duplex insania

      К середине мая на улице заметно распогодилось – вместо унылых туч, лениво плывущих по небу по утрам, продирающих глаза учеников встречала солнечная и ясная погода. Будильник ставить теперь было необязательным действом: за него всю работу выполняли ярчайшие солнечные лучи, которые, кажись, существовали просто для того, чтобы с утра пораньше прыгать по лицу какого-то неудачника. По всей видимости, Микаса и была этим неудачником.       Итоговые контрольные, устные опросы и сдача долгов свалились на всех учащихся неумолимым потоком, заставляя тяжело и бессильно вздыхать при каждом новом услышанном: «Завтра у нас будет контрольная по…» Под конец года учителя как обычно всеми силами старались вытянуть из полупустых голов учащихся все то, что старательно и не очень закладывали в них целый год. Не всегда получалось, правда.       – Что там у нас еще сегодня осталось? – устало тянула Саша, умудряясь одновременно общаться с Микасой и правым ухом выслушивать тираду Конни, ошалело жестикулирующего руками. Микаса вздохнула, провожая взглядом очередного попавшегося на глаза выпускника и внутренне содрогнулась: цвет кругов под глазами выпускников был сравним лишь с черной бездной, а некогда ровная спина напоминала полумесяц. Аккерман каждый раз передергивало, стоило ей подумать о том, что приблизительно тоже самое ожидает ее, Сашу, Конни и других ее одноклассников через каких-то два года. Бр-р. Нет. Это потом, а сейчас контрольная по химии.       – Химия. Вроде, контрольная будет, – Микаса зевнула, Саша вымученно захныкала, а глаза Конни расширились до такой степени, что, казалось, вот-вот выпали бы из глазниц.       – В смысле, контрольная?! – взвизгнул он и схватился двумя руками за бритую голову. – Блять!        Саша не удержалась от скомканного смешка, а Микаса слегка флегматично пронаблюдала за тем, как товарищ роется в рюкзаке и остервенело листает учебник по химии, искренне надеясь внедрить себе в голову хоть что-нибудь за эти жалкие десять минут перемены. Эти двое – Саша и Конни, вообще парочка интересная. Познакомились лишь два года назад, когда Спрингер в класс к ним перевелся, а спустя уже неделю вели себя так, словно знают друг-друга много лет. Причиной их знакомства стало то, что Браус внезапно обнаружила, что у них родинка на одном и том же самом месте –на большом пальце, только у Саши правой руки, а у Конни – левой. Действительно интересные люди, особенно Спрингер. Это чудо природы с девятью проколами по всему телу к своим пятнадцати обладал самыми шикарными навыками складывания членов из бумаги и любил подкладывать их всем, кому не лень, даже учителям пару раз. Про существование восьми его проколов знали все, ведь тот каждому уже пересказал поминутно, в каком году, где и при каких обстоятельствах сделал их, однако, о девятом ходили, пожалуй, лишь легенды. Сам Конни лишь загадочно улыбался и пожимал плечами, когда его спрашивали об этом. Микаса глядя на это, догадывалась где именно Конни взбрыкнуло продырявить свое тело, но выпытывать и узнавать самой не хотелось, уж спасибо. Что-что, а где у Спрингера еще одна дырка, желанием знать особо не горела.         С момента встречи с загадочным мальчишкой на отшибе прошло уже порядком полторы недели и тот перманентно пробыл в мыслях Микасы ровно четыре дня, пока Фрау Рейнбергер не свалилась ей на голову со своей олимпиадой по английскому, словно снег в мае. Фрау Рейнбергер – дамочка в принципе хорошая, но довольно эксцентричная, выловила ее в коридоре одним будничным днем и грандиозно объявила о дате олимпиады, блистая счастливыми глазами так, словно не про олимпиаду сказала, а про то что миллиард в лотерее выиграла и улетает на Бали. Однако, Бали сложившаяся ситуация напоминала разве что знойная жара, спустившаяся на Штутгарт, и все. Микаса не садилась писать стихи уже неделю и неделю не открывала свой многое повидавший блокнот, который по большей степени состоял из бесконечных философских рассуждений на разнообразные темы и нескончаемого потока стихов, но сейчас, даже если зародыш четверостишия и маячил где-то в недрах сознания, то мгновенно растворялся, стоило любому раздражителю появится на горизонте. Как правило, в последнее время раздражители были постоянно.       Дома все было тише, чем когда-либо: матери зачастую дома не было, а отец ошивался где-то со своими друзьями-ублюдками. Микаса часто удивлялась тому, как ее родителей еще не уволили с их сомнительных работ благодаря очевидному алкоголизму. Ладно, возможно мать и вела себя более-менее адекватно, но вот отец... Его алкоголизм зародился так давно, что казалось, сейчас уже навсегда вонзил сизые корни глубоко в кожу, в мозг, в сердце, легкие и так далее, так далее и далее. Этот человек сросся с алкоголем настолько, что на земле было невероятно сложно отыскать людей, которые помнят его личность еще до пристрастия к выпивке. Микаса была в том числе, она не просто не помнила его личность - она не помнила его целиком, а потому составить ему позитивный образ хотя-бы основываясь на воспоминаниях было невозможно. В ее представлении он был монстром, тираном и она мириады раз размышляла о том, почему ее мать все еще с ним. Выводов было несколько, и один из них гласил, что у той просто-напросто стокгольмский синдром, во что Микаса верила больше всего.                                                  ***       Воздух на улице горел и плавился. Трава с асфальтом были невероятно горячи, а легкие дуновения ветра лишь слегка покачивали ветви позеленевших деревьев, как назло, не создавая никаких прохладных потоков. Если в коридорах школы было еще более-менее нормально и прохладно, то в классе полная жо… кхм… жара. Бедные ученики расстегивали верхние пуговицы рубашек, складывали исписанные тетрадные листы в импровизированные веера и отчаянно обдувались ими, постоянно отвлекаясь от написания конспекта, дабы стереть тонкие струйки пота с лица. Несколько более находчивых заранее брали из дому миниатюрные вентиляторы на батарейках и злорадно поглядывали на «лохов», обдувающихся бумажками. Те лишь обиженно фыркали и презренно отворачивались. Возле доски стоял профессор математики и монотонно что-то бубнил, страдая от жары не меньше учеников, если не больше. Никто его не слушаел: все то и дело поглядывали на часы, в томительном ожидании звонка.       Микаса флегматично сверлила взглядом еле колыхающийся за окном листок. Она и сама время от времени лениво поворачивала голову, дабы глянуть на часы, однако стрелки за тонким стеклом словно замедлились и тикали гораздо дольше обычного. Рядом, уткнувшись лбом в парту, лежала Саша почти что неподвижно. Микаса в какой-то момент даже засомневалась в том, что та вообще жива, а потому часто прислушивалась к сопящему дыханию. Вчера они вместе с Микасой допоздна готовились к химии, которую вела Фрау Зоэ – забавная, но требовательная дамочка с энтузиазмом, так что усталость подруги не была для нее чем-то неожиданным. Бедный Конни на задней парте утомился безрезультатно швырять Саше записки, которые та благополучно игнорировала и также улегся на парту, тяжко вздыхая от несправедливости человеческой жизни.       Когда заветный звонок все же прозвенел, казалось бы, мертвый класс тут же зашевелился и ожил. Несколько человек пулей вылетело из класса, даже не дослушав учителя, диктующего домашнее задание, за что получили его строгий, неодобрительный взгляд и тяжелый вздох. Разбуженная Саша наконец встала с парты и принялась резво собирать в сумку вещи, одним ухом слушая тираду Конни, а другим пытаясь разобрать слова преподавателя. В конце концов, вывалив свою умопомрачительную историю, вальяжной походочкой, юноша вышел из класса, споткнувшись о порог, а девушка взглянула на Микасу и принялась оттирать не пойми откуда взявшееся пятно на юбке.       – Ты пойдешь гулять с нами? – спросила Саша, имея ввиду себя и Конни. Пятно не оттиралось, а потому в ход пошли пальцы, смоченные слюной. – У Конни психологическая травма после химии и глаз распух после физ-ры. Нам надо проветрится.       – Не, мне сегодня к Принцу Чарльзу в кабинет зайти надо, – бесстрастно ответила Микаса, задумчиво разглядывая желтоватое пятнышко, потихонечку, но все же ликвидируемое Сашей. Принц Чарльз – кличка, которую еще год назад Саша с Конни выдумали для новенькой на тот момент Рейнбергер, прилетевшей прямиком из Англии. По мнению Микасы она была идиотской, но все равно приелась настолько, что кроме "Принц Чарльз" в их кругу ее иначе не называли. Все дело было в ее ярко выраженном британском акценте, который двум товарищам казался настолько смешным, что первые уроки с ней они ржали на последних партах как угашенные. Их даже к директору отправляли один раз, а затем – к школьному психологу. Саша бросила жалкие попытки оттереть пятно, смиренно пожала плечами.       – Позвонишь, как освободишься, – попросила Браус, склонив голову. Челка лизнула лоб, и Саша поспешила заколоть ее заколкой с цветочком. – Мы с Конни в парке будем.       Микаса знала, что если эти двое и пойдут в парк, то посидят там на лавочке минимум две минуты, а максимум – десять, пока одному из них не взбрыкнет в голову отправится искать себе новые приключения на задницу. Конечно же, Аккерман не стала возражать и лишь кивнула, слабо улыбнувшись. Лист, на котором Микаса почти весь урок дырку прожигала взглядом, внезапно опал и девушка несколько меланхолично проводила его глазами до самой земли, а когда повернула голову к подруге, то увидела лишь ее каштановый хвостик, мелькнувший в дверном проходе. Класс опустел и в звенящую тишину ему мешали погрузится лишь отдаленные крики из коридора.       Микаса закинула рюкзак на плече и прихватила ключ со стола, для того, чтобы закрыть класс. Она прикинула в голове приблизительный план того, что будет делать после школы и тут же захотела упасть в забвение, ведь после школы придется идти прямиком домой, а ей этого не хотелось от слова совсем до слова нихера.       Пока она хрустела ключом в замочной скважине, к ней успел подойти веселенький учитель физики и уже в третий раз за две недели сообщить о переносе пересдачи контрольной работы, которую Микаса благополучно завалила еще месяц назад. Лицо у него при этом было полно притворного сожаления, но девушка знала, что этому жалкому старику нихрена не жаль, лишь бы что-то отложить. На его слова девушка лишь кивнула и, подождав пока мужчина скроется за поворотом, поправила длинные рукава своей белой футболки и неспешно зашагала по коридору, направляясь в кабинет английского языка. По коридору эхом отражались отдаленные крики и разговоры, в воздухе плавал запах травки, заставляющий обреченно улыбаться. Почти у всех учеников первой смены уроки закончились, а вторая только подтягивалась, еле волоча ногами по земле и Микаса, пожалуй, искренне им сочувствовала. Даже если старшеклассники последние несколько недель вели себя более приглушенно за счёт загруженности по учебе и возникшей из-за нее же усталости, то младшеклассники носились по всей школе с радостными воплями, то тут, то там разнося свои планы на приближающиеся летние каникулы.       