Целься в меня

Киса лежит один в совершенно темной комнате, в которой по потолку кружится погасшая люстра. Он наблюдает ее полет, войдя в тупое, медитативно-гипнотическое состояние. «Я не хочу думать ни о чем», — сказал он себе тем вечером и закрылся в комнате, предварительно закинувшись душевным обезболом. Его таблетки не могли изменить реальность, но могли, по крайней мере, дать передышку. Безопасное пространство только для него одного в этой темной, холодной и очень тихой квартире, где в своей комнате сейчас плакала мать от того, что Хенкин-старший никогда ей больше не позвонит. Ваня, конечно же, не плакал, и даже, кажется, больше не злился. Он уже не чувствовал боли в сбитых до крови костяшках, голова его была одновременно пустой и очень тяжелой. Ее тяжесть не позволяла оторваться от подушки, хоть Ване очень хотелось курить. Его внутренний мир сузился до одного только желания сигареты. И Ваня фокусировался на нем, стараясь не допускать лишние мысли. Он услышал как в коридоре раздался тревожный звонок, но даже не думал подходить — сейчас он существовал в другом измерении, где ему дела нет до звонков в квартире. Потому что по телу разливалась горечь. Она наполняла грудную клетку, не пускала кислород в горло, оставляла горький привкус на языке. Они чуть не убили друг друга — снова и снова он осознавал это одновременно такой простой и такой невозможный факт. Ужас от того, насколько они были к этому близки, не отпускал Ваню. Оцепеневший, он уже который час лежал на кровати, уставившись невидящими глазами в гуляющую по потолку люстру. Где-то вдалеке в дверь продолжали настойчиво трезвонить. Сначала потерять его как возлюбленного, потом как лучшего друга. Слишком много потерь для одного Кисы. Он пытался представить, какими стали бы его дни без Бориса, и злился на самого себя за то, что не может. Они так сильно прикипели друг к другу, что стали почти как близнецы. И Киса, наверное, со временем смог придушить бы свою любовь, если бы это помогло ему сохранить друга. Но то мерзкое, во что они вляпались, не оставило шансов. Даже сейчас при мысли о том, что произошло, у Кисы непроизвольно сжимались руки. Он всегда был вспыльчивым, но тут совсем другое. Его маленькая, одинокая семья, его безотцовщина, его непутевая, беспомощная мать — самая уязвимая часть его души. А семейство Хенкиных катком прокатилось по этой части. И это теперь не исправить. Простить возможно — Киса слышал, сколько раз Хэнк пытался извиниться, но забыть не получится. И горечь эту едкую никуда не деть. Она проникает горьким ядом в каждый сосуд и каждую артерию, стремительно разносится по телу, отравляя, делая любое примирение невозможным. Резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Мам, — Киса подскочил на кровати, когда дверь распахнулась. — я же просил не заходить! Он потер глаза, которые ослепил яркий свет из коридора. Ваня слышал, что дверь в его комнату открылась, но не хотел ни видеть мать, ни прямо сейчас с ней разговаривать. — К тебе гости, — раздался ее неуверенный голос. Киса приоткрыл глаза — на пороге стояла тень человека, которого он хотел видеть сейчас меньше всего. — Зачем ты его… — начал Ваня, но споткнулся об растерянное лицо матери. Она смотрела на него умоляюще — потому что сама не знала, что делать с сыном своего бывшего любовника, который заявился к ним домой во втором часу ночи. Пьяный, еле стоящий на ногах, с избитым лицом. Ей не трудно было догадаться, что следы на лице ее сына и следы на лице его лучшего друга от их общей драки. Женщина надеялась, что Ваня каким-то образом решит эту проблему, и ей не придется звонить Хэнку-старшему. Заметив, что друзья зацепились взглядами, она предпочла исчезнуть. — Я же просил ко мне не заходить, — успел только бросить Ваня перед тем, как мать закрыла дверь. Закрыла снаружи, оставив