duplex insania

      «Вчера я видела сон, очень старый сон. Во сне нам все ещё по пятнадцать лет. Вокруг огромная равнина, вся усыпанная разноцветными, душистыми цветами. Слышится пение сверчков и ухание совы. Легкий ветерок колышет ветки деревьев и листву, а еще, мои волосы. Далекие огни домов расплываются и тонут во тьме Ты смеешься заливисто и громко, прикуриваешь свои до одури омерзительные сигареты, а в глазах у тебя плещется тепло. Моя кожа бесконечно холодная, твоя — до одури горячая. Скажи мне, сможем ли мы когда-нибудь вновь любоваться этим видом вместе?»       Микаса Аккерман никогда не считала себя слабой и не жаловалась на преподнесенные ей самой старухой Судьбой трудности.       Микаса со стиснутыми зубами вытерпела отсутствие отца все свое сознательное детство. Она с угрюмым видом и завистью сверлила взглядом играющих со своими папами сверстников и поджимала губу, слушала свою маму, которая, поглаживая девочку по тонкому предплечью, рассказывала ей историю о герое-отце, который работал на нескольких работах, дабы прокормить бедную семью. Тогда они обе и понятия не имели о том, что отец приносит домой лишь малую часть своей зарплаты, благополучно пропивая остальную вместе со своими друзьями-ублюдками в баре неподалеку. А юная девочка, лишь созерцая отца по воскресеньям, постепенно выстраивала себе образ кого-то недостижимого, пока в конце концов не столкнулась с его истинной личиной. Микаса с нетерпением ждала наступления пятницы, чтобы, будучи оснащенной почтальонкой, желтой панамкой и мелочью в руках, поехать на автобусе в другой конец города — к бабушке. Она весело носилась по дому за день до поездки, основательно готовясь и складывая в сумку все разнообразные интересные вещицы, показавшиеся ей интересными — камешки, ракушки, шишки, жёлуди, каштаны. Госпожа Аккерман старшая была женщиной мудрой и невероятно доброй, всегда рассказывала девушке о силе гуманности и о том, насколько важно оставаться человеком и продолжать слушать свое сердце. Микаса с упоением слушала размеренный и приятный голос женщины, не упуская ни одной детали историй, которые та ей рассказывала, изредка жестикулируя морщинистыми руками. Пока по небу плыли неулыбчивые тучи, периодически закрывая пухлую луну, девочка лениво поглаживала своего игрушечного кролика по улыбчивой морде, наблюдая за тем, как полумрак постепенно рассеивается по мере потухания ночника, погружая комнату в настоящий мрак. Рядышком бабуля все еще продолжала читать историю, надев свои забавные очки с цепочкой, дабы не терять. То и дело Госпожа Аккерман поглядывала на постепенно погружающуюся в царство Морфея девочку, умиротворенно улыбалась и продолжала читать сказку уже на тон тише. Когда комната окончательно погружалась в темноту и лишь уличное освещение да луна были ночными спутниками, женщина откладывала книгу на тумбу, подтыкала внучке одеяло и целовала в лоб, желая ей сладких снов.       Микаса не так часто вспоминала мгновения, проведенные где-то там, далеко в прошлом, в уютной комнате ее бабушки. Да и в самой комнате она не была уже много-много лет, с тех самых пор, когда бабушка, проведя последнюю в своей жизни весну будучи прикованной к кровати, навсегда прекратила существовать. Перед тем, как это случилось, женщина ни с того ни с сего почувствовала себя очень хорошо для человека, который встать с кровати не мог — сумела самостоятельно сесть и даже шутила о том, что сейчас пойдет вскапывать огород, попросила принести фотографии из молодости и весь вечер разглядывала их вместе с Микасой и ее матерью. Отец, по всей видимости особо заинтересован в состоянии своей матери не был, а потому навещал ее редко, аргументируя работой. Девочка заразилась энтузиазмом и энергично дрыгая ножками, активно кивала на очередную историю из молодости, наблюдая за тем, как глаза бабушки светятся счастьем и покоем. В тот вечер девочка вышла за порог, радостно маша ручкой и обещая, что придет следующим утром. Бабуля послала ей воздушный поцелуй и ее искренняя и теплая улыбка — последнее, что увидела Микаса перед тем, как скрыться за порогом комнаты. А дальше — ничего.       