Класс оказался закрыт и Микаса, убивая время, копошилась в своем стареньком побитом телефоне, лавируя меж интернетных статей, выбранных методом тыка, чисто чтоб не умереть со скуки в томительном ожидании. Наконец, по этажу разнесся знакомый звонкий голос англичанки, которая уже что-то восторженно кому-то щебетала со своим нещадным лондонским акцентом. Показавшись из-за поворота, она с улыбкой махнула Микасе и взмахнула медным хвостом, таща с собой стопку бумаг, полностью исписанных надписями на английском языке. Когда в замочной скважине наконец хрустнул ключ и дамы оказались внутри, то Рейнбергер по-хозяйски уселась за стол и подозвала к себе замученную Аккерман, приглашая ее присесть за парту напротив.       – Ну смотри, – начинает Рейнбергер, выдав Микасе листик с криво напечатанными на нем заданиями поставив локти на стол. – Во-первых, модальные глаголы, их повтори в первую очередь. Вот тут три задания с ними. Дальше...                                            ***             Спустя рекордные пятнадцать минут Микаса решила ровно четырнадцать заданий на грамматику. Под одобрительный хмык Рейнбергер она положила работу на стол и полудохлым шагом удалилась из кабинета, выплывая в прохладный коридор. Тишина прерывалась лишь отскакивающим от стен эхом ее собственных шагов. В кабинете английского было неумолимо душно, словно никто не проветривал там минимум год. Микаса чуть не сплавилась, сидя на горячем стуле, под горячими лучами сквозь оконное стекло проникающими в помещение.       Вопреки своему колоссальному желанию убежать из этой школы прочь, Микаса направилась в туалет – хоть немного охладится с помощью прохладной воды. Микаса наконец дошла до двух туалетов – мужского и женского, и заметила интересную деталь: на обоих дверях отсутствуют таблички обозначения мужского и женского, и она тут же догадалась почему – пацан из параллельного класса пририсовал дамочке на табличке большой член, а мужчине – вагину, перманентным, черт возьми, нестираемым маркером.       Аккерман усмехнулась мысли о том, что какой-нибудь новенький явно мог бы перепутать двери без табличек и зайти не в тот туалет. Но сама Микаса заведомо знала, что женский туалет находится слева, а потому без задней мысли шагнула туда. Черные волосы завязала в некрепкий хвостик внизу, дабы не мешали. В нос тут же проник тонкий запах ненавистного табака и девушка, уже не обращая на это и толики внимания, выкрутила кран на холодную воду, зачерпывая горсть и плеская себе в лицо. Прохлада приятно разлилась по лицу и устранила мерзкий пот, погружая Аккерман в самый, что ни на есть, комфортный комфорт. Простая прихоть в воде превратилась в самую настоящую потребность и Аккерман сёрбнула прямо из-под крана, забив на все когда-либо услышанные наставления о том, что из-под крана пить нельзя. Холодные капли струйками стекали по подбородку и исчезали в воротнике футболки. Микаса блаженно прикрыла глаза и подняла голову, останавливая ее напротив зеркала, а когда, услышав шорох, приоткрыла один глаз…       Из зеркала на нее смотрели два больших, шокированных изумрудных глаза, в которых отражался небольшой свет от тлеющей в руках сигареты. Микаса вздрогнула от испуга и моментально обернулась, хватаясь руками за раковину и вжимаясь в нее поясницей. Аритмичные и разрушительные удары сердца о ребра слышно в ушах, тревога расползается по телу с феноменальной скоростью, стекая по венам и артериям. Знакомая физиономия сверлит ее ошарашенным взглядом и стоит с открытым ртом, не зная, что и сказать. Эрен Йе... что-то там, собственной персоной, стоит и пялится на нее как на привидение, хотя, вероятно, она не лучше. В голове неумолимым потоком мелькает одна мысль за другой, а взгляд метается то к лицу юноши, то к тлеющему угольку в его пальцах. К их общему ужасу за дверью послышались стремительно приближающиеся шаги и отдаленный голос или голоса. Микаса ощутила как сердце, наворачивающее кульбиты внезапно остановилось и сжалось, а по спине пробежал противный холодок. Воображение мгновенно нарисовало себе картину, как их с Эреном спалят и приурочат его грехи и ей, без каких-либо разбирательств. Она визуализировала себе разочарованные лица всех ее учителей и сморщенное лицо директора. Тогда отношение к ней стопроцентно будет предвзятым, а это хуже всего. Наблюдая за стремительно расползающимся по лицу Эрена страхом, Микаса хватает его за локоть, решая на мгновение забить на разрывающие ее мозг вопросы и чуть ли не обжигаясь тлеющим уголком сигареты. Толкает в первую же кабинку, юркая следом и громко захлопывая дверь. Она слегка неуклюже становится на сиденье ногами, стараясь не задеть сигарету и велит Йегеру сделать тоже самое и тот, поправляя воротник и слегка агрессивно зыркая на девушку, следует ее примеру. Они сейчас оба напряжены и внимательно вслушиваются в звуки за дверью, а его чертова сигарета маячит перед носом и воняет чертовски ужасно. Возмутится Микасе не дает громкий звук открывающейся двери и веселый хохот преподавательницы. Она прикладывает палец к губам и сверкает глазами, очень не по-доброму намекая юноше не издавать ни звука. Надеясь на лучшее, а готовясь к худшему, она прикрывает глаза и, кажется, даже перестает дышать. Ее полностью, с кончиков пальцев до самого последнего волоска на голове охватывает страх перед неизвестностью, в которой они окажутся, в случае поимки. И нет, она не боялась того, что скажут ей родители, тем уже давно было на нее плевать. Ей было страшно, что учителя, некогда уважавшие ее, станут относится к ней предвзято.       – Да-да, Йохан, так и есть, – негромко и гнусаво сказала женщина за дверью. Подростки напряглись, молясь всем всевышним богам, дабы их не спалили. – Да заебали они меня уже все.       Микаса с силой подавила порыв истерического смеха и стиснула челюсти. Глаза Эрена расширились, а уголки губ стремительно поползли вверх. Он издал тихий, хрюкающий звук и Микасе впервые в жизни настолько сильно захотелось ударить человека. Нет, все же не впервые, отца ей ежедневно хочется ударить сильнее, но тем не менее, это не отменяет того факта, что Йегер идиот и физическую силу к нему применить вполне хочется. Она резко прижала ладонь к его губам, не давая шанса отстранится и повторно поднесла палец к губам, только уже в более агрессивной манере. Преподавательница моталась по туалету туда-сюда и покрывала нехилым таким матом своих учеников, по всей видимости, сильно шморкая при этом.       – Ага, вот об этом я тебе и говорю. Может, уволится к чертям собачьим? К черту эти десять лет работы. Мартин вон хорошо зарабатывает, мы даже на Кипр слетать можем, там воздух, говорят, хороший, – она громко шмыгнула носом. – А то меня насморк мой достал уже, и нос заложен круглосуточно, вообще запахи не слышу...       Слышно, как внимательно вслушивающийся в слова женщины Йегер облегченно выдохнул и опустил плечи. Микаса и сама немного расслабилась, но, не успев и вздохнуть наконец ровно, она сомкнула губы и вновь сжалась и, кажись, уменьшилась в размерах. Перед дверью остановились две лакированные туфли и учительница задумчиво угукнула, стоя прямо перед кабинкой. Воздух внезапно стал весить тонны, сердце забилось быстрее, а глаза полезли на лоб у обоих. В такие моменты забываешь обо всем на свете и начинаешь самозабвенно молить бога о пощаде, складывая руки в молитвенном жесте.       – Ладно, все, пока, Йохан, я пойду...эм... грядки полью, – явно завуалированно говоря о том, что хочет отлить, тихо проговорила незнакомая учительница. Послышался пищащий звук отключения вызова и время для двоих подростков замерло. Мысленно каждый из них отсчитывал время до того, как учительница дотронется рукой до ручки дверей, подергает ее, убедится, что внутри кто-то есть и понеслось... Да вот только фортуна сегодня явно на их стороне, потому что стоит учительнице лишь попробовать открыть ручку двери, как двери в туалет распахиваются и в него влетает Фрау Рейнбергер, как поняла Микаса по голосу. Незнакомая учительница приветствует ту что-то на радостях начинает говорить, но они с Эреном их уже не слушают – по всей видимости, оба сосредоточены на молитве. Потоптавшись около кранов еще несколько минут, хохочущие женщины вышли в коридор, громко закрывая за собой двери и туалет наконец погрузился в тишину.       Микаса осторожно провернула замок, толкнула деревянную дверь и аккуратно выглянула из кабинки, вертя головой по сторонам и убеждаясь в отсутствии здесь посторонних. Только уверившись в том, что никого в туалете нет, Микаса выпустила наконец бледного Эрена и вздохнула, смотря на него пристально, с явным неудовлетворением, словно пытаясь испепелить его одним лишь взглядом. Серые глаза метали искры, а руки повторив очертания креста, сложились на груди. Эрен, либо упорно делал вид, что не замечает, либо действительно не замечал, ибо убедившись, что он вновь в безопасности, юноша беспечно привалился к стене и сделал еще одну затяжку, задумчиво выпуская дым в потолок.       – Ты идиот? – поинтересовалась с раздражением Микаса, прикладывая ладонь к лицу и смотря на собеседника сквозь пальцы. Тот пожал плечами, и, вашу ж мать, вновь затянулся, выпуская дым настолько драматично, словно является главной героиней какой-то сопливой мелодрамы, что только что рассталась с парнем и душит бедную сигарету, предпринимая попытки заглушить душевную боль. Только вот, если Йегер продолжит в таком же духе, заглушать он уже будет не душевную, а физическую боль. Микаса выхватила сигарету у Йегера из рук, мазнув рукой по его шершавым пальцам и с абсолютно холоднокровным выражением на лице, швырнула сигарету в открытое нараспашку окно.       – Блять! – почти взвизгнул Эрен, несясь к окну словно остервенелая лошадь. Он не церемонясь оттолкнул Микасу, несильно, но ощутимо, и высунулся оттуда наполовину, упираясь руками в подоконник и чуть ли не выпадая, касаясь пола лишь носками кед. Девушка недоуменно вскинула бровь, мысленно поражаясь тому, насколько зависимые от никотина люди бросаются в крайности. – Да бля... это ж последняя была...       Эрен, с абсолютно скорбящим выражением лица еще пару секунд посмотрел на лежащую на асфальте, потухшую сигарету и поднял сверкающий злобой взгляд на девушку, вставшую сейчас в крайне деловую позу. У той на лице нет ни единой капли сожаления, лишь раздражение и чуть ли не покрасневшее от злости лицо.       – И нахрена ты это сделала? – спросил он, еле сдерживаясь от того, чтобы кулаком не зарядить по подоконнику.       – Я что сделала? А ничего, что нас только что учительница могла спокойно спалить с сигареткой в ручках, при этом, – она взмахом руки указала на двери, – мы все еще как бы в открытом доступе и в любой момент сюда могут зайти. А ты продолжаешь курить свои мерзотные сигареты как ни в чем не бывало! Ты тут не один! Спалят тебя – припишут твои грехи и мне, а мне этого не нужно, уж спасибо! – Микаса сохраняла спокойствие на лице и в движениях, однако, в голосе все равно прослеживалась злоба, самая настоящая, живая и неподдельная.       – Какая ты у нас правильная, боишься, что мамочке настучат, что ты с такими как я водишься? – в голосе Йегера явно слышна издевка, но Микаса, сжав кулаки и сдержав себя от словесного потока ругательств лишь проигнорировала его слова. Вместо этого, она задала, пожалуй, самый логичный вопрос:       – Что ты здесь вообще делаешь?       Теперь уже настала очередь Йегера удивленно вскидывать брови и именно так он и сделал, исподлобья глядя на девушку. Он, постукивая пальцами по прохладному кафельному покрытию стены, хмыкнул. Девушка, в свою очередь, проскользила по нему глазами и впервые обратила внимание на его внешний вид. Сегодня он выглядит иначе. Не так, как в ту звездную ночь, на отшибе – бежевая рубашка с коротким рукавом, один край которой заправлен в штаны, а другой небрежно свисает. Черные штаны не доходят даже до щиколотки, а на ногах красные кеды. По его вьющимся лохмам словно прошелся ураган, так еще и занес туда фиолетовый лепесток сирени, который яростно бросался в глаза, словно специально ожидая, что его заметят.       Йегер сменил позу, перед тем как наконец ответить и его левая нога уперлась в кафельную стену.       – Учусь.       – Так мы все это время в одной школе учились? – спросила Микаса, сделав вид, что не обратила внимания на столь явный способ поумничать. На деле же ей захотелось закатить глаза так, что б те провернулись вокруг своей орбиты и вылетели за нее, желательно, в Йегера.       – Нет, – Эрен словил вопросительный взгляд собеседницы и поторопился объясниться, теребя широковатую штанину: – Я неделю назад только перевелся.       – Так ты новенький? Зачем же в конце года переводится?       – Так надо было. Нам срочно нужно было переехать, – Эрен не глядел на нее и Микаса сделала логичный вывод, что тот не особо то и горит желанием разговаривать на данную тему, а потому лишь равнодушно пожала плечами, не выказывая особого рвения поглубже покопаться в причинах столь странно подобранного времени для переезда, теребя ногтем ранку на пальце. Ей действительно не было никакого дела до этого чувака, она лишь хотела просечь, действительно ли он идиот, или лишь притворяется.       – Ладно, а в туалете-то женском чего прохлаждаешься?       Сосредоточенный на ней взгляд Эрена на секунду вспыхнул, а глаза расширились. В следующую секунду он уже от души хлопнул себя по лбу и почти болезненно застонал, словно не смог решить вселенский спор. Микаса даже не предпринимала попытки борьбы с непонимающей, но слегка злорадствующей улыбкой.       – Так это все-таки женский...       – Что значит «все-таки»?       – Табличек нет, – юноша раздраженно взмахнул рукой и проговорил это таким тоном, словно это была самая очевидная вещь в мире. Тут уже до Микасы дошло в чем именно дело и она вступила в ментальную и не очень борьбу с волной смеха, в которой с треском проиграла. Лицо Эрена по-прежнему находилось в его руках. – Я на считалочку решил этот вопрос...       – Гениально, – сквозь смех изрекла Аккерман, поправляя задравшиеся рукава футболки и скатывая их вниз. – Ладно, туалеты, таблички, это все понятно, а в целом ты чего тут прячешься-то, а? Буллят?       Йегер фыркнул, закатывая глаза.       – Еще чего, я и сам кого угодно забуллю, – он скрестил руки на груди и устремил уверенный взгляд на Микасу. – По-моему ты задаешь слишком много вопросов, дамочка, – и тут же не давая шанса возразить, продолжает: – меня на олимпиаду заставили по английскому идти, потому что, видите ли, они решили, что я в нем самый, что ни на есть, гениальный, – Эрен цокнул языком, но в его глазах все равно прослеживалась легкая гордость. – Меня пробные задания заставили писать, оставили в классе, а сами куда-то ушли. Ну, я написал, а потом мне скучно стало и я пошел обстановку проверить... Увидел туалет и...       – Стой-стой-стой, – Микаса остановила его ладонью и вскинула брови. – Олимпиада? По английскому?       – Ну да,– меланхолично разглядывая пол, ответил Йегер.– Тоже мне, какой идиот в конце мая будет...       – Ты тоже пишешь?       Юноша уже хотел было возмутится, ведь Микаса перебила его уже второй раз за минуту, но осекся, когда до него наконец дошел контекст сказанного.       – В смысле «тоже»? Ты что, тоже участвуешь?       В ответ на это последовал неуверенный кивок головой и шумный выдох. Оба стояли неподвижно около минуты, отчаянно переваривая полученную только что информацию и долго и мучительно не глядя друг на друга. Звенящая тишина в итоге прервалась громким смехом Йегера, который, запрокинув голову и ударившись ею о прохладную кафельную стену, по-идиотски хохотал, прикрыв глаза ладонью.       – Пиздец! – восклицал Эрен, продолжая смеяться. – Пиздец! Как же тесен мир! И что же, ты представляешь свой класс, значит, хороша в английском так же как и я? – в его голосе очевидно прослеживаются смешанные интонации. От самодовольства до ехидства и некого недовольства. Микаса хмыкнула и скрестила руки на груди.       – Хороша.       – Правда? – Йегер ухмыльнулся и потер руки. Словно собирался соревноваться с соседским мальчишкой в единоборстве. – Кто же из нас лучше?       Микаса мысленно хлопнула себя по лбу, а внешне закатила глаза так, что юноша это почти услышал.       – Олимпиада покажет, – просто ответила она, не поддаваясь ни на одну из его провокаций. – Не ной, когда продуешь.       Йегер засмеялся.       – Кто еще из нас продует, – он замолчал и на пару секунд на его лице воцарился мыслительный процесс, а Микаса поразилась тому, что он вообще умеет думать. – А давай поспо...       – Нет, – тут же отрезала девушка.       – Ну давай.       – Нет.       – Ну на желание.       – Нет!       – Да почему?!       – Я не буду с тобой спорить ни на какое желание, это идиотизм, – раздражение накатило с новой силой и Микаса неохотно подавляла желание выбежать из этого туалета к чертям собачьим и оставить Йегера со своими абсурдными идеями наедине.       – Короче, если проиграешь ты, то выполняешь мое желание, если я, то наоборот, понятно? – наблюдая за расползающейся по лицу Эрена невинной улыбочкой, Микаса с силой поборола яростное желание размазать ее по его же лицу и сжала кулаки.       – Ты меня вообще слышишь или слух отшибло? Я не буду выполнять твое желание!       – О, значит все-таки рассматриваешь вариант своего проигрыша?       Здесь Микаса уже решила, что спорить с данной особой бесполезно, развернулась и пошагала прочь из туалета, не сказав ни слова. Йегер тоже промолчал и также молча поплелся следом. Всю дорогу к выходу из школы девушка слышала его слегка шаркающие шаги и каждую секунду была готова услышать его монолог, однако, вопреки ее опасениям, он не проронил ни слова и взглянул на нее лишь тогда, когда они оба чуть не размазались по асфальту от давления тяжелого плавящегося воздуха.       Вокруг не было не единой живой души, все наверняка попрятались по домам от неумолимой знойной жары и лишь школьники с досадой вглядываясь в окна оснащенных кондиционерами квартир, неохотно шагали в школу. Микаса взглянула на сжигающее все на своем пути солнце и тут же зажмурила заслезившиеся глаза. Эрен стоял чуть поодаль и копался в телефоне, а взгляд его то и дело скользил по забору, ограждающему двор школы от внешнего мира.       – Ну пока, злая женщина, – сказал он внезапно, выдернув тем самым девушку из ее глубоких философских размышлений. Та удивленно покосилась на него и мысленно отругала себя за то, что вновь уплыла в свои мысли в неподходящий момент.       – Пока, будущий обыватель больниц благодаря проблемам с легкими, – с этими словами она спешно зашагала по лестнице вниз и ступила на асфальт. Йегер глухо рассмеялся и тут же окликнул ее.       – Помни про наш спор, – с легкой улыбкой сказал он и, прощально отсалютовав ей, направился к воротам, около которых его уже ожидал миловидный блондин в комплекте с велосипедом. Тот весело позвенел Эрену в звонок и помахал рукой, Йегер повторил его жест. Преодолев расстояние между крыльцом и воротами легкой трусцой, юноша пожал руку блондину, закинул сумку в корзину и уселся на багажник. Микаса, сама не зная причину, замерла и внимательно пронаблюдала за ними. Лишь тогда, когда ее глаза в последний раз пересеклись взглядами с изумрудными глазами напротив, она отмерла и окончательно пришла в себя уже тогда, когда миловидный друг Йегера подарил ей добрую улыбку и подмигнул, перед тем как безвозвратно скрыться вдалеке.       Еще с минуту Микаса стояла на крыльце, глядя на дорогу, по которой только что ехали юноши и наблюдая за фантомными силуэтами, плавно растворяющимися в воздухе, а затем, поправив юбку и закинув рюкзак на плече повыше, направилась прочь.        «...знай я тогда обо всем, что произойдет вскоре, я бы все равно не свернула с того пути. Я бы все равно провела все то время с тобой. Я ни о чем не жалею. Даже если это больно до жути, даже если ты сделал, то, что сделал намеренно, я все равно ни о чем не жалею. Даже, если это глупо.»                          ***       Проносящиеся вокруг в бешеной скорости птицы и насекомые, деревья и кусты, люди и животные здорово веселили двоих, полных жизни и эмоций молодых людей. Знатно измотавшийся Армин Арлерт выдавливал из педалей старенького велосипеда все соки и гнал что есть мочи, весело хохоча, пока Эрен на багажнике ребячески высунул язык и то и дело вскрикивал, а наклонялся к Армину лишь для того, чтобы поправить сползающий миниатюрный хвостик на затылке товарища. Жизнь вокруг словно остановилась и одновременно шла полным ходом, для Йегера в этот момент существовал лишь Арлерт, его велосипед и ветер, бьющий в лицо прохладными потоками и спасающий от жары. Наблюдая за тем, как сияющие золотые волосы лучшего друга развиваются по воздуху подобно лопастям вертолета, Эрену казалось, что они уже давным-давно оторвались от земли и сейчас плывут по воздуху, словно свободные птицы, для которых не существует проклятых границ гравитации.       