их в комнате наедине. Он резко вскочил на ноги, но также резко остановился, растеряв на полдороги свое желание вышвырнуть Бориса вон. — Что ты тут… — Ваня начал говорить и осекся — его собственный голос показался ему растерянным. — Какого хуя ты тут забыл? — он моментально исправился. Хэнк ничего не ответил — стоял на пороге его комнаты безмолвной тенью в капюшоне — не видно ни взгляда, ни выражения лица. С чем он пришел? Они застыли друг на против друга. Ваня сжимал руки в кулаки, глядя неприветливо. Всем своим видом стараясь показать всю свою непримиримость, в этот же самый момент чувствуя как сильно колотится сердце. Сердце, сбросившее тяжкий груз. Ему как будто стало легче дышать с момента появления в его комнате Хэнка. С досадой и непониманием он вдруг обнаружил в себе лучи светлой радости от того, что Боря сейчас с ним. Кажется, последние события выжгли в нем не все. А раз так, значит это так просто не выжечь. Киса смотрел на своего бывшего друга — нынешнего врага, пытаясь разглядеть лицо, спрятанное под капюшоном. На сердце не было злости. Ненависть и обида утекали как песок сквозь пальцы. Потому что сейчас, когда Киса видел его перед собой, живого и теплого, при мысли о том, что они чуть не убили друг друга, по коже побежал мороз. А стоило Ване представить, что в это же самое время кто-то из них мог лежать на дне холодного, темного моря, как ему захотелось сразу же, немедленно, Бориса обнять. — Зачем ты пришел? — повторил свой вопрос Киса, глядя на бывшего друга исподлобья. — Что тебе нужно? Почему ты не дома? Ни на один из этих вопросов ответа не последовало. Вместо этого Хэнк достал что-то из-под куртки и протянул в его сторону, заметно качнувшись. В комнате было темно, но Киса не додумался включить хоть какое-то освещение. В слабом свете фонаря, который выглядывал из-за криво прикрытой шторки, он увидел в руке Хэнка бутылку водки. Только в этот момент до Вани дошло, что вместе с Хэнком в его комнату ввалился тяжелый запах алкоголя. Он посмотрел на друга внимательнее и понял, что тот еле стоит на ногах. Как вообще мать додумалась его пустить, тем более в таком состоянии? — Какого хера ты напился? — спросил Ваня и хмуро добавил: — И пришел сюда? — Будешь? Я тебе тоже принес, — Хэнк махнул в его сторону бутылкой, и, покачнувшись, едва не потерял равновесие. Он, возможно, рухнул бы на пол, если бы Ваня его не подхватил и не подвел к кровати. Хэнк тяжело опустился, обмяк. Положил бутылку, которая оказалась полупустой, рядом и только после этого стянул с головы капюшон. Киса нахмурился, увидев кровоподтеки на лице Бориса, которые он даже не удосужился обработать. Кровь запеклась на ранах, разбитые губы припухли. — Ты хоть бы умылся, — буркнул он и сел рядом, стараясь держаться на некотором расстоянии. Ему было неприятно смотреть на разбитое лица, учитывая, что эти травмы были его рук дело. — Я не был дома, — ответил Хэнк. Он еле ворочал языком. — И не хочу. — Твои проблемы, — Киса мотнул головой. Они помолчали. Хэнк попытался открутить крышку и снова приложиться к бутылке, но Киса не дал — вырвал из рук, бросил на пол со своей стороны. — Хватит. Еще не хватало, чтобы ты мне на кровать наблевал, — процедил Киса сквозь зубы. — Я могу остаться…? — спросил Хэнк, как будто ему когда-то требовалось разрешение. — Нет, не можешь, — отрезал Ваня. Борис никогда раньше не спрашивал — он просто оставался и все. Сколько ночей они провели, бок о бок, на этом диване. Сколько раз, перебрав на вечеринке, Хэнк шел отсыпаться к нему. Сколько раз они делили это маленькое пространство и сколько между ними в такие ночи происходило. — Нет, — повторил Ваня. Эти воспоминания раскалывали этот мир, который раньше принадлежал только им двоим на тысячу осколков. — Не стоит. — Но я хочу остаться, — Хэнк повернул голову и посмотрел на него. — С