Утром бледная Микаса сверлила пустым взглядом пол, словно сквозь толстую гладь воды слыша бесстрастные вопросы медиков и хрипловатые и тихие ответы матери. На кровати все также лежала бабушка, только уже не дышащая, с посеревшей кожей и слегка приподнятыми уголками губ. «Она умерла безболезненно. Во сне.», — сообщил один из медиков, неспешно делая какие-то записи. Верно, спешить ведь было уже некуда, хотя в сердце еще теплилась надежда, что женщина просто крепко спит, но она разбилась в дребезги, стоило вспомнить дрожащий материнский голос: «Пульса нет…»       Воспоминания после того злополучного дня были весьма размыты и затуманены. Микаса лишь помнила сухие, нет, высохшие глаза своей матери, закрытый гроб и дюжину цветов от знакомых. Хруст ключей и хлопок дверей, что никогда больше не будут открыты, шелест грязных купюр, бесконечные соболезнования и тяжелые выдохи. Темнота теперь ассоциировалась лишь с черной толпой на похоронах, ставшей одним огромным темным пятном, что постепенна перетекало в темноту кругов под глазами матери, что вскоре после смерти свекрови узнала об алкоголизме мужа и устроилась на вторую работу, дабы прокормить семью. Каждый день теперь комната встречала Микасу незнакомым и неприятным мраком, затягивающим в пучину кошмаров. В те дни солнце еще долго не появлялось из-за темных и тяжелых туч.       Микаса не стала жаловаться, когда, приходя со школы обнаруживала своего отца пьяным в стельку и валяющимся в палисаднике, не жаловалась, когда ей приходилось тащить его воняющую тушу домой на своем горбу. Небо постепенно очищалось от угрюмых облаков, а жизнь Микасы насыщалась все новыми и новыми проблемами. Микаса жалобно наблюдала за тем, как уставшая и замученная мама все чаще и чаще позволяла себе пригубить пару бокальчиков вина, что перетекали в троечку, четверочку, бутылку… а затем еще одну и так до умопомрачения, пока от каждой пылинки не начнет обхохатываться и еле волочить ногами по полу. Девочка сидела на кухне вместе с женщиной, наливающей себе в стакан уже третью бутылку вина и сжимала кулаки от бессилия, от ненависти к себе и от самых неприятных мыслей, щекочущих затылок. Мать весело говорила какой-то несвязный бред сквозь заплетающийся язык и то и дело норовила дотронуться до своей дочери, а то и угостить дешевым пойлом, но девочка изворотливо откланялась, не желая вступать в контакт с матерью, чувствуя в груди… Что же это было… Отвращение? Да, вероятно оно, и за это Микаса не раз чувствовала себя виноватой до сжатия сердца. Кухня наполнялась едким запахом алкоголя, комната — тихими всхлипываниями и рыданиями, а подушка становилась мокрой от слез. Пока родители день за днем пропивали свою зарплату, переставали быть похожими на себя прежних, позволяли алкоголю возыметь влияние на их личность, Микасе переставала нравится жизнь. Ее больше не радовало солнце, не приносила счастья радуга после дождя и даже друг детства — старый кролик, лишился лапы, пострадав от гнева своей хозяйки. Кажется, судьба действительно завела девушку в тупик и именно поэтому сейчас, стоя у окна и грея руки о теплую кружку травяного чая, заварку для которого они с Сашей собрали в саду одной очень любезной женщины, Микаса размышляла о самой бренности жизни и задавалась немым вопросом: а могла ли она что-то изменить?       Ответом ей служило лишь тихое завывание ветра за окном и потрескивание старых окон. Микаса отпила горячей жидкости из кружки и задержала ее во рту, флегматично наблюдая за кружащейся в бешеном темпе листвой на улице. Там стоит глубокая ночь, а на полу играют тени крючковатых деревьев. Они постукивают своими уродливыми ветвями по стеклу, напоминая костлявую руку, что пытается достучаться до заблудшего спутника и высосать из него душу. По дому гуляет сквозняк и Микаса ежится, когда чувствует, как по голым ногам поползли противные мурашки. Проклятый ветер! Около получаса назад девушку разбудило собственное окно, что с громким хлопком ударилось о стену, а ветер ворвался в комнату словно зимняя стужа летним утром, заставляя несчастную занавеску конвульсивно развиваться по воздуху.       