По-настоящему отпустить себя было возможно только так. Здесь, сейчас, разрезая воздух и несясь сломя голову сквозь полувечерний город на встречу «Великому Возможно», хоть это и была на данный момент лишь маленькая иллюзия. Эрен прекрасно знал, что в самом деле несвободен, что он полностью контролируемый и ведомый лишь волей другого человека, но ничего не мешало на короткие мгновения потерять голову и остатки рассудка, отдаться моменту и чувствам. Жаль, что все хорошее рано или поздно кончается.       Но сейчас... В данный момент оно продолжалось. Продолжалось громким визгом шин велосипеда, которые товарищ не боялся сдирать, резко вписываясь в повороты и тормозя. В твердом железном багажнике, прутья которого упирались в ягодицы. Даже это, черт возьми, казалось ему прекрасным! Он точно сумасшедший. Подложить что-то все-же стоило. Продолжалось свежими потоками, бьющими в лицо и водой, которую Армин то и дело брызгал на Эрена, сдавливая бутылку двумя пальцами, а тот ловил капли языком.       Они два идиота? Возможно. Но это для других.       Для них двоих существовала лишь секунда. Секунда, которая происходит сейчас и которая ведет их вперед, за чувствами.       – Ну что? Куда теперь? – поинтересовался Армин, почти что задыхаясь, когда они устроили перекур около огромного дерева. Арлерт вылил на себя бутылку воды и встряхнул головой подобно бродячему псу, вылезшему из речки, а Йегер привалился спиной к толстому стволу, поросшему лишайниками и задумчиво перегонял дымящуюся сигарету из одного уголка губ в другой. На другом конце города было хорошо. Вой собак разрезал убаюкивающую тишину, а шелест деревьев напоминал о том, что они всегда находятся под беспрерывным наблюдением природы. Велосипед стоял напротив них, около старого потертого забора по-над дорогой.       – Понятия не имею. До набережной сгоняем может? – Эрен наслаждался новой открытой пачкой сигарет, которую ему заботливо подогнал друг постарше, со стороны. То, как его новоиспеченная знакомая швырнула его последнюю и счастливую сигарету прямиком в окно он никогда в жизни не забудет и сочтет, пожалуй, гнусным предательством.       В ответ на это Армин лишь многозначительно пожал плечами и привалился к дереву рядом с Эреном, немного сползая вниз. По его светлому лицу запорхали солнечные зайчики. От него пахло морскими аккордами, ананасом и потом. Йегер убрал с руки греющегося на солнце муравья и искренне улыбнулся.       – Едешь на море в этом году? – спросил он, возведя глаза к небу и выпуская густой дым с блаженным выдохом. Армин понуро почесал нос, поморщился, промычал, а затем, наконец, ответил внятно:       – Не, денег нет, дедушке вон зарплату урезали на работе, так что я на вторую подработку устраиваюсь, какое там море.       – Так может я все-таки помогу с деньгами? – Эрен уже не впервые предлагал Армину такой вариант развития событий, но тот всегда упирался как баран и сейчас юноша тоже не особо то и сильно рассчитывал на положительный ответ.       Армин поморщился и с уверенным взглядом покачал головой.       – Дедушка этого не примет.       – Не говори ему.       – Я тоже этого не приму, Эрен. Я не смогу просто, – Армин хоть и не курил, да и никогда не собирался, но сейчас в его взгляде, направленном прямиком на тлеющий уголек, Йегер смог распознать явное желание затянуться. – Я не могу оставаться у человека в долгу.       – Так я и не прошу тебя отдавать мне долг, – Эрен струсил серый столбик пепла с сигареты и взглянул прямо в бездонные небесные глаза друга напротив. Он уже сбился со счета, в который раз они вдвоем обсуждали эту тему и спорили. В каждом из этих разговоров Армин всегда оставался непреклонен и Йегер, как бы ему не хотелось, ничего не мог с этим поделать, лишь смиренно опускал руки.       – Прекращай, Эрен, ты же знаешь, что я все равно не приму этого.       – Ладно, – Эрен бросил выкуренную сигарету на тропинку и затушил подошвой кеда. Затем шмыгнул носом и, потянувшись и размяв предплечья, подошел к велосипеду, огладил седушку. – Но все же, ты знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне, если потребуется помощь. В любой момент.       Армин беззлобно засмеялся и, повторив жест Эрена, перекинул ногу через раму.       – Знаю. Конечно, знаю.       Помявшись на месте еще около парочки тягучих минут, они наконец тронулись с места и в противовес бешеной скорости и очумелой давке на педали, ехали уже расслабленно и спокойно, не гоняясь за адреналином. Эрен держался за Арминовскую талию, и наблюдал за сменяющимися пейзажами, пока тот, лениво крутя педали, напевал себе под нос песенку собственного сочинения. Когда Йегер уже вконец погрузился в глубокие размышления, думая, что бессвязный поток из тысячи слов, которые они вечно друг-другу говорили на данный момент иссяк, Армин подал голос.       – А что это за девочка, с которой вы на крыльце стояли? Вы знакомы?       Эрен удивленно посмотрел на мокрую спину Арлерта и дал себе двенадцать секунд на осознание вопроса и на формулировку ответа.       – А, та? Это... Микаса вроде бы ее зовут. Девчонка из параллели, – он задумчиво возвел глаза к постепенно тускнеющему небу. – Тоже олимпиаду по английскому пишет.       