Бесцветная

Тсунегава понимает, что от всего ее решения, возможно, зависит целая эпоха. Уличный провидец сказал абсолютную правду: если она не сгинет в четырнадцать, ее ожидают великие тридцать. Еще один только шаг, один нужный, правильный контракт, и она продаст проект самого беспощадного на планете оружия. Это не динамит Альфреда Нобеля и не атомная бомба давно почивших в бозе Оппенгеймера и Курчатова. Нет — их выдумки лишь бездушная, навязанная человеком инициатива неодушевленного предмета. Их оружие лишь кажется живым. Роботы Хироюки Тсунегавы пойдут куда дальше — они мыслят, принимают решения, чувствуют, а, значит, о, как бы ей хотелось процитировать обожаемого Декарта — существуют! Тсунегава знает, что все ей под силу, и это только начало. Ее власть над этим миром выше политических склок, выше пустой словесной борьбы поэтов и философов — творцов воздушных замков. Она взлетает выше небоскребов большого бизнеса. Она, Тсунегава, на самом высоком пьедестале царства небесного. Она создала новых, вечных людей, которые более не нуждаются ни в душе, ни в плоти, ни в крови, чтобы вести абсолютно человеческую, земную, низменную борьбу за власть. Осталось только подписать контракт с американцами и Китаем, и кем-то с непроизносимыми фамилиями из крайне неудачно распавшейся огромной, сверхсильной страны. Ее собственное, родное государство никогда не потянет нечто настолько всевластное как она, как никогда не тянуло единство бесконечного христианского бога. Ее страна никогда не будет готова к по-настоящему великой масштабной войне, разрушению, а, значит, никогда не вознесется к победам, что принесут Тсунегаве еще большую славу. Славу абсолюта над всем, когда-либо существовавшим. В баснях и былинах, в жизни и в легендах пустых человеческих слов. Тсунегава с нетерпением ожидает своего выступления на конференции, ради которой она кажется жила всегда до этого дня. Она забывает о макияже, и умывается ледяной водой. У ее личной помощницы перехватывает дыхание. Она готова вынырнуть головой из дамской комнаты, и тихо подозвать всю целую, многоголовую имидж-команду, но девушка-визажист, что всегда при ней, успокаивает: — Это не смывается. Технология современной косметики. Выдержит пожар и утопление. Как прицельно. Биографично. Но давным-давно позади. Тсунегаве было бы почти смешно, если бы краем глаза в одной из кабинок, сквозь приоткрытые двери она не увидела очередной свой «подарок»: что-то вымазанное, нет, выкупанное, замурованное в крови и панцире из голой, еще будто бы пульсирующей плоти. Что-то размером с ребенка из младшей школы. Она видит это по резко контрастирующей на белоснежном, подсвечиваемом люминесцентном фоне, ладошке, сжавшейся в кулачок последним спазмом. Ребенок будто звал ее, даже закоченев, протянув руку вперед. «Мама.» В Тсунегаве самой вот как второй месяц уже зреет собственное дитя. Ассистентки ожидают Тсунегаву в нескольких метрах от нее и потому не видят. Однако, одна из них едва слышно шутит, наклоняясь к другой: «Пахнет барбекю. Нас ожидает прекрасный буфет. Скорей бы.» «Ну, тебя! Нос твой — враг твой. Пахнет трупом. Наверняка, как всегда сэкономили, и что-то испортилось.» Полиция неминуемо придет. Однако, разве возможно будет соотнести эту находку каким-то образом к выступлению Тсунегавы, учитывая то, что она — не единственная мировая звезда на сегодняшней конференции. Иронично, но Тсунегаве искренне захотелось затеряться среди других звезд, пускай хотя бы только на этот самый вечер. Первым ее желанием было бы броситься навстречу, распахнуть дверь, позвать этих лентяев-ассистентов, ее недовымуштрованную, испорченную человеческим фактором команду, и, наконец, рассказать хоть что-то полиции. Ведь впервые жертвой стал ребенок. Возможно, завтра будет младенец или женщина в положении, такая как сама Тсунегава. И все же — правда не бывает односложной, она состоит из множества страниц, и разве сможет Тсунегава начать свое