Целься в меня

— Ну где ты? Ты же точно где-то здесь прячешься. Больше ты нигде не можешь быть… Вот уже больше часа Хэнк шарахается по вымерзшему парку, на который давно опустились сумерки, пытаясь отыскать как сквозь землю провалившегося Ваню. — Ты только найдись, — в отчаянии шепчет Борис, вытирая снова выступившую кровь на избитом лице. — Мне так нужно сейчас тебя увидеть! Он обшарил тут, кажется, все кусты, три раза по кругу обошел весь парк, но, конечно, тщательнее всего осмотрел то место, где тогда разыгралась драма. Где они застукали мать Вани с его отцом. Никто не знает, что еще раньше в этом укромном уголке тихого парка произошла другая драма — не такая громкая, напротив, почти безмолвная, оставшаяся тайной за семью печатями. Драма взглядов, полунамеков, обрывков фраз. Когда то неявное, что уже очень давно витало между ними, впервые вышло из тени и подняло свою голову. То, что замалчивалось если не годами, то многими месяцами как минимум, впервые было обозначено. Обозначено так, что невозможно было дальше молчать. Но Хэнк — сейчас он ясно осознавал, что это была полностью его вина — сделал все, чтобы они замолчали оба. Тогда казалось, что навсегда. Но молчание это привело к трагедии. Именно с того самого момента все стремительно покатилось в пропасть. *** — Охуенно, что ты тачку взял. И чего мы раньше так не делали? — Киса в тот вечер был доверху наполнен радостным возбуждением. Возможно потому, что он успел попробовать свой новый товар — чистый эйфоретик, а может потому, что сегодня они с Хэнком проводили время вместе. Только вдвоем. Это не так уж и часто случалось, особенно в последнее время, с тех пор как завертелась вся эта кутерьма с дуэльными пистолетами. Но в тот вечер Хэнк четко осознал, что не хочет видеть никого больше — должен быть только он и Киса. Ведь тогда все совершенно иначе: и Киса ведет себя иначе, и он сам. Можно расслабиться, можно говорить о чем угодно, можно даже все время молчать. Вообще все, что угодно можно. Можно даже обкуриться так, чтобы из окон отцовской машины валил дым, чтобы сидения травой пропахли, чтобы этот запах въелся намертво в одежду и в волосы. Чтобы можно было держать голову у друга на плече и чтобы не было бы в этом ничего зазорного — просто потому что удобно, просто потому что так хочется. Потому что так Хэнк чувствует поддержку всего мира. Потому что ему сейчас эта самая поддержка пиздец как нужна. — Видел бы нас сейчас твой папаша, — усмехнулся Ваня, выпуская дым прямо в потолок. — Он был бы в ярости. — Да похуй на него, — бросил Хэнк еле слышно. Он царапал ногтем наклейку на пивной бутылке, пытаясь ее оторвать. Казалось, он весь ушел в это медитативное занятие. — И как это он только разрешил тебе взять его машину, — Киса обвел глазами салон — ему было забавно быть здесь, курить траву, пить пиво и класть голову Хэнку на плечо. В той тачке, в который отец Хенка устроил ему строгий выговор. Отчитывал как первоклашку — а посмотрел бы он на Кису сейчас! Ваня улыбнулся, довольный собой, поерзал на сиденье, пододвигаясь еще чуть ближе к Боре, и посмотрел на него искоса. Он видел, что тот расстроен, видел, что Хэнк буквально выбит из колеи, но пока не докапался до сути того, что его так разьебало. Киса заводил разговор о том о сем, пытаясь прощупать его реакцию на разное. И Хэнк нехотя, вяло, но все-таки более-менее спокойно все обсуждал — даже недавние события, окончившиеся стрельбой. Вот только на словах про отца его как-то странно триггернуло. — Видел бы он нас сейчас, — повторил Киса, глядя на насупившегося друга. — Интересно, что бы он сказал? И, так как Хэнк не ответил, Ваня продолжил: — Если он начнет что-то залупаться насчет того, что тачка травой прокурена, ты так и скажи, что это я. На меня все свали, ладно? Скажи, что это я курил, а ты типа рядом стоял. Ну или лежал. Рядом. Он улыбнулся и стукнул коленкой по коленке друга, пытаясь его расшевелить. Но Хэнк не дает в ответ никакой реакции — сидит, как в воду опущенный, в себя пиво заливает. — Он же говорит про меня, что я конченый, так что можешь на меня все валить, — продолжил Ваня. — Удивляюсь, как это он еще не запретил тебе со мной общаться… — А он и запретил, — тихо