Бесцветная

Она снова сидит в один ряд с кучей ничтожеств женского пола: кто-то с дипломами и портфолио, что не умещаются ни в одну божескую папку, кто-то со своим ярким до пестроты канареечного оперенья — размалеванным лицом. Амэя бы сожгла их всех. Амэя сидит ровнее, незаметней всех. На ней черно-белый костюм, у нее — черные волосы и глаза, симметричный пробор и белое как мел лицо. Она как никто из этих девиц, своих нынешних конкуренток, вписывается в монохромные, поражающие выверенной четкостью линий интерьеры. Снова. * Когда тебя провожают — это даже почти приятно. Амэе никогда не устраивали проводы. Никуда не убегающая утром Райзо прощается с Амэей у дверей их съемной квартиры, едва ли не как на мужа возлагая на нее надежды. Еще одна неуплата — и их выселят. — Я даже рубашку тебе прогладила. Благими намерениями выстелена дорога в ад. Белоснежную рубашку отныне можно бросить туда же — под ноги. — Райзо. Ты сожгла мою лучшую рубашку. — Ну, а ты… ты почти сожгла Кейко. — Что? — Амэя словно не понимает, о чем это Райзо, это было так невозможно давно, настолько, что кажется сном. — Это было, по правде сказать, случайно. В такие моменты Амэя звучит как само разочарование, как обычный человек, от которого ничего не стоит ожидать. Заставить говорить Амэю невозможно, даже застав врасплох. Они никогда не говорили о чем-то серьезном, пусть даже о мужчинах, пусть даже просто о людях, или об их общем прошлом. Убрать, приготовить, выстирать грязное белье и протереть от пыли все их незамысловатое девичье барахло, вкупе с бесконечными свиданиями Райзо и сменяющими друг друга как сезоны офисными работами Амэи — так выглядел самый чудовищный на свете монстр, пожирающий их молодое время, незаметно и подло. Так проходила взрослая жизнь — еще хуже, чем когда-то предсказывала им Зэра-императрица. Райзо уверена, знает, еще год — и она не сможет правдоподобно разыгрывать перед мужчинами сказки о своем едва минувшем двадцатилетии. Она располагает годом-двумя, за которые она может успеть, а может и не успеть устроиться женой кого-то по-настоящему стоящего, то бишь денежного, на языке Райзо. — Даже не думай поднимать эти темы, пока я начищаю свои туфли. — Амэя скальпелем перерезает всю нарастающую инициативу трепещущей от волнения Райзо, склоняет голову на бок. — А ведь если подумать, мне и рассказать тебе нечего. За последние четырнадцать лет не произошло совершенно ничего. Райзо всегда полагает, тем не менее, если деньги в кармане водятся, значит, рассказать все же всегда есть о чем, но послушно глотает неприятное слуху предположение, словно это ее обычный рефлекс выживания. Иногда, лежа в той же кровати, наблюдая за тем, как безмятежно, свернувшись тонким телом, засыпает Амэя, у Райзо не получается закрыть глаза. Вспоминается клуб Хикари, и тогда место Амэи было на пьедестале у трона того, кто по велению левой пятки мой запросто надумать забрать чью-то жизнь. Вспоминается Кейко, и тогда Амэя была самой богатой из всей их нищей компании, однако, сейчас в пересчете на токийские, столичные расходы, все это переставало иметь такое значение и видимый контраст. Взрослость уравняла их всех — даже хуже чем животный страх перед Зэрой или вселенским пожаром. Ведь будучи взрослым, приходилось жить. Это было сложнее, чем умирать. «Неужели, — думала Райзо, проваливаясь в бесконечную усталось от этих жадных, глупых, женатых идиотов, что только и попадались ей, — неужели Амэя убивала кого-нибудь еще, с тех пор?» Сон всегда оказывался сильнее страха, как смерть всегда в итоге побеждает жизнь для тех, кому она наскучивает. * …Когда всех как одну очаровательных, сидящих в ряд девушек кандидаток на соискание вакансии вызывают в кабинет господина профессора одновременно, Амэе хочется ухмыльнутся и задать такой наводящий вопрос, содержащий в себе уже и сам ответ… Что за шоугерлз? Балет, секта, армия? Все заканчивается одинаковым финалом. Тебя не выбирают. Ты можешь самовыдвинуться. Все закончится пустотой в разграбленном тронном зале и твоим одиночеством. Их всех провожают взглядами стайка молодых сотрудников, уже и без того давно высиживающих свои бесконечные часы в приемной комнате в ожидании профессорского внимания. Теория с шоугерлз подтверждается. Каждое их портфолио тщательно изучили, как и каждую из них. С головы до ног. Амэя даже не поднимает взгляда (ей кажется, что всех действующих лиц можно угадать, даже вслепую портреты нарисовать), и