повествование с самого первого дня. К тому же, кто скажет, где была точка отсчета. Что было после пожара, что было до него? Что за жертвы она принесла, чтобы заполучить свое великолепное, божественное, гениальное сознание? Тсунегаву бросает в ледяной пот. Нет! Разве это может быть связано друг с другом? Что было — то далеко позади. Но сейчас. Впервые за всю историю своих ужасающих кровавых подарков от анонимного безумца, Тсунегава понимает, что пострадал ребенок. Такой же как у нее внутри. И все же, она ступит шаг назад — и навсегда потеряет шанс стать богом. И все же, она должна, обязана понимать, что от ее роботов будут сожжены государства, пока будет вестись какая-нибудь мировая война. И дети превратятся в такой фарш, месиво, слякоть, что перестанут выделяться из нечитаемых рядов павших от оружия. Сольются с чернотой земли и безликостью тел. Господи, до чего же все относительно. Зла и правда не существует почти, если не приглядываться, а добром можно назвать что угодно, лишь только придумав долгоиграющую цель. Сквозняк легко приоткрывает двери кабинки шире, и Тсунегава видит как на обескровленном детском черепе вышито чистым золотом, вылито слово: «Кейко.» Ассистенты отвлекаются от своей светской беседы, и фокусируют взгляды на Тсунегаве, собираясь подойти ближе, когда она оборачивается к ним сама, не дает ступить шагу ближе: — Что-то случилось, госпожа Хироюки? — Ничего. — Улыбается Тсунегава. — Все лучше, чем когда-либо. Мы должны идти работать, а не сходить с ума от праздности и безделья, как вы сейчас. И когда она возвращается в коридор, время от времени сталкиваясь со снедаемыми водопадами вопросов репортеров, она наталкивается плечом на какое-то слишком острое, худое тело. Бесцветное. Даже слишком, в этом сияющем пестрыми, разномастными людьми зале. И оно говорит, смотря на нее темными, огневыми глазами. У этой нездоровой и тощей девушки вздрагивает все как от электрического тока, и мелко подрагивают губы, которые так неловко пытаются изобразить улыбку. Тсунегава думает, вспоминает, перебирает в голове портфолио всех тех журналистов, что сегодня должны были задать ей вопрос, и осунувшегося лица этой черно-белой как герои немого кино девушки — среди них нет. Это могла быть… Тсунегава знает — кто. Что-то внутри Тсунегавы вновь сияет сверхновой опаляющей вспышки осознания. Эти черты, выцветшие, выгоревшие, до безумия правильные, как рисунки Да Винчи и его золотое сечение, но позабытое всеми людьми, запертое, пылящееся на чердаке истории... Но ум, гениальный, божественный, рационализирующий спонтанные порывы бредовой паранойи, вновь берет свое. Нет, это не может быть Амэя Норимизу. Такие как она, то ли отчаявшиеся безумные, то ли обыкновенные реализующие свои страхи, паразитирующие на еще большее жалких слабаках неудачники давно гниют в своих спальных районах, захолустных городах, психиатрических лечебницах и колониях щадящего, женского режима. А еще такие как Амэя правят миром, то есть разрушают существующие миры. Такие как Амэя могли бы присылать Тсунегаве все эти душераздирающие кровавые подарки. Такие как Амэя способны убивать, и талант этот с возрастом никуда не девается. Если бы Амэя Норимизу, не растворилась бы среди деградирующих пациентов психлечебницы Кейко, ее единственным другим вариантом было бы уже возглавить секту или стать серийным убийцей. Эта девушка наверняка — чей-то замученный, бесцветный секретарь. Все остальное — игры разума. * Тсунегава оглядела ее с ног до головы осторожным взглядом: с такой как она Тсунегава не стала бы проводить ночь. Как бы они выглядели на публике? Как бы над ними посмеялась пресса? Она — будущее мировой науки, красивая, выточенная из лоска и мрамора медийная персона, и эта девочка рядом с ней — буквально ничто. Канон, кажется, как-то робко, подтекстами заикался об своем интересе взаимодействия с двумя девушками одновременно, но эта, бесцветная не годилась даже для того, чтобы прятаться в тени Тсунегавы, старательно отсасывать на ее великолепном фоне. — Простите, что налетела на вас. — Тсунегава пытается быть вежливой, даже с тем, что вызывает у нее непроизвольную насмешку. Так учит ее новый бизнес-тренер, проповедующий прощение и забвение ненужных людей. 
«Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю. Но ты меня не любишь. " — Чуть не вываливает Амэя все свои красные внутренности прямо перед ней, платонически и без скальпеля, но говорит что-то слишком обыденно-обезличенно-вежливое, совершенно искренне, готовая отпустить Тсунегаву навсегда вглубь бесконечных коридоров научного экспоцентра. Будто они — незнакомцы. И Амэя даже не догадывается, что Тсунегава и вовсе не вспомнила ее лица, не подумала, что Амэя была бы похожа на себя такую, бесцветную. Взрослую. В идеале такие как Амэя должны замирать воспоминаниями, умирать в четырнадцать, как они обещали друг другу в клубе Хикари, или хотя бы в двадцать семь, как безумные Эми Уайнхаус или Курт Кобейн. — Это вы меня простите. — Амэя сама не узнает свой голос. Робкий, женский, нежный. Без тени объявленной войны. Без летящих в лицо осколков. Она могла бы упасть на колени, но видит, что не поможет даже нож в сердце Тсунегавы. Не выручит и пуля в лоб. Все просто. Тсунегава не полюбит ее. Никогда. — Простите, что толкнула. Мне следовало быть аккуратней. Сегодня просто… очень тяжелый день. — Ничего. Со всеми бывает. — Тсунегава сверх вежлива. Зачем-то. — Хотите мой автограф? — Наверное, скорее нет. Не хочу занимать ваше время. — Еще секунда и Амэя упадет в обморок, прямо здесь. И это будет лучший из гипотетических исходов. — Вы представить не можете, насколько правы. — Тсунегава пытается шутить ласково, а получается вот так. Больше они не встретятся никогда. Амэя знает, знает наверняка. Такие вещи чувствуешь сразу, как приближение смерти. *** Амэя покидает здание как можно незаметней, ей плевать, какую там Америку нашла Тсунегава, какое колесо соорудила в мире политики или науки. Амэя поймала на себе ее секундный, мертвый взгляд за стеклами очков. Она знает, когда так смотрят. Когда скользят невидящими глазами по безразличной тебе толпе. Так ранее делала Тсунегава всегда — со всеми живыми людьми, с Хикари клубом. А вот теперь — и с Амэей. «О-о-о. Господи.» Это хуже чем смерть в пожаре, но Амэе почему-то легко, возможно, потому что совершенно пусто, и больше ничего не тянет ее к земле. Возможно, потому что она чувствует, что не услышала самого страшного из того, что могла бы сказать ей Тсунегава. Правду. Тамия звонит ей на мобильный, и это, наверное, спасает Амэю от того, чтобы та бросилась с моста прямо сейчас. — Мои пробили Наритоши Ишикаву, нашу Нико. Я бы сама никогда не поверила, где она сейчас работает. Представляешь, то ли в полиции, то ли в службе безопасности!! Ну и ад она прошла там, со своим-то лицом!.. Так что, вероятно, ты была права, Амэя. Она — могла быть угрозой Тсунегаве. «Не могла бы.» Нико счастлива, ведь она делает то, что должна, то что всегда умела только она. Но как объяснить это Тамии... — Эй, Амэя. У тебя… все хорошо? — Да. У меня прекрасно. — Во взрослом мире не говорят других фраз о себе, даже если через минуту ты расстреляешь свою школу и себя в придачу. Амэе становится еще хуже, ведь до того, как покинуть экспоцентр, она должна была проверить, увидеть, высмотреть все, что могло бы причинить вред Тсунегаве. Амэя не видела ни единого из этих кровавых подношений, и что-то подсказывало ей, что и не стоило ей на это смотреть. Вслепую предаваться аналитике — это почти гадание, и все же что-то подсказывало, что Нико могла поучаствовать, ведь чтобы задеть Тсунегаву за живое, требовалось бы ее прекрасно знать. И если Тамия узнала правду, то версия с местью становится правдоподобной, однако, разве стал бы кто-то настолько нуждающийся в руководстве как Нико предаваться собственной инициативе, уже помня, насколько она наказуема