Бесцветная

Конец света так легко отменить, намного сложнее жить после. Много лет спустя любое прошлое кажется почти незначительным. Они думают: мы — выжили, и вы переживете. Райзо переступает порог великолепного дома нехотя и с испугом. С выученной религиозной зажатостью снимает обувь на низком ходу, однако, несомненно дорогую и изысканную, но по которой все же абсолютно невозможно догадаться, вычислить, чем была Райзо несколько лет назад. Она ступает, только когда ее позовут. Она совсем недавно научилась этому бесценному качеству. На Райзо — «Шанель» вперемешку с «Диор». На немного окрепшем, укрупнившемся запястье переливаются платиновые «Картье». — Ну, что же. — Зовет ее Амэя в длинном, струящемся шелковом наряде с ангелоподобной малышкой на руках. — Проходи. Почему же без малыша? — Я сдаю его няне при первой же возможности. — Райзо опасливо оглядывается, прежде чем традиционно восхитится великолепным, отливающим бездонно черным ониксом кимоно подруги, усеянным на европейский манер бисером и кружевами, сложной вышивкой с еще более сложными сюжетами. Война, секс, ненависть, любовь. Все новое, востребованное — давно позабытое прошлое. — Ты же помнишь как я ненавижу возиться с детьми. Когда муж рядом, приходится делать совершенно другое лицо. Малышка на руках Амэи тянется херувимскими пальчиками к тетушке Райзо, но Амэя вовремя их перехватывает своей тонкой, артистичной рукой, очерчивая границы для всех присутствующих. Улыбка ее, наоборот, вопреки жесту, самая теплая на свете. Она обращается к Райзо, суетливо сбрасывающей на руки немой, но крайне оперативной прислуги, твидовое пальто: — Не бойся. Его дома нет. Но на будущее: без племянника он не ожидает видеть тебя. — Амэя улыбается. — Но, конечно, мы не скажем ничего моему мужу, ведь наша с тобой дружба переживет все. * Эта рокировка на шахматной доске неподвластного ему раньше семейства была великолепной. Старший брат, всегда посмеивавшийся над странноватым, нелюдимым педантом младшим, внезапно оказался вдовцом. Его жена, сочинявшая эти закулисные шутки-басни о таинственном подвале загородного поместья, умерла. Это случается со всеми, внезапно и жутко. Когда совсем не ждешь. Такова жизнь. Никто кроме бога не заведет сердце. Никто кроме сатаны не остановит его биение. Никто не знает: когда, почему. Просто. И также просто в партию вводятся новые фигуры. Такие как Райзо. Пешки, что прикидываются королевами, и идут до конца. Амэя с теплой женственной услужливостью хозяйки дома подливает Райзо приятно леденящее богемский хрусталь сливовое вино. — Не бойся. Это — одно из лучших, что есть в нашем погребе. Коллекция года пожара в Кейко. У нас осталось таких всего три бутылки. Обычно пьем в его день рождения или в день его повышения на работе. Рядом шумно подскакивает Амэин сын. Словно из ниоткуда. Что-то щебечет, сбежав от своей няни, он говорит вполне серьезно, что не будет учить английские слова. Вместо этого, когда он вырастет, он обещает стать солдатом, он будет убивать. Кому нужен английский, когда у тебя будет ружье?! Время летит с разгону и в пропасть. Совсем уже взрослый мальчик. Ему едва исполнилось пять. Он похож на отца и умеет также жутко, пронзительно смотреть. Но дерзости в нем больше, силы и злобы, которую при маме и тете он все умеет сдерживать. Райзо чувствует всю эту звериную глубину характера спинным мозгом. Она не сомневается, что очаровательный ребенок с умным, бойким взглядом красивых черных глаз, с любовью ряженый в забавную стилизованную под японские сороковые детскую матроску начал куда раньше самой Амэи потрошить птиц и мелких, слабых животных. Амэя отвлекаясь от ангела-девочки, целует в макушку сына, вмиг пробуждая в нем нечто человеческое, и что-то шепчет ему на ухо, позволяя бежать и носится по дому, наслаждаясь игрой, как он хочет. Он же мужчина, у него не должно быть границ. И запретов, пока никто этому не свидетель. Райзо не отрывает глаз от младенца-девочки. Она, пожалуй, самое чистое, что есть в этом монохромном, состоящим из тайн и острых углов доме. Возможно, именно такой была бы сама Амэя, если бы родилась любимой и желанной, у хорошего, честного отца. — Ты ей нравишься. — Ей все нравятся. — Парирует Райзо, переходя на свой обычный, немного позабытый, вызывающий лад. И вспоминает, притрагиваясь к вину. — Твой… точно не будет в обиде? Амэя смеется. — Оставь это мне. — И переходит к волнующей Райзо теме, отвлеченно любуясь