тобой. Конечно, Ваня не собирался выкидывать друга из дома зимой, ночью, да еще и в таком состоянии. Он не изверг же. Пусть переждет до рассвета, протрезвеет, а потом катится вон. Только Ване было сложно представить то, как они смогли бы дождаться утра. О чем им говорить, как вести себя? То, как было раньше, невозможно. — Я останусь, — хмуро заявил Хэнк, заметив, что Киса колеблется. — Я тебя сегодня весь вечер искал. Думал ты обдолбался и валяешься где-то в парке. Ваня хмыкнул. Почти так, только он обдолбался и валялся у себя дома. — Ты так быстро ушел вчера, мы так и не успели нормально поговорить, — произнес Хэнк. Было заметно, что в теплой квартире его еще сильнее развезло — теперь ему было совсем трудно складывать буквы в слова. — И зачем меня надо было искать? На кой хуй мне упали твои разговоры? — грубо оборвал его Ваня. Перед глазами у него все плыло, снова вскипело возмущение. Он знал, что Хэнк знает причину его внезапного бегства, и его взбесило, что он притворяется. — Вань, — тихо произнес Хэнк, — я же извинился! — Мне как-то похую, — Киса пожал плечами. — Это ничего уже не изменит. — Я бы никогда не смог выстрелить в тебя! — А я смог бы, — произнес Киса с мстительным злорадством. — Мне просто не дали эти долбоебы. — Кис, — произнес Хэнк еще тише. — Прости за то, что я тебя тогда поцеловал. Это был запрещенный прием. Они яростно барахтались в песке, и когда Хэнк понял, что у него заканчиваются силы держать Ваню, он поцеловал его в шею, чем остановил Кису быстрее, чем остановила бы его пуля в затылок. Никто ничего не заметил. Ваня быстро выпутался из обвивающих его рук и помчался оттуда словно за ним гнались сто чертей. Взбешенный, с колотящимся сердцем, убитым мыслью о том, как много власти над ним имеет это проклятое чувство. Хэнк не мог его победить — но легко мог остановить одним прикосновением своих губ. — Ну и нахуй ты это говоришь сейчас, — Киса покраснел толи от злости, толи от того, что вспомнил, какого это было — чувствовать тот поцелуй в самый разгар жестокой драки. Он вскочил с кровати. Единственным утешением для него была темнота — хорошо, что Хэнку не видно, что он покраснел как школьница. — Проваливай, — бросил он. — Честное слово, вали нахуй из моей квартиры! Хэнк встал тоже, сделал шаг вперед, но в темноте наступил на валявшуюся бутылку, потерял равновесие и чуть не упал. — Твою мать, — разозлился Киса, придерживая друга. — Да ты в стельку пьяный! — Блять, да! — признался Хэнк. — Я напился потому что … — Иди хотя бы умойся, пойди и прими холодный душ, блять, ты на ногах не стоишь! — оборвал его Киса возмущенно. Он был уверен, что никогда еще не видел его в таком состоянии за все годы совместных возлияний. — Я пойду, — согласился Хэнк, держась за него двумя руками. Ему, видимо, и самому надоело ловить вертолеты. — А потом ты со мной поговоришь? — Иди уже, — Киса хотел подтолкнуть друга к выходу, но вовремя понял, что это чревато моментальным паданием, и довел его до двери. — Дальше сам справишься? — спросил Ваня, распахивая ее перед парнем. Хэнк буркнул что-то невразумительное и исчез в темноте коридора. Киса выдохнув, рухнул обратно на кровать — он был рад избавиться сейчас от Хэнка, пусть даже на непродолжительное время. Перевести дух, успокоить мешанину мыслей в голове. Он убрал взмокшие волосы со лба, поднял с пола бутылку. Решил, что не стоит зря добру пропадать и немного выпил — вещества уже начали потихоньку его отпускать. Киса так старательно делал вид перед самим собой, что ничего не произошло, а Хэнк снова смешал все карты своим внезапным ночным появлением. Как он там сказал? Что искал его? Неужели так сложно оставить его, Кису, в покое? Спустя минуту рвущих душу переживаний Ваня уже высунулся в форточку. Он старался не особо наглеть и не курить дома (ну хотя бы не так часто), но