по опыту клуба Хикари. Здесь точно не обошлось без участия кого-то намного более сильного. Нужно позвонить Тамии. Нужно позвонить Райзо. Можно позвонить даже Якобу, и заставить их всех, выживших, собраться. Они должны знать, что Тсунегаве угрожает опасность. Амэя справится с их жалкими человеческими страхами и пустым обывательским равнодушием, если только приставит к их горлам нож. Взгляд Тсунегавы в ее голове отвечает ей на все зародыши этих хаотичных, бессмысленных идей. «Нам не четырнадцать. Они меня больше не боятся, Амэя. Да и Тсунегава — больше не их бог. Бога — нет.» Хикари клуба — не существует. * — Поехали домой, — как господин профессор находит Амэю в абсолютной тьме ветреной, грозовой ночи, как бесшумно кладет теплую ладонь на ее замерзшее, трупно холодное плечо... На ее плечи набрасывает огромный для нее пиджак, усаживают в машину как ребенка, и пристегивают, придвигаясь поневоле слишком близко. — Все как я и предполагал. И все же следовало закрыть наш гештальт, точнее — твой. Она вдыхает пряный мужской парфюм полными легкими. И после — Амэе становится легче, она трезвеет как от нашатырного спирта. — Вы так хорошо пахнете. — Она вечно говорит эти свои странные, слишком откровенные, но пугающие своей односложностью фразы. Это выходило из нее даже на работе, где она так пыталась быть бесцветной. — Скажите... — она обращается снова, пока они в неизвестном ей пути. — Да. — Он готов к самым страшным вопросам. — Вы знали все с самого-самого начала? Как будет... — Этот план стоил мне двенадцать лет. — В его голосе ни тени эмоций. — Оно того стоило, Амэя. Совсем скоро ты поймешь. Его семья не может не быть вовлечена. Конечно, глупо было бы предполагать, что политико-военную инициативу Тсунегавы силы национальной безопасности Японии не стали бы купировать, лишая собственную страну такого великого военного ученого и реформатора, рождающегося раз в тысячелетие. Копать под Тсунегаву — оказалось делом крайне благодарным, ибо у нее было прошлое. Вероятно Нико повезло оказаться лишь той самой мотивированной пешкой: в нужное место и время. Что до профессора, он говорит Амэе: как она уже знает, изучение молодежных тоталитарных сект оказалось объектом его докторской диссертации, и загадочный инцидент в Кейко, который так никогда и не был освещен ни в криминальной хронике, ни запечатлен в хрупко людской памяти жителей индустриального городка, всегда занимал господина профессора больше всего, потому что именно в этом первоэлементе кроется формула всех явлений. В инциденте Кейко находилась разгадка, основа человека. Все эти дети, выжившие девочки, доказывали одно. Самое важное, что следовало бы знать людям о своей, человеческой природе. Раскаяние перестает существовать, когда появляется власть. Добра — нет. Это условность, молитва, шутка, оберег. Зло — это бытность, природа, правда человека. Но и оно — не делает человека великим, не вплавляет чудодейственные силы в человеческие руки. Кто-то просто счастливчик, а кто-то нет. Как и вопросы добра и зла, вопросы счастья, возможности его достичь — не решаемы для человека, а потому и бессмысленны. Очередная иллюзия поддерживаемая тлеющей в очаге, дабы современная медицина и маркетинг были способны отмыть от навалившейся грязи ничего не стоящие человеческие жизни, делая их визуально чуть терпимее, чище, белее… Мужчина останавливает свою речь. Амэя слушает, не отвлекаясь, впитывая, улыбаясь, как перед страшным судом или богом. Понимая все из того что он говорит, кроме того, что эпицентр разгадки в самой Амэе, Амэе-Джейбо. — Теперь ты скажи, — он задает вопрос. — Тебе ведь совсем не жаль? Ты не раскаиваешься, правда, Амэя? Она улыбается. — Это правда. Просто в конце все все равно попадают в ад, разве это не так? И вы теперь, мне кажется, меня туда повезете. Теперь настало его время смеяться. — И мне тоже, Амэя, совершенно не жаль. На этот раз они едут закрывать его гештальты, куда-то в местности