потому она изучает неторопливый маршрут мухи, исследующей белоснежную керамическую кайму вазона с дорогим экзотическим растением. Что-то хищное и ядовитое, из чего поколения прошлого черпали бесконечные идеи для сотворения сильнодействующих нейротоксических комбинаций. Насекомое поглощается цветком заживо, только стоит ему приземлиться на яркую поверхность одного из раскидистых крупных лепестков. Растворяется в кислоте, не успев испугаться собственной погибели. Если бы не внешний вид большинства выстроенных в ряд кандидаток на роль секретарши, хищные цветы оказались бы единственным ярким акцентом в безукоризненном черно-белом интерьере этого искусственно выдуманного человеческим мозгом чистилища. А меж тем, для каждой из девушек подготовлено сообщение, несомненно — заранее. Произносится холодно, смачно. «Вы — слишком квалифицированны для нас. Через месяц вы предадите нас ради более прибыльного места… А вы, сочтите за комплимент, выйдете замуж за одного из наплясывающих перед дверьми моего кабинета оболтуса-аспиранта, и, несомненно, захотите детей вкупе с открывающимися для вас перспективами повышенного выходного пособия, как следствия моей природной сентиментальности и, к сожалению, собственной бездетности… Ну а вы — слишком много и усердно улыбаетесь, забывая, что это — кабинет психиатра, и здесь — принято страдать. Вы в чистилище, а, может быть, и даже в аду. Зачем зубы показываете?» Кому-то он отвесил еще более простое, как пощечина, «нет», без объяснений. Отвергнутая девушка осмотрела себя с ног до головы, и густо покраснев, отметила, что обладает самым полным телосложением среди других соискательниц. Когда дошла очередь до Амэи, та подняла глаза, не вглядываясь перед собой, рассматривая пустую стену своим пустым, потухшим взглядом. С минуту все молчали, и потому начала она. — Возможно, я? Я подойду вам. — Она уже была готова приняться рассказывать любимую во взрослом корпоративном мире байку о том, каким недооцененным является навык печатать шестьдесят шесть символов в минуту. С совершенно закрытыми глазами. С минуту промолчав, ей вынесли вердикт: — Ногти. Именно это — не подходит. Вы ведь на стороне врача, а не душевнобольных пациентов учреждения, не так ли? Поверьте мне на слово: эти баррикады — противоположные. Последнее, что осталось в Амэе от Амэи. Еще со времен Зэры. Еще тогда когда и она называлась Джейбо. Черный острый маникюр, и теперь он скрывается за акриловой, самой надежной бронью. Приглушенным голосом Амэя просит подарить ей минуту. Не более. И так как он, господин профессор-врач, привык, что женщины-секретари не только не задерживаются у него надолго, но и обожают предаваться слезливому настроению по малейшему поводу, он сдержанно кивает. Пока его нынешний ассистент, вусмерть замученный аспирант, провожает первую партию проваливших собеседование девушек, и жестом приглашает зайти других, Амэя быстро проскальзывает впереди, и на этот раз оказывается в начале нового стройного женского ряда опрашиваемых. Что-то в ней поменялось. Правда, на голове и волос не дрогнул. Она протягивает перед собой руки, и кончик каждой фаланги обмотан пластырем, сквозь который влажно проступала алая кровь. Теперь в этом черно-белом месте прибавилось цвета. Амэя впервые позволяет себе улыбнуться: — Я уверенно печатаю шестьдесят шесть знаков в минуту. Я могу показать. Прямо сейчас. *** — Почему ты просто не можешь делать то, что тебе говорят? Вот что спрашивает Хироюки Тсунегава на пятый день их c Канон домашнего заточения. Уж лучше бы целый мир охватил смертельный вирус, или хорошо известная ей по детству нигилистическая война всех против всех. Тогда, закрывшись на все замки и завесив окна, можно было продолжать считаться смелым человеком. В ее огромном доме — темно. Она купила его в двадцать шесть. Аккурат после того как продала программу о навигации беспилотного оружия. Искусственный интеллект не только решал когда убивать, но и как — так чтобы стране врага надолго врезалась в историю казнь свого солдата. А еще алгоритмы совершенного беспилотника, простым языком говоря, были весьма сознательны: если ранее механизмы воспринимали должным образом сгруппировавшегося человека за ребенка, то теперь сверхчувствительные датчики позволяли куда более надежную аналитику, чем та что основывалась на общих габаритных характеристиках объекта. — И все же, — потребовал заказчик, удовлетворенный масштабными обещаниями