цветущей, заполняющей домашний сад густым слоем мягкого розового, как щеки и уста ее дочери, сакуры. — Ты хотела получить совет. * — Скорее спросить. — Не терпится Райзо. Еще вчера она была уверена в далеком и не очень будущем, но сегодня ей страшно так, как прямо шесть лет назад, когда Амэя бесследно пропала на целый, бесконечно долгий год. К ней нельзя было дозвониться в Кейко к отцу, ее будто бы стерли с места работы, а в ее кресло был посажен кто-то из профессорских аспирантов. Ее не было в моргах и больницах, Амэя исчезла, словно и не жила никогда на этой планете. Амэя всегда отрицала этот очевидный факт. «Это неправда. Я присылала тебе много-много подарков. Я всегда была рядом.» Амэя как будто не понимает, что происходит, и заговаривает о чем-то странном, о том, что скоро они с Райзо станут еще ближе. Амэя никогда не забывает своих. И потом совершенно внезапно сбывается мечта Райзо: Амэя приглашает ее на самое закрытое из семейных мероприятий, и в Райзо влюбляется вдовец, свободный, богатый мужчина, который обязательно умрет намного раньше чем она сама. Впрочем, вскоре мысли о смерти мужчины перестают ее занимать: это оказался спокойный, счастливый брак, где каждый знал свое дело и место, а постель не требовала многих душевных и телесных затрат. И был бы еще лучше, не будь в нем детей. Чужих, да и своих тоже. А то вечно весь этот круговорот: «Дорогая, мы не можем поехать отдыхать, не захватив наследников.» Я — наследник. Повторяет новую свою мантру Райзо. Я. Теперь заживу. Но все снова меняется в переплетении этих раскидистых ветвей аристократической династии. В этой семье слухи ползут как дикие, голодные змеи. Быстро, стремительно. На добычу. Вынырнув из омута воспоминаний, Райзо возвращается к их беседе. — Я слышала, знаю, что… Тамия все же серьезно встречается с… — Райзо называет имя среднего брата семьи. — Да, но его можно понять, — не меняется в лице Амэя. — Его старая жена ужасно, просто страшно больна. Угасает на наших глазах. А Тамия — старая наша семейная гостья, моя подруга и ученица мужа. И вот, примелькалась как-то его второму брату. Знаешь, ведь это все, как ты говорила?.. Мужская природа. Повисает в воздухе неназванным очередное явление человеческого греха. И чему тогда удивляться, если точные и очень женские прогнозы Райзо сбываются? Райзо не выдерживает, и градус ее волнения растет. Не бывает так, что люди, подобно потерявшим функционал пешкам просто так выбывают из игры, растворяются в кислоте по ненадобности. — Ее отравили? Ту женщину… первую жену. — Все мы, — выдерживает ее взгляд Амэя. — Немного отравлены чем-то. Мы никогда не знаем, когда доза станет смертельной. Пожалуйста, угощайся сашими. Ты сделала грудь, и тебе стоит немного сбалансировать пропорции тела. Райзо не знает, что спрашивать дальше. Вроде как есть тысячу попыток, а право на удачный выстрел — только одно. Единственная, последняя пуля в запасе. А демоны рядом — почти бессмертны. Райзо не понимает, откуда это чувство, но оно никак не проходит, зудит тошнотой. * И как это бывает в самые страшные, непонятные минуты, Райзо спрашивает, но вовсе не то что хотела. А повар в этом доме, к слову, действительно отменный. К трапезе снова присоединяется пугающий, боевитый племянник Райзо, Амэин сын. Но как быстро он успокаивается, усаживаясь на колени Амэе. — Следи за сестрой. Ты — следующий император. — Она шепчет мальчику в ухо, и он повинуется, даже будучи императором, словно над тем существуют боги, которых не видит никто кроме августейшей династии. — Ты должен всех видеть. — Тебе… — несмело начинает Райзо, переходя к великолепному чаю, — не надоело? Она, Амэя, никогда не появляется в городе одна. Ей запрещено приглашать гостей, помимо родни. Она работает только над тем, что говорят, и только когда не рожает и не подтирает своим бесятам носы. Когда он скажет — она подчиняется, и не ропщет. И даже Тамия с Райзо, подруги детства, которых волей этой странной, безумной, полубредовой судьбы, она сделала частью своей семьи, не имеют права появиться перед ней просто так, кроме как в выгаданные в отсутсвие мужа и его вездесущего, всевидящего контроля, редчайшие часы. Свои запоздалые дипломы и лицензию врача-психиатра Амэя получает на расстоянии многих километров от Токио, так никогда и не вернувшись вживую в собственный университет. Как-то Райзо предложила: «А не махнуть бы нам, девочки, на Мальдивы без этих бесконечно занятых мужчин?!» После