слишком далёкие от цивилизации. Где Амэя заорет, даже просто от боли, а ее никто не услышит. *** Интересно, правда ли он прячет дома женщин в своем винном погребе? Почему жены его братьев так грубо шутят об этом? Едким подтекстом полушепота — но от абсолютного политического слуха Амэи скрыться невозможно. Это ее самый невостребованный талант. Они едут из оживленного района Сибуя до его дома около трех часов. — Как вы обычно добираетесь на работу? Не поверю, что все это время вы обитали за городом в своем настоящем доме: вы слишком рациональны. — Все это время я жил этажом выше тебя и твоей подруги из клуба Хикари. Ты не должна была меня видеть. А вот я видел тебя постоянно, когда хотел. Знал каждый твой шаг. Все зашло настолько далеко. Амэя и не знала. Это куда больше, чем исследовательский интерес ученого или даже преследование самой идеи. Это то слово, которое она едва ли не произнесла сегодня вслух, перед лицом Тсунегавы. Это было даже большим чем просто судьба, вопиюще странная череда невозможных случайностей. Он пишет диссертацию всей своей жизни, находит Кейко, как Трою, как Вавилон, как обетованную землю. Его старшие братья, династически продолжающие дело защиты национальной безопасности, получают государственное задание о самом безвредно-гладком способе нейтрализации Тсунегавы Хироюки. Все точки сходятся на Амэе. Она и жертва, и метод, и цель, точка отсчета. А палач он — господин профессор. — Значит, все кончено? — ей страшно, совершенно немного, не за себя. Не хочется, чтобы выжившие девочки искупались в еще большем дерьме, не хочется чтобы Тсунегава не стала великой, как она всегда желала, не жалея на это ни своего, ни чужого ресурса. Почему-то хочется чтобы все они, девочки, дожили до тридцати, если уже пережили свои четырнадцать. Но профессор на то и доктор психиатрии с колоссальным стажем, на то и потомок крайне влиятельной, лживой токийской семьи, что видит ход ее мыслей как на ладони. Расписывает математически свыше, словно схему. — Тсунегава не пострадает, если не станет, а, поверь, мы сделали все, чтобы не стала, поступать политически недальновидно и эгоистично. Она — умнее нас всех, и потому я предложил своим братьям не вовлекать якудза и пытки, не использовать известный им метод прямых угроз и шантажа. Тсунегава бы обыграла нас всех. Я решил обратиться к ее иррациональному, к ее страхам, к тому что она не переживет никогда, даже будь у нее в обороте армия таких как я. — Он сделал паузу, видя, что Амэю не удовлетворяет его ответ. О, да, конечно, он едва не забыл. — А девочки, если тебя интересуют их судьбы, они будут дальше проживать свои простые бесцветные жизни. Это я тебе обещаю. — Спасибо. — Амэя понимает, что игра закончилась только для нее. Она ведь не только метод, но и цель. Жертва, символ, доказанная гипотеза или почти. Они проезжают мимо какого-то отдаленного деревенского магазина, окутанного мягким фонарным свечением. В полумраке прячется пара подростков, целуясь. Амэя с Тсунегавой никогда не будут ими. Никогда не могли ими быть, какому дьяволу душу не продавай. Амэя переводит взгляд на профессора. — Я, признаться, ненавижу Амэя, когда ты заглядываешься на других людей. Я ненавижу на это смотреть. Она откровенно любуется острым, злым профилем этого мужчины, и ей кажется, что если она предпримет попытку бежать, или сказать простое, бестелесное «нет» хотя бы на что-то из его инициатив, он — убьет ее. И даже если бы мертвой оказаться было бы лучше, сейчас почему-то она вовсе не хочет этого. Она хочет другого. — Что, ты правда, считаешь меня красивой? Меня… Это ее первое «ты». В его горле замирают слова, он даже не способен ответить, хотя это — его профессия — говорить правильные, нужные вещи. Кажется, что убить ее правда было бы легче, чем сказать ей, насколько много в ней красоты. Вместо мыслей о его жутком, накаляющем воздух молчании, Амэя зарывается рукой в его волосы. — Если честно, — а