проекта Тсунегавы. — Ведь и малогабаритные объекты не должны стать исключением из правил. Война — это место, где не работает ни одна из конвенций. Просто вы женщина, Тсунегава-сама, и не понимаете главного… А она понимала. — Да нет же, — возражает она этому окруженному вооруженной охраной человеку с нечитаемыми западными чертами и фамилией. — Распознание объекта, господин, предназначено лишь для точной ведении вашей статистики. Объект будет утилизирован вне зависимости от своих размеров и других точных характеристик. Разность в методе поражения или же утилизации обязательна потому, что научившись обладанию разными, обманчивыми, характеристиками, у вашего врага повысится высокая вероятность спасения. Тем более, с учетом того что войны сейчас пытаются вести самыми непроглядными ночами. Уничтожены будут все — так рабоает новая военная машина от Тсунегавы. Взрослый и ребенок, женщина или мужчина. Смерть будет ужасающей — настолько, что страна, ваш противник, сложит оружие, точнее, уронит его от страха. После этой своей речи — и слова более не было произнесено, как из богатой изобретательницы она стала той, что возглавила список одной из самых. Где-то в один ряд с теми самыми мужчинами, чьи имена всегда на слуху у всех. А потом — она, наконец, отыскала Канон — в полной нищете захудалого бара где-то на столичной окраине. К удивлению, играл на фортепиано он все же так прекрасно, как и тогда, когда был пленником Хикари клуба — долгих тринадцать лет тому назад. «Зачем это вам нужно?» — спросит ее детектив, которому она заплатила за месяц работы больше, чем Канон получал оклад за целый год усердного труда. Тсунегава уже и сама не знала — зачем. — Просто делайте свою работу молча. У Канон дела складывались — из ряда вон… фатально. Удивительно — и как же так, при таком-то таланте. Оказалось, консерваторию, в которую он честно поступил с третьего раза, пришлось покинуть, как только он узнал, что родственники в Кейко погрязли в некрасивой авантюре какого-то предприимчивого застройщика. Тсунегава заказала им выпить. Она не помнит, когда в последний раз ее могло занести в такое просаленное, жалкое место. — Они купили чертежи да бумаги, вот как это бывает. — Пояснил Канон, не поднимая глаз, как обычный неудачник, и разводя руками, раскрывая тонкие белые ладони музыканта. Нервные пальцы были подобны узким лепесткам свежих хризантем. Волосы убраны так изысканно, будто концерты он давал перед приличными людьми. От него не пахло женскими духами, только чистой, вымытой обыкновенным дешевым мылом кожей. Он хорошо сохранился, не опустился. — Чертежи куплены, бумаги подписаны, а дом — так и не построен. Это могла бы быть первая наша квартира, та, что принадлежала бы матери и отцу безраздельно… Удивительно, как Канон жаждет говорить лишь только о такой плоской, двухмерной вселенной расходов-прибыли. Раньше-то его четырнадцатилетнюю голову занимали лишь только добро и зло. Он быстро одумался, когда поймал улыбку Тсунегавы. Пускай, она и заказала самый дорогой в заведении виски, однако, к бокалу не притронулась. В отличии от Канон. После двенадцати часов непрерывной работы в четырех соседствующих заведениях, руки задеревенели, принадлежали будто кому-угодно, но только не своему хозяину. Так прошел весь последний месяц, и еще один до него, и еще. Канон сбился со счету в своих сверхурочных и неудачах. И, кажется, последнее что он помнит — это слова покидающей его бывшей девушки о том, что он мог бы заниматься работой куда более мужской, денежной. «Почему все справляются, а ты — нет?» Канон не знал ответа, но он любил свою девушку. Она была нежной и тонкой, как и он сам. Она пела, а он — играл. И самое главное, ее лаковые с красными подошвами туфельки никогда не касались таких как Кейко земель. Ее переливчатый голос отыгрывал чем-то механическим, бесчеловечным, стальным. И даже это было прекрасным, потому что позволяло Канон вспомнить кое-что, единственное, что он бы не хотел терять в своей памяти. Семья ожидала от будущего жениха девушки того, чего у Канон не было никогда. Зато у него всегда было прекрасное лицо, печальные глаза трагического актера, исполняющего роль принципиально бедного священника, и талантливые руки, не умеющие создавать ничего кроме песен, которые не слушал никто. — Больше ничего я не умею. — Он повторил Тсунегаве последние слова, сказанные ушедшей обратно в отчий дом его бывшей любовнице. За запятнанным