайте вдох, сделайте выдох. Возьмите выходной, заплатите вашей охране получше и ни в коем случае не бегите из дома. Это усугубит… разыгравшейся инстинкт охотника… некой инфантильной, застревающей личности — Да что вы знаете! — Тсунегава кричит, но подчиняется. Это первый ее психиатр обладающий образом мысли, похожим на ее собственный, особенно до того момента пока гормоны не ударили в ее четырнадцатилетнюю голову, и она не обнаружила в себе женщину. Ту что как и любая другая из тех взрослых, которых она презирала, жаждала бы хоть иногда почувствовать себя по-настоящему защищенной. Иногда в мире мужчин оказывалось жутко отвратительно им не быть. О, если бы Хироюки Тсунегава была мужчиной, то наверняка бы окрепнув, заматерев, оказалась бы кем-то вроде своего психиатра. Он отвечает ей, терпеливо, зря не расходуя слова. — Вы правы, Хироюки-сама. Я не знаю ничего. Более того, основываясь на своем профессиональном опыте, даже полагаю, что вы мне врете, и то что мне доводится слышать — полуправда. Она уже на пути домой и пытается не выйти из себя, настолько, чтобы ее личный водитель и телохранитель повернули бы головы к своей госпоже. — Случай навязчивого поклонника у знаменитостей, вкупе с моей тревожностью и ночными кошмарами — это редкость в вашей практике, хотите сказать, доктор? Чем же вы занимаетесь в таком случае? Конечно же, он не клюет на подобное. Она сквозь прерывающуюся городским шумом связь слышит его усмешку. — Вы хотите удвоить дозу от бессонницы, хотите более надежный транквилизатор. Я прочитал ваши мысли, госпожа Тсунегава? Она ненавидит своего нового врача и в то же время — благодарна без меры. Сама с собой она бы распорядилась именно так. Как и она, любое молчание он принимает за знак согласия. — Хорошо. Но пока курьер — на пути к вашему дому, я напомню, усильте охрану, закройте окна. За продуктами направляйте одного из вооруженных телохранителей, и ни в коем случае не жениха. Он у вас натура трепетная. — Господин врач не был бы собой, если бы не допустил вонзенный ей под дых нож укора. — Вы уже нарушили мою рекомендацию, не оглашать в масс-медиа о своей грядущей свадьбе, не так ли? Хироюки Тсунегава не могла иначе. Нельзя не рассказать всему миру о своей победе, ведь еще совсем немного и ей — тридцать. Уличный провидец обещал ей бессмертие, если она переживет тридцатилетие. — Еще одна ложь, Хироюки-сама, и мне придется отказаться лечить вас. Это слишком запутанная история. * Убить человека — не сложно, правда. Куда сложнее — исчезнуть самой. Казалось бы, стирай себя всю жизнь, как ластиком — с лица земли — не сотрешь. Не похоронишь так, чтоб не нашли. — Я дома. — Кричит Амэя Норимизу, сбрасывая свои лучшие туфли для собеседований в прихожей. Ей должна бы ответить Райзо — самая красивая девочка на ее памяти, но сейчас она не протянет тащить на своих плечах снятую когда-то слишком недолго задержавшимся в жизни Райзо мужчиной, слишком дорогую квартиру. Вот и спасется Райзо только за счет квартирантов. И учитывая всех тех кандидатов, кто жаждал получить свободную комнату, даже такая как слишком особенная полуподруга из ее прошлого, такая как Амэя Норимизу, показалась кем-то вроде лучшего варианта. Амэя была красивой, на большего любителя чем Райзо, в безвольно мягких чертах которой увековечился вечно витающий в мечтах четырнадцатилетний ребенок. Так что даже если Амэя и снизойдет до поля профессионального воздействия Райзо-чан, клиента она у нее не сворует. Острота этих гордых, почти злых в определенном ракурсе, пусть и правильных черт, слишком длительный, внимательно застревающий на объектах взгляд — это другой типаж. А значит — другой клиент. Год назад Райзо попыталась забыть Амэю, которую она помнила в Кейко, и видеть перед собой лишь ту Амэю, которая сейчас спасет ее из полной финансовой задницы, после того как последнего женатого ухажера Райзо пригвоздила, нет, да буквально распяла, на брачном контракте его законная жена. Райзо понятия не имела, насколько хорошим и простым окажется из совместное проживание с самой безумной девчонкой Кейко. — Я приготовлю ужин. — Амэя приступает к делу, не сменив одежды. Она, кажется, и сама устала без меры. — Пять собеседований. Пять, Райзо. Вот — настоящее взрослое безумие. — И как? — Да пошли они все! Кто-то из умудренных мужчин Райзо как-то рассказывал ей о природе психопатов. Таких людей, какими Райзо помнила Амэю в старом, недобром Кейко. Нелегкий тернистый путь от выпотрошенных домашних животных, плохих компаний и субкультур до высоких чинов и карьеры, после взлета которой обычно попадают на страницы «Форбс». Бесчувственные, жестокие, пожирающие пламенем своей целеустремленности — они не остановятся не перед чем. Почему-то у Амэи — не получилось. — Я купила твоей любимой мраморной говядины, Райзо. Длинные пальцы, увенчанные острым когтистым черным маникюром, проворно управляются с сырой плотью, погружая противень в распахнутую пасть духовки. Райзо, у которой желудок сводит, а кошелек уже неделю не пополнялся новыми вложениями, понимает, что Амэя — парадоксально — единственная, кому не плевать. Парадоксально. Амэя резала живое — но не стала врачом. Препарировала головы — но секту не возглавила. Могла связать морским узлом любую ставшую ей поперек горла душу — но даже отцовский бизнес остался с отцом, далеко позади, в Кейко, и, наверное, перейдет кому-то из племянников господина Норимизу. Райзо считает ее своей подругой, потому что Амэе одной — не плевать. И плевать, что там считает Амэя. А ведь тогда, в треклятом Кейко сложно припомнить, чтобы Райзо осмелилась доверчиво обнять со спины ту, у которой пальцы вечно погруженные в запекшуюся мертвую кровь. — Неужели в Токио совсем не нужны секретари? — Чем-то я их отпугиваю, — пожимает плечами Амэя. Она делает вид, что ей все равно, но природа человека такова, что любое добровольное прикосновение — всегда приятно. Лучше так чем раствориться в пустоте. — Подскажешь, чем? Амэя почти слилась со внешним миром. Дерзкое, противоречащее школьным правилам неровное каре отросло, и длинные обыкновенно иссиня-черные волосы собраны в высокий хвост. Челка опрятна и открывает, пожалуй, слишком вдумчивый, ничего не упускающий из виду взгляд. Тело тонкое, скорее как у бесполого подростка, чем как у женщины, но то, что общество может принять за недостаток, скрыто аккуратным монохромным деловым костюмом, где не допущены вольность не в длине юбки, ни в цвете. Райзо задумалась. Всерьез. И когда это все же происходит, ее прекрасная голова генерирует великолепные мысли. — Ты ищешь там, где интересно, красиво, ярко. — Верно. Это ищут все. — А ты присмотрись там, где сгоришь от тоски. Амэя улыбается прозорливости подруги. Именно так функционирует взрослый мир: проглоти столько дерьма сколько можешь, и, смотри, не подавись. «Верно.»