отозвался Хэнк. — Только мне на его запрет похую. — Да? — Киса в любых обстоятельствах обычно сохраняет свой фирменный беззаботный вид, но сейчас голос у него чуть дрогнул. — И что же он сказал? — Что ты торчок ебаный и… Да какое вообще дело? Какая разница, что он несет, — Хэнк брезгливо скривился. — Не хочу даже продолжать говорить об этом. Киса притих и некоторое время молча разглядывал профиль Хэнка, его отражение в прозрачном окне. Они на заднем сидении тачки в глухом парке — одни, ночью, вдвоем. Снаружи темно так, что хоть глаз коли. На несколько десятков метров вокруг ни одного исправного фонаря и ни одной живой души — завтра понедельник, и всем нормальным людям рано вставать на работу и на учебу. Из освещения внутри салона только магнитола и горящая панель. Если бы Киса хотел, он не смог бы придумать более подходящее время и место для того, чтобы начать. Гуляющая по венам наркота, подшлифованная пивом и травкой, сделала свое дело, и Киса был настроен бескомпромиссно и решительно. Может быть у них были ситуации и более благоприятные, и Хэнк мог быть чуть более пьяным, но Ваня решил работать с тем, что есть. А дело было в том, что он больше не мог. И слова, и действия буквально рвались из него наружу. Сегодня его демонов было не удержать. — Да ладно тебе, — бросил Киса. После того, как решение было принято, он заметно занервничал. — Скоро и ты вырастишь, и из маленького ментеныша станешь настоящим большим ментом. Как твой отец. — Не обязательно становится таким же, как родители, — Хэнк как будто действительно в первый раз осознал это, когда вслух произнес эту фразу. — Я могу быть другим. Последовала неловкая пауза, во время которой Хэнк, казалось, пытается осмыслить сказанное, а Киса смотрел на него, покусывая губы. — А вообще, за такие слова, если честно, ты заслуживаешь пиздюлей, — Хэнк вдруг поднял голову и толкнул коленкой коленку сидящего уже почти вплотную Вани. — Заебал так шутить. Не говори так больше. — А то что? Будешь драться со мной? — усмехнулся Киса, облизнув губы. — Конечно. Дай только допью, — Хэнк сделал еще глоток пива. Он тоже улыбнулся — настолько ему это показалось невозможным, смешным. Они же лучшие друзья, как они могут драться? Если только в шутку, валяя дурака. Если бы знали они, что спустя короткое время, они не на шутку будут пытаться друг друга убить — У тебя случилось что-то? — Киса так и не смог подобраться ближе и решил спросить напрямик. — Да хорош тебе… Я что, не вижу? Говори как есть. Только не говори, блять, что ты по училке своей так сохнешь? Хэнк отрицательно мотнул головой. — А что тогда? — Киса выдохнул, но продолжил теряться в догадках. Хэнк выдернул его, буквально оторвал от клиента, которому нужно было продать, и вот они уже второй час сидят здесь, молча курят и пьют, слушая музыку, и почти не говорят. Он уже отчаялся добиться хоть какого-то объяснения от друга. Раньше он отцовскую машину никогда не брал — значит, случилось что-то по-настоящему экстраординарное. — Ладно, не хочешь говорить, молчи. Я тогда тоже молчать буду, — Киса откинулся на спинку, откинул голову. — Будешь курить? — меньше, чем на минуту хватило его молчания. Он протянул Хэнку косяк. — Тебе самому мало, — отказался Хэнк. — Не хочу тебя обирать. — Чего ты выдумываешь. Давай вот так, — Киса перевернул косяк, обхватил его губами опасно близко к обжигающим уголькам, и, чуть наклонившись к Хэнку, поманил его взмахом ладони. Тот застопорился на мгновенье, и тогда Киса схватил его за шею и с силой притянул к себе — из зажатого в губах Вани косяка тонкой струйкой лился дым, и он не должен был пропасть даром. Оба склонили головы как для поцелуя. Боря приоткрыл рот, ловя дым, который стал более густым. Он заполнил почти все пространство машины, дышать стало нечем, только этой жженой травы. Киса продолжал держать Хэнка за шею, хотя в этом уже не было никакой необходимости — он и так послушно держал голову наклоненной и вдыхал дым. Глотал его, удерживал в себе, очень медленно выпускал и вдыхал снова. Они дышали одним воздухом. Голова закружилась сначала у одного, потом у другого. Даже более подкованный в этом деле Киса почувствовал, что поплыл. Из-за дурманящего дыма или