калейдоскопом человеческих отпечатков окном алыми пожарами расцветал рассвет. По телу Канон разливалась горячая ртуть алкоголя, принятого с непривычки на голодный желудок и слишком измотанную голову. Тсунегава улыбалась. Она как и раньше — знает все ответы на его вопросы, даже те, которые еще не появились в его голове. Зато теперь — не знает, потому что они уже больше года вместе, слишком близко, чтобы знать все. И вот уже целый год, словно наваждение, ее преследуют эти странные подарки. Живой человеческий глаз в бокале вина в баре отеля во время одной из командировок, роскошные туфли на высоком каблуке, подбитые настоящей человеческой кожей. Золотая перьевая ручка, вместо чернил которой — кровь. Золотой «Ролекс», стягивающий запястье отрубленной руки неопознанного мертвеца. — Это ведь точно — не ты прислал мне этот букет? — Она смотрит на тонкие, подрагивающие от каждого внутреннего переживания пальцы своего жениха Канон и понимает насколько глуп ее вопрос. Канон не способен убить, даже если ему прицелились бы дулом в затылок и приказали. И тогда она повторяет свой старый вопрос. — Почему ты просто не можешь делать то, что тебе говорят? Мой лечащий врач сказал, что нам с тобой стоит переждать бурю дома. Мой преследователь вошел в активную фазу наступления, и мы должны вести себя особенно осторожно. Она даже не позволит ему открыть окна. На улице, кажется, и без того глубокая ночь. — Это не помешает мне выйти за сигаретами, — Канон поднялся на ноги. — Ты в полной безопасности и без меня. Дом окружен охраной, всюду камеры. — Он задает ей свой вопрос. — Скажи, Хироюки, полиция правда в курсе? Она кивает, не удосуживая обогатить свой ответ словами. Тсунегава произносит то, что никогда бы не сказала Зэра тому, кто был прикован наручниками к ее трону. — Не оставляй меня. Канон улыбается небрежно и в то же время мягко, и его не за что отругать. — Но я ведь вернусь. Разве возможно полагать, что я растворюсь в воздухе? Тсунегава думает, что в империи руин возможно все, и, кажется, что все в их жизни меняется, кроме этого самого говорящего названия их империи. *** Хироши Тамия боится, что никогда не защитит свои докторские тезисы. Она никогда не считала себя тем богорожденным талантом, вроде Тсунегавы, который решит все вопросы единственным щелчком пальцев и искрой великолепного подаренного чем-то непознанным свыше ума. Нет, путь Хироши Тамии, учившейся всегда на то же самое, но куда более неблагодарное, трудолюбивое «отлично» — другой, это — путь усидчивости, и путь скромных, но надежных сбережений родителей из Кейко. А еще Хироши Тамии страшно открывать свои ноги: кожу пересадили успешно, и снова — постаралась своими финансовыми вложениями целая плеяда бережливых родственников, но шрамы, тонкие, как злая улыбка тонких губ, от середины бедер и до загорелых щиколоток, казались Тамии чем-то неприличным. Ведь непременно будут спрашивать. О своем горе рассказывать пусть и неприлично, но прибыльно. И потому взять за основу докторской диссертации тему слияние личности в толпу на примере революционных действий в рабочих микроклиматах токийских офисов во время плановых и внеплановых кадровых перестановок — самое правильное стратегическое решение в ее карьере. Тамия обязательно расскажет всему миру о Кейко, просто используя другие, чужие имена. А пока восхождение на Эверест остается вопросом времени и истрепанных научным руководителем нервов, Тамия работает школьным психологом в миролюбивом, тихом и зажиточном городке в двадцати километрах от Токио: постарался кто-то из бесчисленных знакомых семьи. Не дать, не взять — семейство Хироши умело дружить. Не столица — и все же! Но сегодня Тамии трудно. Почти как тогда когда ей четырнадцатилетней приходилось заново учиться заходить, объятой пластами новой, стягивающей ноги кожей. Научный руководитель, их профессор и по совместительству, известный в столице практикующий психиатр, безжалостно перечеркивает тезис за тезисом. Тамии кажется, что она только выиграет от того, что возьмется создавать исследование с самым зловредным преподавателем их курса. Бросит вызов, или же… нет? — Мертво. Мертво. И это мертво. Тамия пытается не так сильно кривиться, видя как черные чернила заливаются красным, обрастая кровавым обрамлением беспощадных правок. — Ни одной хорошей выборки. Благополучный район соседствующей со столицей школы — можно вычеркивать. Устоявшейся коллективы со стабильным