она, Амэя, честна как никогда, — мне кажется, что ты мог бы лучше. Я такая… бесцветная. Он смотрит на нее, словно она сказала ересь о единственном боге, в которого он верит. Свободной от руля рукой он достает ей в бардачке ярко-алую помаду. «Шанель». Именно тот вульгарно алый, кровавый цвет, который Амэя носила в свою золотую эру клуба Хикари. — Крась. Или мне придется самому подвести тебе губы. — Его рука подрагивает. *** А в его доме и правда есть тот самый подвал. Он, конечно же, не говорит о нем, и как настоящий джентльмен предлагает ей остановиться в гостиной, пока он захватит им виски, и, конечно же, сделает что-нибудь поесть для Амэи. На нее больно смотреть. Он даже подготовился. У него есть все лучшее, на недели его отпуска вперед! И одежда: он знает, что нужно Амэе, и набрал ей целый шкаф. Черно-белой элегантной женской одежды. Несколько потрясающих красных платьев. Туфли на высоких шпильках. Помады. Целый чемодан красных помад и белья алого, как ее внутренности, как кровь убитых ими людей. Говорит он это, перечисляет, повернутый к ней спиной, нервничая настолько, что его голос перетекает из шепота в восторженный озаряющий тишину срывающийся возглас. Всем было бы понятно, что этот дом — в абсолютной лесной глуши. Он забрал ее сумку и сотовый, и она не видела ничего похожего на телефон здесь, в этом доме. Амэе очень спокойно, будто она и правда оказалась дома, после слишком, невероятно долгой, в полжизни дороги. Она выскальзывает бесшумно из уютного высокого барного кресла, и тонет в полумраке мягко освещенных коридоров, чтобы найти ту самую дверь, ведущую вниз так глубоко, будто он готовил бункер для настоящего восточного диктатора. Все охвачено бронью, металлом и охранными системами, слишком хорошо продуманными, чтобы сбежать. Амэя спускается ниже, ниже, еще ниже, и сердце ее трепещет впервые за долгие годы, ибо в первой же комнате она видит трон. Совсем такой, как она помнит, венчанный черной звездой в белом обрамлении. Теперь можно смело залезть на него с ногами и засмеяться, заплакать, почувствовать себя счастливой, застрять в вечности ненадолго. Сейчас эта многоуровневая ведущая наверх бронь захлопнется до самой смерти Амэи, и любой другой человек принялся бы, дорожа каждой секундой, бежать в лес, будучи готовым быть сожранным хищником, или свалиться в пропасть во тьме, сорваться с высокого обрыва. Амэя же рада оставаться. — Амэя, — он зовет ее, и голос его дрожит еще больше. Она улыбается. Глаза ее искрятся не меньше небесных звезд, пусто, вечно и глубоко. Приходится взять ее на руки, и она оказывается еще более легкой, чем он представлял. А представлял он ее каждую ночь, с тех пор как услышал о том самом загадочном случае в Кейко в новостях, а среди фотографий выживших увидел ее мелькнувшее в экране охваченное алым фоном пожара лицо. Если бы только можно было что-то сделать с ее телом — сожрать, поджечь, расчленить и заспиртовать, привязать к этому трону навеки — если бы он только знал, что привяжет ее больше к нему. Но он хочет совсем по-другому. — Не нужно, Амэя, не сейчас. Мы можем, мы могли бы быть нормальными людьми… Мы будем семьей. — Он не замолчит, если она его не поцелует, обвивая руками шею, чувствуя бедром как встал его член. Это почти не страшно. Когда-то они с Тсунегавой засовывали друг в друга деревянную рукоять ножа — это было такое же вяжущее странное чувство женского ожидания. * Странно. Тсунегава не снится ей, когда рядом он. А, может, это всего лишь великолепная природа за окном, алеющая нежным рассветом, то что отвлекает, скрашивает монохромность ужаса. С запада — веет океаном, с востока — лесом. Это — прекрасный дом, в котором они провели такую странную, не похожую ни на что ночь. Спящий рядом обнаженный мужчина похож и непохож на Тсунегаву одновременно. Возможно, в нем было что-то и от ее отца, и от многих других людей, которых она боялась и почитала. Презирала или любила. Которых не замечала