сейчас забыл обо всем. Жадно вдыхая дым, он ругал Хэнка, себя и всю их нездоровую передружбу. Психовал с того, что ничего не мог поделать с тем, что Хэнк вызывает в нем слишком много чувств — со значением как в плюс, так и в минус, пытался взять себя в руки, но спустя три выкуренных сигареты и четверть бутылки водки так и не смог. — Чего он застрял там, — бросил он, с раздражением глядя на экран телефона. Время уже стремилось к четырем. Ваня выбросил окурок и, оставив открытой форточку, отправился за Хэнком. — Ты чего? — когда он увидел, что Борис склонился над окровавленной раковиной, злость в нем растаяла. Он распахнул дверь, зашел в ванну. — Ты в порядке? — Мне сегодня здорово досталось, — хмыкнул Хэнк, пытаясь остановить кровь из разбитой брови. — Дай сюда, — Ваня подошел вплотную и развернул парня к себе резким жестом. Быстро оглядел масштаб трагедии. — Сейчас принесу. Побудь тут пока что. Он метнулся по темному коридору, нашарил на кухне аптечку, притащил ее в ванную и закрыл за собой дверь, чтобы звук льющейся воды и яркий свет не разбудили мать. — Сейчас починим, — Ваня уверенным жестом усадил друга на бортик ванной, а сам начал копаться в аптечке, извлекая оттуда необходимые для дальнейших манипуляций средства. Аккуратно разложил перекись, плотный пластырь, маникюрные ножницы, вату и принялся обрабатывать рану. — Чего ты лыбишься как дурачок? — спросил Ваня, заметив улыбку. Сам он был максимально сосредоточен для такого ответственного дела. — Странно видеть тебя таким, — тихо ответил Борис. — Тебе идет быть серьезным. Так красиво. — Я всегда серьезный вообще-то, — хмыкнул Ваня, продолжая обрабатывать рану. — Значит ты всегда красивый. — Еще есть где залепить? — Ваня сделал вид, что ищет другие ссадины на лице друга, и не слышит того, как он назвал его красивым. — Вот, — Хэнк стянул через голову свитер и продемонстрировал синяки, оставленные на его теле несколько часов назад Кисой. — С этим ничего не поделаешь. Надо просто ждать, когда они сами пройдут, — произнес Ваня, нервно сглотнув слюну. Он вдруг вспомнил, что они буквально заперты в крохотной ванной, отойти больше чем на шаг не получится. А Борис продолжает глупо улыбаться и прямо ему в лицо смотрит — наверное, видит, как у Вани покраснели кончики ушей от того, что услышали, как Хэнк назвал его красивым. — Татуировка, — сказал Хэнк, положив руку себе на плоский живот. — Воспалилась вроде немного. Может надо чем-нибудь протереть? И хоть Ваня в упор не видел, что с татуировкой что-то не так, он все равно с умным видом полез в аптечку и начал там банки-склянки перебирать. Нашел что-то нейтральное, типа хлоргексидина, намочил вату, наклонился. Нет, так неудобно стоять, согнувшись в три погибели, и Ваня опустился на колено. Да, так гораздо лучше видно, что с чертовой татуировкой действительно все хорошо, а вот с Ваней, который тает под внимательным взглядом улыбчивых глаз, уже не очень. Но он продолжает водить по ней ватой, глядя на то, как по светлой коже бегут мурашки от его прикосновений. Закончив, он поднимает голову, смотрит на Хэнка снизу вверх, говорит, что все готово, но продолжает так стоять, чувствуя как пересыхают губы и пламенеет лицо. Борис наклоняется к нему, опускает голову ниже, не отводя глаз, и Ване в голову сразу ударил и полувыветренные наркотики, и три выкуренные сигареты, и водка. Ваня задрал голову и резко сократил расстояние между их губами. «Блядь», — набатом ударило у него в голове, когда Хэнк сразу же отшатнулся. — Я просто, — выпалил растерянно Хэнк, — хотел пластырь забрать. Он взял его из рук Вани, а тот, опустив голову, встал и выскользнул из ванной. Несколько минут чистого бешенства, которые Киса провел, метаясь по комнате. Злость на себя, на Бориса, снова на себя… Снова и снова. — Вань… Хэнк оказался в комнате не