средним баллом, и классы учеников, набирающихся по сходном результатам эмоционального интеллекта — и это вычеркни. Тамия робко подносит перо ручки, мол, вот здесь есть колебания. Приглядитесь, господин профессор. Тут даже драка ведь произошла. Рукопашный бой во время большой перемены. Профессор медленно поднимает глаза. Они спрятаны за стеклами очков, и недобро, вседозволенно, повелительно блестят. В Тамии эхом изнутри отзывается что-то давно и глубоко спящее, потревоженное. — Вы что, уважаемая, издеваетесь? Амэю, погруженного в документы секретаря, Тамия не узнает. На ней не задерживается глаз. Она сливается с монохромностью этого идеально продуманного интерьера. Потерявшись, запутавшись, Тамия на минуту решает приземлиться в приемной, перевести дух. Наверное, она не замечает, как проходит слишком много времени, потому что слышит над ухом: — Вы десятая сегодня с таким лицом. Какое отвратительное вмешательство, прямо под кожу. Как давно Тамия слышала нечто подобное… Прямо над левым плечом четырнадцать лет назад. Стихийное бедствие: это запомнишь даже спустя века. Лицо Тамии заливает румянец, она поднимает глаза, и не верит им. Говорили, что Амэя мертва. Несомненно, залечь на дно было самым лучшим после произошедшего. И не предприми ее отец меры, его пользовавшаяся самым основательным в городе авторитетом клиника, наверняка была бы бойкотирована местным населением и разорена. Когда началось следствие, Амэю заочно признали невменяемой. Естественно, подобная стратегия отрезает все пути к нормальной, человеческой жизни. — Ну, что, — спрашивает этот воскресший из памяти демон уже куда более привычным вкрадчивым шепотом. С годами ее черты заострились, волосы отросли, и Амэя правда все больше напоминает змею. — Нравится видеть меня в дерьме? Тамия, будто все еще оглушенная, мотает головой. — Что ты? Нет! — Да прекрати ты. — Дружелюбно отмахивается Амэя. — Знаешь, времена почти не изменились. Ты в дерьме и я в дерьме. Тамия не может прийти в себя. До сих пор не понимает, какой природный рефлекс выживания ей послушать: бить или бежать. Замереть — решает более эволюционно совершенная часть мозга. — Я вот о чем: читай Мао Цзе Дуна, Хо Ши Мина, Ким Ир Сена, Сталина… — своими израненными, все еще перебинтованными светлыми пластырями пальцами, Амэя доводит до ума Тамии полный исчерпывающий список. На разлинованную бумагу от усердия падает пара капель свежей крови, заземляются чернила. — Только не Троцкого. Господин профессор ненавидит предателей в любом виде. Он оценит, если его любимые вожди будут пестрить эпиграфами на страницах студенческих работ. — Как тебе удалось… выжить? Черт побери, ты — жива. — Тамия продолжает быть на своей волне, волне нормального, здорового человека. Чего не скажешь об Амэе: она уже очень давно не говорила так долго и так сложно. Наверное, и остановиться ей будет тяжело. — Ты что?.. Учишься в его группе него столько лет, и даже не обратила внимание на то, какие книги он с таким трепетом хранит в своей библиотеке?! Да я работаю у него всего неделю и, кажется, знаю о нем все! Времена и правда не меняются. Тамия такая же слепая, Амэя же — читает с полувзглядов. Хотя, быть может, это всего лишь болезнь, ведь когда ты обладаешь и правда каким-то слишком полезным для жизни навыком, ты взлетаешь звездой, а не тонешь в секретарском бумажном болоте. — Так что, — улыбается Амэя в заключение, и уголки губ даже болят с непривычки, — примешь мою помощь на этот раз, или снова разразишься государственным переворотом, когда это уже никому не нужно? — а потом добавляет. — Напиши о Кейко, напиши о нас, о клубе, он оценит. Тамия срывается с места: это все на что ее хватает. — Мне пора, мне правда пора. Ее выташнивает, сгибает пополам прямо у парадного входа в белоснежный корпус психиатрической клиники. Амэя провожает Тамию взглядом с пятиэтажной высоты своего окна, и снова с грустью, несказанной тоской замолкает, не представляя, когда заговорит вновь. Это взрослая жизнь. Здесь скорее выиграешь, когда молчишь, открывая рот, лишь когда тебя спрашивают. Инициатива наказуема. — Вам нужно расчистить мой график для этого пациента. Господин врач появляется из-за спины внезапно, но и к этому, как ко всему в жизни, можно привыкнуть. Он указывает на фамилию Хироюки, чудесным образом объявившуюся в архивной картотеке. Тсунегава Хироюки. И на этот раз наступает очередь Амэи потерять почву под ногами. «Зэра. Моя Зэра.»