сотнями прохожих за своей спиной. Могла бы, если бы Тсунегавы не существовало никогда. Мужчина целовал ее так, будто Амэя заколет его сразу после ножом, или он убьет ее — в эту ночь. — Лучше бы ты запер меня внизу, в своем подвале. Мне кажется, он строился тобой именно для этих целей, именно для меня. — Амэя шептала мужчине на ухо, обнимая сильнее, вжимая отросшие ногти в его голые плечи. До кровавых полос. Ничто тем не менее не дрогнет на его невозмутимом лице. Они почти в постели: как быстро сводят туда людей все эти запутанные взрослые дороги. — Ты и без того будешь в тюрьме. Будешь просыпаться со мной в постели, мы будем вместе приезжать на нашу общую работу, вместе обедать и ужинать друг напротив друга, ненавидеть одинаковых людей, никого не любить, а затем мы вернемся в тот же дом, за один стол, перед одним камином, и снова спрячемся в ту самую постель… — он и правда с легкостью может убить ее, свернув ей шею, или запереть ее в подвале, поломав ей каждую из конечностей. — Я люблю тебя Амэя, — он спускается к ее ногам, целуя ее тощие колени. — Ты принадлежишь мне, и я не могу по-другому. Амэя притянула его к себе, выслушав все это откровение, смешанное с бредовым безумием, помешанную молитву совершенно серьёзного, взрослого человека. Она снимает с его переносицы очки и кладет на прикроватный столик. Она всегда проделывала этот жест с Тсунегавой. Вот только теперь эти очки — нельзя разбить в истерике. Это — «Картье» в золотой оправе. Перед ней — не тренирующая свою детскую харизму Тсунегава, а взрослый мужчина с пистолетом на поясе — который убьет ее, если Амэя не согласится на каждое из его переходящие всякие границы разумного условия. Так даже лучше, намного. Она проводила ребром ладони по лицу мужчины. Злые хищнические черты, прямой, острый нос, жестокая линия челюсти и выдающихся скул. Мутный, подернутый поволокой плотского голода и желания взгляд холодно-черных, не видящих ничего в двух метрах от себя глаз. Как все это знакомо Амэе. Можно просто откинуться на спину и призвать себя уничтожить. И он не уйдет. — Трахни меня. — Она добавляет немногословно после всей его тирады о любви, которая, как наверняка знает Амэя по себе, является чем-угодно кроме как самой любовью. — Жестко. Он ждал именно этого, кажется. Если бы она молила или плакала, просила или боялась, взывала к не чуждыми ему порядочности, чести или джентльменству — могло произойти все что-угодно. Возможно, она никогда бы не покинула больше стен этого дома, соверши она такой шаг, что заставил бы его почувствовать себя человеком слабым, ничтожным. Она проводит по его черным, жестким, выбившимся из строгой прически волосам своими белыми пальцами, когда он двигается в ней ритмично, надрывно и болезненно, не замечая, как давно уже между их бедрами растекается ее горячая алая кровь. Он первый у нее. Он знает. Почти. Но ведь не стоит принимать в счет эти женские, подростковые игры. Он и предположить не мог, что все получится настолько просто, без единого мощного транквилизатора в ее коктейле. Так не должно было быть. Сейчас — Амэя его жертва. И она должна его хотя бы ненавидеть, бояться. Если нарастить темп, можно наконец услышать ее голос. Мягкий, нежный, удивительно, нечеловечески теплый. — Ты красивый. — Она прогибается в спине, чтобы сделать себе еще больнее, приближаясь к нему, подставляя на растерзание тело. Все размыто во тьме, но Амэя больше не чувствует Тсунегавы — это не ее движения, не ее. — Ты знал об этом? Тебе говорили? Нет. Кажется, всю жизнь что-то говорили, все кроме этого. Несли что-то бесконечно неважное, и только слова Амэи во всем этом мировом белом шуме имеют смысл. — Амэя… — Ну же, убей. — Ее голос шелестит у него на слуху, как мольба библейского змия. — Сейчас. Он едва ли не выдав себя, прячет свое лицо, вжимаясь в ее шею, возможно, для того, чтобы укусив ее посильнее, не позволить себе разрыдаться в голос, от того насколько он невозможно сейчас