заметно, Киса чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Уйди нахуй, пожалуйста, ты можешь просто уйти? — процедил Ваня, продолжая мерить шагами комнату. — Мы можем поговорить? — Я не могу, не могу! — Ваня чувствовал, что вот-вот взорвется от злости, а новой драки он не хотел — ведь только что сам подлатал друга. — Тебе лучше пойти домой. Блять, я серьезно. Позвони отцу. Пусть твой отец… — К черту отца! — Хэнк оборвал его на полуслове. — Нахуй его! Ты был прав, Кис, ты реально был прав, когда сказал мне — в машине, помнишь? — что это его жизнь, и меня это вообще не касается. Нас не касается, правильно? Похуй что они там мутят между собой или что они там вообще делают — не наше дело, верно? Они отдельно, да? А мы отдельно. — Хорошо, — бросил Ваня сквозь зубы. — Ладно. — Хорошо, да? — обрадовался Хэнк. — Значит ты меня прощаешь? Ты не будешь больше злиться из-за… Из-за всей этой хуйни с отцом? — Нет. Если ты уйдешь сейчас, — Киса, кажется, наконец смог взять себя в руки. Лицо его было непроницаемо. Оно ничего не выражало, только глаза сверкали от еле скрываемого бешенства. — Что? Но я не хочу уходить! Мы еще не договорили! — Хочешь поговорить? Давай! Может поговорим о том, что ты меня отталкиваешь, потом сам целуешь, потом вваливаешься ко мне в три часа ночи, и снова отталкиваешь, а потом хочешь об этом поговорить? — не выдержав, Ваня выпалил все как на духу, все, что у него в этот момент в голове было. — Я… Ну да, я, — Хэнк растерялся от такого напора, его глаза забегали. — Давай поговорим нахуй! — Ваню уже было не остановить — ему было нужно выяснить правду: — Давай поговорим о том, какого хуя ты меня тогда поцеловал? — Я… — начал Хэнк растерянно. — Я не знаю. Я просто хотел это прекратилось. Хотел, чтобы ты остановился… Я не собирался драться с тобой. Разочарование внезапным ледяным душем обрушилось на Ваню. — Мне сложно об этом говорить, — продолжил, заикаясь, Хэнк. — Мне так тяжело, что приходится себе руки выкручивать. Но я должен, потому что больше не могу. Я сам себя сжираю, я все ночи не сплю, Вань… Мне так плохо от этого… Но без этого еще хуже. Хэнк запнулся, глотнул воздуха. — Без тебя. Киса молча кивнул. Конечно, он знал, что Хэнк будет уговаривать его остаться друзьями, говорить, как много он значит для него. Пускай. Все равно у Кисы слишком много слабости, чтобы отказать ему в этом. — Ясно, — ответил он холодно. — Я правильно понимаю, что ты сегодня не уйдешь? Хэнк ничего не ответил, а Киса посмотрел на часы. Уже недолго до рассвета. Он должен вынести то, что они проведут наедине еще несколько часов. — Я разберу диван, — буркнул он и полез в шкаф за пледом. Они разместились каждый в своем углу. Борис после душа нацепил Ванины шмотки и так и остался в них, сверху укрывшись покрывалом. Ваня тоже не стал раздеваться. В комнате было холодно из-за открытой форточки, но все равно еще сильно пахло перегаром и сигаретами. — Киса, — тихо позвал его Хэнк. — Кис… Ваня игнорировал. Он неподвижно лежал на самом крае кровати и ждал, что скоро Хэнк сам отстанет или вырубится, наконец, но тот не отставал. Ваня почувствовал, что Хэнк придвинул к нему ближе. В подтверждении догадки многозначительно скрипнул диван. Его губы. Снова. Как в каком-то чертовом сне. Нашли то самое место на шее, прикосновение к которой запустило по телу электрический заряд. Ваня открыл глаза. На секунду промелькнула мысль о том, что ему показалось — или он все-таки заснул и теперь ему снится это. Прикосновение губ во второй раз, уже более смело и настойчиво, разрушило это заблуждение. — Ваня, — прошептал Хэнк, касаясь губами его кожи. Теплое дыхание обожгло. Побежали мурашки. Киса повернулся к нему лицом. Между ними не было и сантиметра. Хэнк положил ладонь ему на лицо. Посмотрел в глаза ласково и одновременно печально. — Видишь, что ты