Аккерман распахнула глаза и подорвалась, восседая на смятой постели и отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд в жгучей темноте. Комната пустила Микасу в свои холодные объятия и девушка обхватила себя за плечи, а затем, недолго думая, нырнула под одеяло и встала уже вместе с ним. Стрелки на наручных часах встретились ровно на полустертой отметке «четыре». Пришлось смирится с тем, что больше она не сможет уснуть и выползти из комнаты, прислушиваясь к звукам вокруг. Как всегда, в зале пьяный в стельку отец развалился на чудом не пропитом кресле, громко храпя, словно старый-старый трактор. На полу, около него образовалась лужа пива, ненароком разлитого им же. В голове Микасы проскользнула мысль о том, что она не удивилась бы даже если бы отец спросонья начал бы слизывать дорогое сердцу пойло прямо с пола, не смирившись с мыслью, что эти несколько жалких глотков канут в небытие. Ну, или в грязной половой тряпке.       Мама ушла куда-то, судя по отсутствию ее обуви в углу коридора, пальто также не было, да и сумка отсутствовала. Микаса смиренно окинула взглядом пустующий коридор и юркнула в ванную комнату, параллельно скинув одеяло. В ванной было не менее холодно, если не более, да еще и отсутствовала горячая вода. Борясь с желанием укутаться в одеяло и пролежать в нем всю оставшуюся жизнь, Микаса прокрутила кран и плеснула себе в лицо холодной воды, тут же подняв угрюмый взгляд на треснувшее зеркало. Ничего не изменилось со вчерашнего дня: все такие же иссиня-черные круги под глазами, тонкие брови, бледная кожа. Только кровоподтек, доброжелательно оставленный на скуле «любимым» отцом стал ярче. Микаса провела по нему подушечками пальцев и сморщилась от боли. М-да уж, ну хоть в этот раз обошлось без синяков на ребрах и спине.       Девушка поправила сползшее с плеча одеяло, все еще ощущая некую свежесть после холодной воды. Грозные, почти неощутимые из-за темного неба тучи рассеялись и родили луну, а с ней и звезды, что теперь возвышались над землей и тускловато сверкали на небосводе. Микаса невольно залюбовалась и чуть не выронила кружку, когда услышала, что храп в зале прекратился, а кресло скрипнуло. Для того, чтобы напялить штаны много времени не понадобилось, а с настолько резко скаканувшим в крови адреналином можно не только шнурки за секунду завязать, но и на другую планету заодно слетать. Аккерман судорожно схватила отдыхающую на крючке отцовскую ветровку и спешно надела ее, застегнув молнию и поблагодарив господа за то, что в этот раз она не застряла.       Улица встретила потоком прохладного воздуха в лицо и шелестом зеленой листвы. Легкий ветерок качает ветви деревьев, от буйного урагана не осталось и следа.       Микаса расслаблено шагает по улице, пока ветер перебирает ее волосы, то и дело откидывая отросшую челку куда-то в сторону. Девушка не думает ни о чем, ее голова закинута вверх, а в серых глазах отражается звездный блеск. Девушка лениво водит рукой по небосводу, соединяя звезды в конфигурации воображаемой нитью и проговаривая про себя названия созвездий. Как же это захватывающе — ощущать себя ничтожно маленькой по сравнению с миллиардами других галактик и планет.       Микаса запрокидывает голову настолько высоко, что теряет равновесие и почти падает, заливисто смеясь. Звон ночных улиц заглушает визжащую боль, убаюкивает все тревоги. Несмотря на свою несладкую жизнь, несмотря на своего омерзительного ублюдка-отца, здесь, под куполом ночной бездны, под убаюкивающие звуки ночной тишины, под приятные, ласкающие движения ветра, она счастлива. Она безумно счастлива.                                __________       Микаса не знает сколько сейчас времени. Она обошла все знакомые улицы своего района, понюхала все местные кусты цветущей сирени, погладила всех бодрствующих бездомных животных и сорвала белый одуванчик, позволяя ветру унести пушистые парашутики в прекрасное далеко. Ноги сами ведут девушку в излюбленное место на самой окраине города, а она поддается, ведомая лишь разливающейся по телу свободой и гармонией. Там, на отшибе издалека виднелся невысокий холм, где добрый человек поставил лавочку с десяток лет назад. Оттуда открывается вид на ночные фонари города и мерцающие звезды вместе с полой луной. Микаса с неким энтузиазмом следует зову сердца, жалея лишь о том, что не взяла свой блокнот со стихами.       Небо слегка побагровело, оповещая о скором пробуждении солнца, а Микаса раскраснелась из-за слегка крутого подъема, но тем не менее, счастливая, шагала на встречу прекрасному виду и старой скамейке. С лугов пахло увядшей, с вечера скошенной травой, где-то внизу таинственно шумели орехи и вербы. Ночь почти прошла, оставляя за собой лишь мерцающие звезды и яркий месяц. Микаса рухнула на скамью и блаженно вдохнула полной грудью здешний чистый воздух, на языке отчаянно завязывались строки нового стиха, и девушка обшарила все карманы в поисках хоть какой-нибудь бумажки и ручки, но в конце концов всплеснула руками и смирилась с тем, что, возможно, новорожденному стиху так и суждено было растворится в объятиях этой свободной ночи.       Звезды мерцают, совы ухают,       Небо сверкает ярчайшим огнем,       Звуки стихают, люди сгорают,       Смогу ли найти я себе новый…       Недолго длилось упокоение. Ночная тишина прервалась громким шелестом густых кустов, уже давным-давно никем не подрезаемых. Их потревожил явно не ветер, который сейчас вероятно также окунулся в глубокое спокойствие и еле колыхал листики на деревьях. Микаса напряглась, судорожно прокручивая в голове урок по самообороне в школе, который вынуждены были посетить все ученики их класса, однако, перед глазами мелькает лишь одноклассник, решивший продемонстрировать свои навыки по самообороне всему классу и эпично приземлившийся носом в асфальт. Только вот теперь угроза находится прямо перед Микасой, а в голове словно ничего и не было, потому она лишь напрягается и отползает в крайний уголок лавки, силой сжимая кулаки.       В последний раз истерично задрожавшие кусты выплюнули потрепанного мальчишку, который растерянно заозирался по сторонам, как только оказался на открытой территории. Его бегающий взгляд скользнул по ошарашенной Микасе и остановился на ее лице, удивленно таращась. Над их головами с неба упала звезда, что для обоих так и осталось незамеченным. Юноша раскрыл рот то ли в удивлении, то ли в желании изъяснится, но тут же захлопнул его. Стоял он в полусогнутой позе, руки на коленях, словно пытался отдышаться после долгой беготни. Микаса непонимающе поправила вывернувшиеся карманы ветровки, но расслабляться не спешила — хрен его знает, что от этого мальчишки ожидать! Юноша тем временем выпрямился и принялся спешно отряхивать свою куртку от мелких листочков и грязи. Когда наконец вышло хоть немного угомонить стучащее в ушах сердце и отряхнуть грязную и местами порванную одежду, мальчишка застыл на месте и слегка приподнял указательный палец с немым вопросом в глазах.       — Можно… — проговорил он хрипло, но тут же прокашлялся и повторил уже более ровным голосом: — Можно?       Микаса сначала не поняла, что он имеет ввиду, но спустя пару мгновений до нее дошел смысл и спустя тишину последовали неуверенные кивки головой. Юноша пробурчал что-то себе под нос и буквально завалился на скамейку с тяжелым выдохом. Лавочка жалобно скрипнула под его весом, а девушка все еще косилась на юношу с недоверием, однако, вопросов не задавала. Тусклый свет фонарного столба стекал на лицо мальчишки и освещал его профиль: нос прямой и слегка продолговатый, загорелая кожа. Слегка приоткрытые губы захватывают прохладный воздух, а вьющиеся каштановые волосы треплет ветерок. Микаса стыдливо отвела взгляд, когда юноша внезапно повернулся к ней и их взгляды пересеклись. Девушка мысленно надеялась, что темнота скроет ее красные от стыда щеки.       — А ты чего… здесь? — начал юноша первым, слегка запнувшись. Теперь он повернулся к девушке всем корпусом, положив руку на спинку скамейки. В его глазах горело неподдельное любопытство, которое он пытался безуспешно скрыть — Ну, поздно же. Или рано…       Микаса приподняла голову и взглянула на спутника, будто пытаясь убедится, не послышалось ли ей, но все еще не слишком надолго задерживала взгляд на лице, напротив. Она прочистила горло также, как и юноша пару минут назад и наконец ответила:       — Гуляю.       Юноша сначала вскинул брови, но затем согласно кивнул, почесав затылок.       — Ты тут где-то живешь?       Микаса в ответ лишь слегка кивнула головой, хоть и жила она не так уж и близко к этому холму. Из-за горизонта уже показалась верхушка солнца и небо стало еще светлее, а звезды — тусклее.       — В этой округе собаки крайне недружелюбные, — с легкой укоризной в голосе заявил юноша, флегматично наматывая нитку, торчащую из штанов на палец. — Я бежал от них минут пятнадцать, пока холм этот не увидел. У подножия они наконец отстали. Микаса хмыкнула и периферийным зрением заметила, как юноша неодобрительно и даже осуждающе на нее покосился.       — Они чужаков не жалуют, вдруг ты чего украсть задумал у местных фермеров? Парень резко выпрямился и вылупил глаза на девушку, приложив руки к груди.       — Я-то? Да сдались мне эти фермеры с их травушкой! — последнее предложение заставило его вспомнить о чем-то и нервно начать хлопать себя по всем существующим карманам.       — Ты это собакам скажи, — ответила Микаса, лениво наблюдая за тем, как собеседник что-то ищет, лавируя с одного кармана в другой и наконец находит с громким: «Фух». Девушка, правда, не сразу рассмотрела, что именно юноша достал из левого кармана джинсов, но когда увидела блеснувшую в рассветном свете белую коробочку и надпись на ней: «Курение вредит вашему здоровью!», то обреченно вздохнула. В ее глазах отразился вспыхнувший от зажигалки огонек и сверкнул тлеющий конец сигареты. Спутник затянулся, придерживая сигарету за фильтр и блаженно прикрыл глаза, выпуская дым. Микаса поморщилась от едкого запаха табака и отвернулась в сторону рассвета, подставляя лицо тусклым алым лучам. Зеленые глаза застыли на угольных прямых волосах девушки. Ветер играл с ними: подбрасывал каждую прядку поочередно и опускал вниз. Иногда непослушные волосы спадали на бледное лицо, но их владелицу это явно мало волновало. Она завороженно смотрела на рассвет, который так мягко обволакивал ее лицо и ее хмурое выражение лица смягчилось. Юноша прочистил горло, дабы после сигареты тот не был слишком хриплым и убрал руку с тлеющей в ней сигаретой подальше от девушки.       — Не куришь?       Микаса отрицательно мотает головой.       — У меня оба родителя курят. Тошнит уже от этого запаха.       — Вот оно что… — юноша чувствует внезапный укол стыда и быстро сделав последнюю затяжку, говорит: — Тогда я не буду курить, — и бросает на землю недокуренную сигарету, топча ее подошвой кроссовок. Микаса слегка удивленно таращится то на юношу, то на сигарету, а затем цыкает и закатывает глаза.       — До урны вообще-то можно дойти было.       Юноша на это лишь хрипловато смеется и разводит руками, утопая в красных лучах солнца, уже полностью показавшегося из-за горизонта. Микаса хочет что-то недовольно сказать про экологию, но и сама невольно улыбается в ответ на смех. С минуту они сидят молча, размышляя каждый о своем. Микаса — о рассвете, звездах и сигаретах, а юноша… а хрен его знает, о чем он там размышляет… Спустя тишину, размышления и тихий вздох, юноша наконец поворачивается к девушке и протягивает шершавую руку. Господь милостивый, на большом пальце шрам, подушечки пальцев в мозолях, костяшки сбиты и усеяны кровоподтеками, а сами ручки уж совсем не нежные. На его лице легкая улыбка, глаза горят изумрудным оттенком.              — Я Эрен. Эрен Йегер, — говорит он и выжидающе выглядывает что-то в серых глазах, напротив. Микаса мнется и тормозит, однако, неуверенно протягивает свою ладонь и Эрен крепко пожимает ее.              — Микаса Аккерман.              «…и знаешь, я до сих пор убеждена, что звездные ночи творят чудеса.»