счастлив. А, возможно, чтобы не столкнуться с Амэей взглядами, бесцеремонно и подло кончая в нее, разливаясь внутри, не предупреждая, схватив ее бедра так, чтобы она не вырвалась. Ибо хорошо будет, если у них сразу получится ребенок. В первую очередь, для самой Амэи. Нет же, кого он обманывает? Он и сам слишком хочет этого. * Наутро Амэя не знает, что Тсунегава откажется продавать своё оружие, способное разрушить мир, потому что Амэя не включит выпуск ранних новостей. Она даже покидает его, теперь уже их дом, на его машине, чтобы вернуться обратно с какой-то незначительной мелочью, которую он забыл купить для того, чтобы все было уж совсем идеально. Амэя готовит завтрак, удивляясь вопиющему изобилию в холодильнике, думая, что стоило бы отослать что-то (а, может, не менее половины из этого) Райзо. Райзо бы точно, наверняка улыбнулась. — Ты не сбежала. — Амэя слышит позади себя вместо «доброе утро», которое она не слышала ни от кого и никогда. — У тебя был шанс, пусть я все равно бы принялся искать тебя. И все же больше я не смогу подарить тебе такой возможности — надежду на побег. — Он почти полностью одет, словно действительно был готов к ее побегу. Он добавляет, одумавшись. — Доброе утро, Амэя. — Обними меня, — она говорит мужчине, и с искренним равнодушием смотрит новости, которые он включает, подходя к ней из-за спины. Что она, Амэя, такое творит с этой едой на столе? Каждое из ее телодвижений можно оптимизировать, сделать логичней, эффективней. Она не картины рисует, а готовит все же. Он делает все за нее ее же руками: ее ладонь — в его ладони. Он прижимает Амэю к себе, и целует в затылок с нежностью, которой прикасаются не к женщине, к ребенку. Тяжело представить, что вчера Амэя могла не выжить, отвергнув мужчину. В его голове созревало тысячи равноценных алгоритмов, вариантов, опций, но Амэя предлагает что-то совершенно новое ему, потустороннее. — Помоги мне. Я годы не готовила ничего по-настоящему вкусного. Я не ела сладкого десять лет. — Но все что она говорит, звучит как простое требование поцеловать ее. ** В новостях сообщают о беременности Тсунегавы, которая проходит удачно, и что-то о ее браке с Канон, и это — не плохо и не хорошо. Не страшно и не больно. Это — обыкновенная взрослая жизнь. Вечность, которая существует все же. Пока новости нашептывают свои неизбежные вердикты, светский разговор между Амэей и мужчиной ведется, как и все самое важное — ни о чем. Он хочет познакомиться с ее отцом, и отправиться с ней Кейко, просить ее руки. Без традиционного благословения — никак нельзя, неправильно, он так воспитан. Но Амэя знает, что мужчина хочет всего лишь побывать в ее девичьей комнате и украсть из нее что-то из Амэиного прошлого: личный дневник, изрисованный похабными рисунками томик Ницше, простые хлопковые трусики. Или все это вместе. Она произносит свою догадку, и он не перестает удивляться ей: каким-то образом, безо всяких научных степеней и многолетней психиатрической практики Амэя знает его голову практически также хорошо, как он сам. А, может, даже лучше. — Ты же любишь меня. Верно? Он кивает. — Мне кажется, что ты меня — тоже могла бы. Однажды. Правда? — А не то он убьет ее. По-другому будет неправильно, невозможно. Пригнуть ее ближе к столу, чтобы красное дерево впилось под нижние ребра. Ближе. Больнее. Окунув пальцы под ее легкое, домашнее платье. — Правда? — Ответ еще ближе, чем ты думаешь, дорогой. — Как она назвала его? Мужчина застывает, как неживой. — И намного легче. Ты можешь даже получить его сейчас, как и все остальное, прямо в руки. Амэя пытается нырнуть пальцами к лезвиям блендера, но ее руку перехватывают так легко и быстро, словно она и не хочет умирать по-настоящему, а только играет в это от скуки. Она смеется. Он снова самозабвенно целует ее пальцы. — Сам отрежешь их, если я буду плохой женой. Амэя не думает о Тсунегаве, не может сосредоточиться, уже целых тридцать минут. Амэе — хорошо.