делаешь со мной, — прошептал он, поглаживая пальцами по его волосам. — Прости, но я не могу это больше скрывать. Прости, прости меня, Киса, прости… Он шептал извинения, покрывая лицо Вани поцелуями, запустив руку в волосы и крепко прижав к себе его голову. Словно боялся, что тот оттолкнет его или исчезнет, но тот не собирался делать ни одного, ни другого. Он тихо дышал, позволяя Хэнку совершать все это, подставлял свое лицо под поцелуи, уже совершенно не понимая за что конкретно Хэнк перед ним извиняется. Близость желанного тела разгоняла по крови огонь, в голове зашумело. Киса притиснулся ближе, толкнулся пахом в чужое бедро, потом ещё и ещё раз, пока не почувствовал на нем руку Хэнка. Толкнулся теперь уже в его раскрытую ладонь и сжал зубы. Охватившее его желание было невозможным, невыносимым, немыслимым. А Хэнк между тем открыл глаза и уставился на него — пока рука Вани по-хозяйски гуляла по его телу, он осторожно убрал ему прилипшие от пота волосы со лба. Провел пальцами по скулам, по пересохшим от нетерпения губам. Они не целовались. Просто терлись друг об друга, прижимались тесней и касались губами везде, где придется. Желание такой силы, что обоих потрясывает. И оба не знают, как с этим быть. И Ваня решил действовать. Просунув руку между их телами, он расстегнул молнию на джинсах, приспустил резинку трусов. — Кис, это неправильно, — Хэнк оторвался от его шеи и отцепил его руку от собственной ширинки. — Так нельзя. Мы не должны… — Чего? — Ваня остановился на мгновение, но тут же продолжил. — Неправильно все это. Я так не могу. Ваня притормозил снова, оглядел лежащего рядом с ним парня. Глаза широко распахнуты, губы приоткрыты призывно, дыхание тяжелое и горячее, в руку Ване упирается жесткий стояк. Не похоже, что его тело считает это неправильным. А раз так, значит, какая разница, что Хэнк говорит? Сам Ваня не ощущал похожих терзаний. То, что он чувствовал влечение к лучшему другу не казалось ему неправильным — наоборот, это словно было логичным продолжением их близости и дружбы. У Вани в голове не было никаких препятствий — и он хотел разрушить эти препятствия у того, кого они так мучали. Поэтому после паузы, Ваня снова набросился на парня, который не оказывал никакого сопротивления, а только шептал о том, что они не должны продолжать, и запустил руку ему в штаны, после чего Хэнк сразу заткнулся. Задышал быстро-быстро, в шею Ване уткнулся, и, спустя несколько мгновений, Ваню словно обожгло — Хэнк игрался языком с сережкой, опаляя его ухо горячим дыханием. Ваня изогнулся, прижался сильнее и рукой задвигал. Все происходящее — как в каком-то тумане. Как в сумашедшем сне. Когда рука Хэнка оказалась на его груди, и, немного задержавшись на груди, скользнула в штаны, Ваня вдруг опомнился. Вместо того, чтобы с головой упасть в это безумие, удовлетворить это до боли зудящее желание, он почему-то увидел слишком ясно то, что будет потом. Потому что так уже было. И эта ночь тоже станет просто очередной их совместной пьянкой, которая закончилась взаимной дрочкой. Завтра они проснутся со стыдом и смущением, и будут, не глядя друг другу в глаза, поспешно одеваться, жалуясь на похмелье. Делать вид, что не помнят того, что друг с другом творили. И Хэнк с его «это не правильно» будет стараться больше всех. И Ваня именно сейчас, на пике возбуждения, осознал — не будет так. Он так не хочет. Или по-другому или больше никогда. Сегодня будет то, что Хэнку забыть не получится. Пусть только попробует. Ваня навалился на Хэнка, заставил его перевернуться на спину и сел сверху, чуть пониже стояка. Потом приспустил его трусы и, опустив голову, взял в рот. В первое мгновение Хэнк замер, потом посопротивлялся немного, упираясь Ване в плечи и что-то нашептывая про «неправильно» и «мы не должны», но очень скоро через его тело словно прошел