из-за того, что на протяжении долгих минут они оказались невозможно близки друг к другу — глаза в глаза, губы в считанных сантиметрах, пальцы Вани сжимаются на Борисовой шее. — Хмм, ладно, — Хэнк первым оторвался. Он, кажется, даже убрал руку Кисы с себя. Отодвинулся, откинул голову на сиденье, выдохнул. — Что-то пиздец меня накрыло, — пожаловался он, глядя прямо перед собой, медленно моргая. — Это, кажется, был перебор. Киса надавил на кнопку, опуская стекло, впустил внутрь немного кислорода, и выкинул на улицу окурок. Потом тяжело сглотнул, решаясь. Посмотрел за окно — там полная темнота, уютное и надежное покрывало ночи. Играет негромкая, приятная музыка, которую они едва могут различить, и это хорошо — Ване не хотелось бы, чтобы саунтреком для такого важного и личного события стала бы какая-нибудь тупая попсовая хуйня. Он бросил взгляд на Хэнка — тот развалился на сидении, немного сполз вниз. Куртка расстегнута, руки безвольно раскинуты по бокам. В салоне повисла сизоватая дымка. Сейчас или никогда. Нельзя даже представить себе более подходящего момента. Убрал волосы с лица, даже заправил их за уши. Облизал губы, придвинулся чуть ближе в темноте. Увидел, что Хэнк держит на своем бедре руку, хотел ее коснуться. — У тебя есть курить? — за секунду до этого прикосновения (или сразу же после него — обкуренный Ваня так и не разобрал) Хэнк вдруг очнулся. Сел на своем месте, как-то собрал себя в кучу, начал суетливо шарить вокруг. — Че? В смысле? Я выкинул только что. — Я не про это, я… — Борис вывернул свои карманы, потрогал сиденье. — Сигареты обычные. У меня кончились вроде. Киса молча наблюдал за его поисками — у него сигарет нет. Они последние пополам скурили в самом начале еще, когда Хэнк одну за одной втягивал и никак не мог успокоиться. — Может у отца есть, — с этими словами Борис перелез на переднее и начал там все обшаривать — между сиденьями и в дверях, бардачок, и внизу где-то. — Блять! Блять! Сука! Блять! — после долгих поисков, во время которых Киса успел, кажется, задремать, Хэнк разразился проклятьями. Тихими, но ужасно яростными и злыми. — Че там? Ты чего? — Киса просунул голову между сидений, привстал, пытаясь заглянуть другу через плечо. Ему стало ужасно интересно что же стало причиной такой злости. Но Хэнк ему не показывал. Он сжимал кулаки, маска отвращения застыла у него на лице, он уворачивался от рук Кисы, который пытался посмотреть, что он прячет. — Да что там такое? — отчаявшись выведать, Киса решил применить силу — начал тянуть друга на себя, пытаясь выдернуть его с переднего сидения обратно в их уютный мир. Сделать так, чтобы Боря оказался рядом, разжать его пальцы, увидеть, что он там спрятал в своей ладони. Потом прижать его тесно, вдавить в сиденье, может быть сесть сверху — чтобы больше никуда не отпускать. Но Хэнк оказал нешуточное сопротивление — можно сказать, что он отбивался жестко и озлобленно. — Да чего ты? — возмутился Киса, получив от него довольно сильный толчок. — Совсем с катушек съехал? Что там у тебя? Из-за чего ты с ума сходишь? Боролись они долго и сильно устали — их очень медленные, укуренные копошения, наверно, смешно смотрелись со стороны. Оба остановились, разлепили объятия, осознав тщетность препирательств — их силы были равны, один никак не мог победить другого, сколько бы ни старался. — Ну что там? Что за цирк ты устраиваешь? — с трудом произнес Ваня. Он откинулся на спинку, тяжело дышал, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Хэнк раздумывал больше минуты — на лице у него при этом отражалась серьезная внутренняя борьба, потом протянул Ване кулак, медленно разжал его. — И че это? — тот уставился на что-то маленькое и блестящее на ладони и мотнул головой, ничего не понимая. Разозлившись, Хэнк ударил кулаком по кнопке выключателя на потолке машины, и в салоне загорелся желтый, тусклый свет. Но его было достаточно, чтобы Ваня, наконец, разглядел предмет, который привел его друга в бешенство. Это был самый обыкновенный презерватив. — И что?! — возмутился Киса еще сильнее. — Ты из-за этого? Накуренный, он все никак не мог догнать, что случилось с его обычно довольно спокойным другом, и продолжал сидеть, в глубоком