чего попала в полугодичную опалу. Абсолютную, без права обсуждения. — Он же сожрет тебя. И кусочка не оставит. Райзо тем не менее замечает, что год за годом именно это из всех братских поместий обрастает все большей роскошью. А средний и старший брат, ее с Тамией мужчины, отныне все больше позволяют право первого и последнего слова самому младшему брату — мужу Амэи. Кафедра психиатрии столичного университета — теперь также не его арена. После череды загадочных шахматных партий в людских судьбах, господин профессор возглавляет ректорат и какую-то странную некоммерческую организацию, непонятного полуфиктивного, и все же международного назначения. Зло разрастается паутиной, плодится уверенней вируса, быстрее плесени. — Иногда мне хочется снова предложить тебе бежать, как тогда. Годами ранее, — говорит Райзо, думая, что такие малые дети, как у Амэи на руках, чуть умнее животных. Ничего не поймут. — В Кейко. Знаешь, как будто мы снова подростки, и все еще впереди. Знаешь, даже деньги, все деньги мира, не стоят и дня человеческой свободы. Райзо тоже закончила университет. Свое первое образование. Политические науки. Она теперь умная, знает эти маневры. Райзо часто прикидывает в голове, как хорошо было бы снова оказаться на свободе, со всеми этими деньгами. Ее новая эротическая мечта. Ее-то муж, как и кавалер Тамии особо погоды не делают, а вот Амэя может и развестись, прикрываясь статусом матери его детей. «Твоим изображением на семейных портретах любуются господа министры и воротилы крупных предприятий.» Райзо не врет. Она правда многое отдаст за счастливую судьбу подруги, тем более после всего того что сделала для нее Амэя. И даже для Тамии. — Тебе только нужно покинуть эту клетку. Несколько правильных встреч, договоров, свиданий, и у дьявола не дотянутся руки так высоко, чтобы он себе там не думал… Амэя приказывает своим деткам нежнейшим из голосов, струящимся по слуху как чистый горный ручей. «Закройте ушки. Вы не слышите тетю Райзо. А когда придет папа, мы с вами поиграем в молчание. Папе не интересно знать все.» * Амэя говорит, будто не слышала отчаянный монолог подруги: — Вот видишь, я на твоей стороне, глупая. Я люблю тебя. И даже Тамию люблю. Вы мой — Хикари клуб. Не забывайте это. — Вы тут все с ума посходили, — Райзо пытается заставить ее мыслить здраво. — Ты бы знала, как изменилось в столице. Такое впечатление, что лучше была бы мировая война. Да-да, именно эта, со сверхсекретным оружием из мыслящих, чувствующих роботов. Токио будто бы поглотила какая-то страшная, бюрократическая трясина. Пропадают случайные и неслучайные люди. Кто-то решает чьи-то судьбы, но ты никогда не узнаешь за что именно ты в ответе. И вроде бы за это стоило винить двух старших братьев этой бесконечно страшной, влиятельной семьи, однако, Райзо видит все эти бесчисленные тайные хитросплетения политических лабиринтов изнутри. И она знает правду. И остановить это можно только заставив внутренности гнить. Проткнуть броню извне невозможно. Этому ее тоже научили на факультете политических наук. Амэя выслушивает ее долго и терпеливо, склонив голову набок, мягко улыбаясь губами, подведенными неизменной алой помадой, на фоне которой ее белая кожа делает Амэю не то демоном, не то призраком. Она позволяет своим очень длинным темным волосам выскользнуть водопадом из-за ее обнажившегося из-под тонкого кимоно плеча. — Черт побери, он даже стричься тебе не позволяет. Сейчас модно каре. Все светские горожанки так делают, — Райзо проводит по ровному срезу собственной опрятной прически в цвете холодный каштан. — Черт побери, мы должны что-то с тобой сделать. Должны бороться, противостоять. Я… я звонила Тамии, и она тоже взволнована. — От непроницаемого выражения лица Амэи Райзо спасет лишь один козырь. Последняя возможность достучаться. — Ты знаешь, мы пересеклись с Тсунегавой на одной из театральных премьер, и она… Спрашивала о тебе. * — Я говорил, что твои девочки — шаткие элементы. — Амэя знает, что он слышал все. Глупо было предполагать, что у этого дома нет ушей. И все же Амэя следит за расстановкой локаторов так, чтобы только то, что нужно попадало на арену вечерних новостей, шахматной партии, которую они разыграют с ним каждый вечер и ночь. Она кладет свою голову к нему на колени — будто на отсечение. Райзо она предложила остаться на ночь у них. Они с супругом умеют принимать родню по всем законам хорошей семьи. Учитывая, что у колеса «Мерседеса» Райзо удивительным, неожиданным образом сдулась шина, такое предложение о ночевке оказывается добровольно-принудительным. — С помощью женщин легче управлять мужчинами, ты и сам это знаешь, император. — Амэя не показывает своего лица. — А впрочем, если я окажусь неправа, я знаю, что принесу жертвы. Он поднимает жену за подбородок, и каждый раз как в первый про себя поражается нежности ее белой кожи. — Ты не ошибаешься, Амэя. Не умеешь. — Они сталкиваются взглядами, и: кажется, им не нужно и слова произнести, чтобы понять друг друга. Достаточно только этого пронзительно долгого прямого взаимного взгляда. — Как наши дети? Он жестом приглашает ее сесть к нему на колени. Он соскучился, устал и хочет большего, как это бывает с ним обычно, когда ненавистные рабочие будни напоминают ему, что не существует для него другого дома, кроме как там, где в непроглядных лесах и высоких горах, среди лабиринтов загородного поместья прячется его Амэя, в коллекционном кимоно на обнаженное тонкое тело. Но Амэя не спешит подчиняться. Амэя играет с ним. — Тебя не дождались. Сын объявил тебе войну. Дочь заплакала. — Плохо, — он понимает, что она не со зла. Он действительно слишком надолго оставил их, приехав за полночь. Амэя знает о каждом его шаге, и знает, что все это не зря. И знает, что даже если до нового утра останется всего пара часов, он никогда не заночует в городе, а вернется в их дом. Он хочет сделать ей подарок, такой, на который не осмеливался никогда, с тех пор как они вместе. Он знает, что обычно с таких вольностей начинается полный развал всего, и все же Амэя слишком расцвела, сейчас она красивее чем когда-либо, и ее невозможно запереть от всего человечества в такой глуши. — Я много думал о том, чтобы спросить… Ты хочешь переехать в Токио? Райзо бы никогда этого не поняла. Это не бриллианты и не золото, не тур по бутикам Парижа и Шанхая. Даже не платье, которые будут сжигать на ней взглядами, разъяренные конкурентки по светским выходам. Это та самая свобода, которую Райзо зачем-то сравнивает с позорным бегством от самой себя. Амэя гладит мужа по лицу, вглядывается в его еще более острые чем раньше черты. Все-таки все в мире принадлежит им, все, кроме времени. Но Амэя снова готова бросаться вслепую в самую бездну борьбы. Насмерть. — Нет. — Она садится к нему на колени, как сама садила на свои их детей сегодня днем. Она уверена в своем ответе. — Мы будем ждать тебя здесь. Всегда. Когда-нибудь, скоро, дети вырастут, и им, будет нужна хорошая школа, цивилизация, люди. Возможно, и только тогда они вернутся к этому разговору, но Амэя все равно не хочет, чтобы этим городом был Токио. Слишком много пересечений с той реальностью, которая им не нужна. Амэя поясняет. А еще она знает, и об этом уверенно молчит, что совсем скоро он станет умолять ее переехать. Станет перед ней на колени, будет целовать все от бедра и выше в смиренной позе молящегося ей. Она так хочет, чтоб он ей молился, вот так, растворяя в ней себя. Уже сейчас он не выпускает ее ладони из своих, перебирая внутри себя ее отказ. Ее первое «нет» за все эти годы. — Ты никогда не отказывала мне. — Ты никогда ранее не хотел причинить себе зло. — Амэя всему находит объяснения. Быстро. — И тогда я спасу тебя. Ты просто слишком устал, но это — не вечно. Ему хотелось сказать пару слов о Тсунегаве, о том, что она под контролем политической партии брата. Ему страшно выдать себя интонацией, ведь за эту продуктивную пятилетку Тсунегава развелась и завела себе какую-то похожую на Амэю женщину, так, успокоения ради. И все же. Все же. Имя Тсунегавы не звучало в их доме с первого Амэиного дня здесь. И, наверное, теперь чтобы между ними с женой совсем не оставалось секретов, ему придется сказать. Ведь не существует ничего более важного, чем те пожары, что он погасил… Амэя целует мужа в губы, не позволяя ему начать этот сложный монолог. Есть вещи, о которых ему не стоит говорить, тем более, если это заставляет его ладони подрагивать или замыкаться в неуверенные кулаки. Если это нарушит его сон, или измучит сердце. И тогда Амэя говорит сама: — Наша семья больше не принимает гостей. Только ты можешь решать, кого женщины этой семьи имеют право видеть. Он говорит, что прислушается. Ведь традиционно и правда, в семьях, подобных его, светскими приемами занимались мужчины, пока женщины решали свои женские дела в отведенных для этого комнатах. Амэя права. Он так решил. Он — ее император.