заряд электрического тока. Ваня делал это первый раз в жизни, неумело, неловко, возможно, делал что-то не так, но Хэнку, похоже, на качество минета было абсолютно поебать. С первых же неуверенных движений губ верх-вниз по стволу, Хэнк прогнул спину, схватил Ваню за волосы — с его губ сорвался стон, и больше он ничего не говорил. Только шептал его имя. Чем глубже Ваня брал в себя, тем яростнее росло его собственное возбуждение. Он не мог помочь себе руками, поэтому начал кое-как двигать бедрами и тереться об Хэнка, пытаясь принести хоть немного облегчения, но это не помогло. Он застонал почти жалобно, и от этого как-то по особому сжалось его горло, из-за чего и Хэнк застонал громче. Ване пришлось протянуть руку и закрыть ему рот, потому что ситуация явно выходила из-под контроля. Лишившейся возможности выражать свои эмоции, Хэнк двинул бедрами навстречу Ваниному рту и потянул его за волосы, насаживая глубже. У Кисы от этого в глазах потемнело, и он начал сосать, ускорившись. У него самого стояк уже ныл от перевозбуждения, челюсть от непривычных движений сводило, но он и не думал останавливаться, ведь теперь Борис был весь в его руках, весь в его власти. Увлекшись, он взял так глубоко, что почти уперся лбом Хэнку в живот. Тут же он почувствовал, как будучи до этого очень твердым член начал пульсировать и сокращаться, попытался отодвинуться, но тут уже Хэнк не дал. Ваня был не против, но тут же начал стягивать с себя штаны, чтобы приблизить наконец и собственную разрядку. Дальше все как в тумане — Ваня не понял как, но вскоре на его члене оказалась рука Хэнка, а сам он оказался втянут в глубокий поцелуй. Забывшись, Хэнк целовал его крепко, нажимая на затылок, а потом, когда Ваня, задыхаясь и почти теряя сознание, кончил ему в руку, целовал нежно, проводя по губам языком. После ослепляюще яркого оргазма, силы его покинули. Он скатился с Хэнка и упал на спину рядом с ним. Голова кружилась, по телу гуляла крупная дрожь. Некоторое время он лежал, пытаясь отдышаться, чувствуя как сильно холодит распаленную кожу сквозняк из окна. Открыл глаза, чтобы осознать, что ему это не сниться — Хэнк обнимает его, одной рукой гладит по животу, второй бездумно тормошит растрепанные волосы. Люстра на потолке продолжала кружиться, хотя теперь Ваня, кажется, был абсолютно трезв. Он подтянул сбившееся в ногах одеяло, накрыл их обоих. Теперь было тепло. Сколько раз, лежа в одиночестве без сна в своей кровати, Ваня мечтал разделить ее с любимым. Чтобы Хэнк вот так нашел его руку рядом со своей и сжал. Чтобы Ваня в ответ повернулся на бок и устроил свою голову к нему на плечо. Чтобы Хэнк, проваливаясь в глубокой сон, притиснул его к себе.

***

Когда Ваня открыл глаза, ему показалось, что прошло всего несколько минут с того момента, как он заснул в объятиях Хэнка, но его комнату уже заливал яркий свет. Приподнявшись, Ваня оглядел кровать — рядом только смятое одеяло и больше никого. Резко вскочил, едва не запутавшись в постельном белье, и обвел взглядом комнату. На полу валялись его вещи, которые он вчера дал Хэнку, и пустая бутылка. Окно полностью открыто. Шторы тоже нараспашку. Все еще на что-то надеясь, Ваня вышел из комнаты. В ванной никого, на кухне только мать. — Он ушел, — сказала она, увидев Ваню. — Еще до того, как я встала. Наверное, не было даже шести часов. Он ничего не ответил. Дошел до своей комнаты, захлопнул дверь, рухнул лицом вниз на кровать и заколотил по ней руками. Но подушка, в которую он уткнулся, еще хранила на себе запах волос ночного, незванного гостя, чем разозлила Ваню еще сильнее. Он скинул ее на пол, потом скатился вниз и сам. Просидел так какое-то время, прикрыв лицо руками, борясь с той бурей, что поднялась в нем. «Сбежал», — билась в голове единственная мысль. — «После всего, что было, он все-таки сбежал от меня»