недоумении, уставившись на его руку. — Он с кем-то ебется, — процедил Хэнк сквозь зубы медленно, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Он в этой машине ебет каких-то шалав. — Кто? — Батя мой! Киса покачал головой, пытаясь прогнать тяжелый туман в голове. Он никак не мог мысленно связать найденный презерватив с любовными приключениями Хэнка-старшего. Он вообще никак не мог его с какими-либо любовными приключениями связать. В его представлении у людей такого возраста и такой профессии никаких подобных приключений нет и быть не может. — С чего ты взял? — произнес Ваня первое, что пришло ему на ум. — Может это… Ну… Просто… — Просто? — разозлился Хэнк. — Такие вещи в машине просто так не хранят! И он видимо последний остался! Из целой коробки! Киса сглотнул нервно, мысленно соглашаясь с доводом друга. Он не мог не согласиться, потому что сам похожий предмет с собой таскал тоже с вполне определенными целями. Чтобы был под рукой на всякий случай. Случай, на который он очень надеялся и которого долго ждал. — Слушай, это совершенно ни о чем не говорит, — он попытался вяло успокоить друга. — Я сегодня видел его, — бросил Хенк и скривился озлобленно. — Случайно в городе увидел, что он в машине с какой-то бабой. Они типа целовались. Я, блять, целый день места себе не находил, не верил, думал, что показалось. А тут это еще! Парень кинул презерватив туда, где нашел, и снова повернулся к другу. — Он обманывает мать, — произнес он с чувством глубокого личного оскорбления. — Трахает шлюх в своей машине. Он перебрался на заднее сидение, снова взял свое пиво, а у Вани мелькнула мысль о том, что Хенкин-старший ему опять все испортил. Ведь им так хорошо было, пока Боря не обнаружил следы преступления. Хэнк, может быть был и не в лучшем своем настрое, но это хотя бы можно было бы решить. А теперь все окончательно умерло, и Ваня знал это, но отказаться от своих намерений ему было не под силу. — Слушай, да забей ты, — пробормотал он, отчаянно придумывая как бы вырулить обратно — к тому моменту, когда они вдыхали дым от косяка, когда рука Вани была на его шее. — Как забить? — Хэнк осушил бутылку пива залпом и глянул на Кису, сверкая глазами. — Как? — Да вот так вот просто. Это не твое дело. Какая разница тебе каких шалав он тут ебет? — Ваня хмыкнул, прикидывая про себя, что если уж Хенкин-старший тут со своей дамой уместился, то они с Борей точно смогут расположиться с комфортом. Хэнк покачал головой. — Он обманывает мать. Он предал семью, — процедил он. — Ты… Ты не понимаешь! Ты просто не можешь понять. — Почему? — Киса задал этот вопрос и сразу же понял: — Потому что у меня нету семьи, ты это что ли хочешь сказать? Отца нет? — Нет, я не это хотел, — до Хэнка быстро дошло, что он сморозил хуйню, и он попытался оправдаться: — Прости, я совсем про другое. — Слушай, Хэнкалина, — Ваня был так распален, что решил даже простить ему этот намек, пропустить мимо ушей. — Что и с кем делает твой отец — не твоего ума дело. Живи свою жизнь, ясно? Забей хуй на дела родителей. И так как Хэнк не ответил, никак себя в ответ не проявил, Киса продолжил: — Ты, блять, просто слишком много паришься о разных вещах, которые тебя вообще не должны касаться никаким боком. Подумай лучше о себе, — Киса судорожно вдохнул. — Подумай о нас… Это ты можешь? Вопрос прозвучал как приговор. Хэнк не сделал ни одного движения, он весь превратился в статую. Он не смотрел на Ваню, смотрел прямо перед собой. Замер, едва дыша. — Я вообще-то по другому хотел как-то, — видя как друг тщательно изображает из себя каменное изваяние, Ваня еще больше растерялся. — Но, короче, плевать. Я думаю, мы могли бы как-то… Поговорить об этом. Я не знаю… Может, мы с тобой… — Нет, — выпалил Хэнк. — Ничего не может. — Но… — Никаких но, Кис. Ты сам все знаешь. — Борь… — Тут нечего обсуждать. — Но ты же… — Ваня понял, что слова его бьются о глухую стену, и в его отчаянную голову пришла мысль, что ее немедленно нужно разрушить. До Хэнка не достучишься, не добудишься — нужно загнать его в угол, не дать ускользнуть. И Ваня знал только один гарантированный способ — он наклонился вперед, обхватил руками лицо друга и притянул к себе. Поцелуй, в котором было больше насилия, чем любви — Ваня держал крепко, не давал свернуть с пути. Прижимался губами горячими, надеясь что у него хватит сил удерживать Хэнка еще несколько секунд. Потому что сначала Хэнк не сопротивлялся от неожиданности и шока, потом начал сопротивляться грубо и отчаянно, но Ваня точно знал, что вот еще немного — и Хэнк растает. Защитная оболочка с него спадет, и он снова станет тем чутким и нежным Борей, которым он был в те редкие минуты их робкой пьяной близости. «Ну давай же», — молил про себя Ваня, чувствуя, что их объятия снова превратились в борьбу, осознавая, что он удерживает друга из самых последних сил. — «Ты не сможешь вечно меня отталкивать…» В этот момент Хэнк все же вывернулся из его рук. Дернул ручку двери и буквально выкатился из машины на улицу. Ваня остался почти лежать на сиденьи. Прямо перед его лицом резко захлопнулась дверь. Киса выпрямился, сел на свое место. В голове не было ни одной связной мысли, одни обрывки. Обрывки и сожаление. Осознание, что все между ними кончено. А что вообще такое это «все»? Может между ними и ничего не было? Неважно. Теперь и то немногое, что было, исчезнет без следа. Они могли бы по крайней мере сохранить свою дружбу. Хотя кому нужна эта дружба, если прямо сейчас Ваня чувствует как внутри него разбивается сердце и своими осколками царапает ему легкие. Дышать тяжело, он не может даже вдохнуть полноценно. Вцепился пальцами в ручку двери, царапает по ней ногтями, но выйти не решается. Там, за стеклом, с противоположной стороны, стоит Боря — отсюда не видно ни выражения его лица, ни слышно голоса, но Ваня примерно представляет то, какие чувства и мысли сейчас у его друга. И от этого особенно тоскливо. Они просидели так минут десять или около того — Ваня не мог пошевелиться, Хэнк не мог заставить себя зайти обратно. Они, наверное, могли бы просидеть так всю ночь, так и не найдя в себе силы посмотреть друг на друга, но Ваня вдруг нашел сигареты. Полупустая пачка затерлась в тесное пространство между дверью и сиденьем. Он вылез на улицу, задохнувшись от колючего холода, который пахнул на него. Ночной острый морозец проник под куртку и свитер, пустил мелкую дрожь по коже. — На, — Киса положил пачку на крышу машины и подтолкнул к противоположной стороне. — Ты курить хотел, — напомнил он силуэту Хэнка, погруженному в полное молчание. Сам он тоже взял себе сигарету, закурил нервно. Стоял, опираясь на крышу машины, спиной к нему — своему лучшему другу, своей первой любви, понимая, что теперь все точно кончено. Раньше у него были хотя бы крохи того тепла, которого ему хотелось: неловкие тисканья на разложенном диване в его квартире, когда Хэнк слишком пьян, чтобы идти домой, странные касания на старом диване на базе, якобы случайные прикосновения когда и где угодно. Обняться на прощание, схватить за руку, смотреть в глаза, мечтая о большем. Под всем этим пора поставить жирную точку. Этот вечер все решил. Сигарету Хэнк взял. Стоял и курил, не оборачиваясь. «Не хочет на меня даже смотреть» — подумал Киса, чувствуя, как в нем закипает обида. — Давай только никому об этом. Ладно? — попросил его Хэнк, прежде чем они расстались. Он довез его до дома, и в дороге они не проронили ни слова. Киса посмотрел на него непонимающе. Какого черта он вообще несет? Кому и что, по его мнению, Киса собрался рассказывать? Но, увидев, какой у него странно растерянный вид, кивнул. Борис вытер пот со лба, немного выдохнул, вроде бы обрадовавшись этому согласию. Киса смотрел на него первый раз после того, что произошло, и не мог отвести взгляд. Не потому что любовался или что-то в этом духе, а потому что не мог понять, почему Хэнк настолько разбит морально. Из-за ситуации с отцом или …? Киса подумал про себя о том, как сильно ему хочется Хэнка утешить. Поговорит, выслушать, обнять, сказать какую-то банальность, пообещать, что все будет хорошо. Просто быть рядом, держать за руку до тех пор, пока то, что так мучает Хэнка, не уйдет. Или прогнать это что-то самому. Но вместо этого он еще раз кивнул на прощание и вышел из машины. Поежившись от ночной прохлады, поспешно скрылся за дверью подъезда, ускорив шаг. Так и не увидев то, каким взглядом Хэнк его проводил.