Эрен устремил отрешенный взгляд куда-то глубоко в мелькающие перед глазами дома и деревья, словно пытался разглядеть их атомы, словно решал в уме трехэтажное математическое уравнение. На деле же он лишь задумался о Микасе, которая показалась ему весьма недружелюбно к нему настроенной. Да и не только к нему словно. Будто весь мир ей чем-то не угодил, но в глазах он сумел разглядеть то, что периодически видел в отражении своих собственных. Глубокую печаль и... пустоту? Да, точно, это была... затягивающая пустота, незаполненность. Поведение человека о многом могло сказать о нем. Его жесты, мимика, язык тела... Но честнее всего были его глаза. Так его учила мама. Одинокого человека выдавали его глаза. Нотка печали и... готовность дать отпор? Понимание, что помощи ждать неоткуда и готовность справится со всем в одиночку. Эрен вздрогнул, полавировав меж своих рассуждений считанные мгновения. Армин довольно громко звал его.       – ...а?        – Ты со мной вообще? Опять в облачка уплыл? Я спрашиваю, вы давно знакомы? – Эрен хоть и не видел, но по тону слышал в голосе Армина глупую улыбочку и закатил глаза, показательно не обращая на это внимания.       – Пересеклись в туалете, ничего особенного.              – Ну да, каждый же заводит беседу с человеком, которого встретил в толкане, знакомится, а по итогу вместе выходит из школы, – Армин хмыкнул.       – К чему ты клонишь? – поинтересовался Эрен, нахмурив брови.       – К тому, что вы наверняка раньше познакомились.       Эрен закатил глаза и впечатался головой в спину другу, тот хрипло рассмеялся. Иногда юноша проклинал эту чертову наблюдательность и проницательность в своем друге и одновременно ею гордился, ведь не раз она помогала им выбраться из трудных ситуаций.       – Ну да, ладно, пару недель назад виделись.       – Когда ты только переехал?       – Типа того. Мы встретились на отшибе ночью, когда я из дома снова сбежал, – Армин задумчиво кивнул и замолк, видимо, ожидая продолжение. Эрен вздохнул. – Ну, поговорили немного, потом распрощались и разошлись. Теперь, оказывается, в одной школе учимся, так еще и олимпиаду пишем как соперники.       – Невероятно, как же тесен мир.       – Не то слово.       Возможное ответвление так и не случившейся беседы прервала громкая трель телефона, визжащая прямиком из эренового кармана. Тот внутренне напрягся, по инерции готовясь к чему-то страшному. И не спроста.       – Кто там? - спросил Армин, вероятно, заведомо зная ответ.       – Отец, - проговорив это, Эрен ощутил как под ладонями мышцы на спине друга слегка напряглись.       – Ответишь? – спросил тот, не скрывая беспокойства в голосе. Они уже давным-давно были в курсе, что если звонит Йегер старший, то в девяноста девяти процентах случаев стоит ожидать беды и Армин не один раз вызванивал Эрена вечерами, после того, как тот уходил с их совместных гулек из-за этих самых звонков. Не всегда после такого Эрен имел возможность взять трубку.       – Эрен.       На этих словах юноша сглотнул. Так, вот тут уже ясно, что что-то не так.       – Да.       – Объяснишь мне дома, почему сбегаешь с занятий, на которых тебе положено было находится еще около получаса. – Йегер мысленно обматерил себя с головы до ног, проклиная каждый участок своего мозга и тела. Он опять подумал уже после того, как сделал глупость. Юноша едва уловимо выдохнул и решил попробовать сказать хоть что-то в свое оправдание:       – Я не сбегал. Я написал все задания, а она просто...       – Фрау Тотлер хотела дать тебе дополнительные задания, – в голосе отца слышалась тихая злоба и Эрен понял – спорить бесполезно, лучше отступить, но жгучая обида не давала ему сделать этого. Она подстегивала его на выборы, о которых он потом бесконечно жалел.       – Да, но...       – Эрен. Не спорь со мной, пожалуйста. Домой. Через десять минут, чтобы был здесь.       Эрен чуть не выругался вслух. Как же он ненавидел, когда отец приказывал ему, когда полностью брал над ним контроль. Как же это было омерзительно. Он сжал телефон до такой степени, что в уголках потрескалось защитное стекло и заставил себя ответить, хоть и сквозь зубы:       – Да, отец.       Ответа не последовало, в трубке послышались короткие гудки. Эрен чуть не отшвырнул телефон к чертям собачьим, громко выругался и от его движений велосипед покачнулся.       – Что там? – спросил Армин, едва восстановив равновесие и выровняв велосипед. – Что он сказал?       – Ничего, – процедил Эрен. – Как и всегда. Сказал быть дома через десять минут.       Арлерт, резко сбавив скорость, еле вписался в поворот.       – Мы далеко от твоего дома, но если поедем именно этой дорогой, то доедем быстрее, – заметив, как уже порядком выдохшийся друг заметно прибавил в скорости и приподнялся с сиденья, Эрен похлопал его по спине и махнул рукой.       – Забей, не спеши. Опоздаю так опоздаю, хуже уже не будет.       – Но...       – Похер, – Эрен словно поставил точку в этом разговоре и отвернулся, разглядывая знакомые деревья, дома и кусты. Армин лишь смиренно пожал плечами и поехал уже не в настолько бешеном темпе, однако, все равно скорее, чем обычно, не желая для своего друга неприятного наказания. Прекрасный и свободный день вмиг оказался перечеркнут одним звонком и оба юноши ощутили на себе давящее напряжение и беспокойство, но поделать ничего не могли, лишь смиренно подчинялись обстоятельствам.                                                             ***       Эрен схватил свою сумку и рывком закинул ее на плече. Они с Армином стояли под высоким забором их с отцом новоиспеченного дома и молча глядели друг на друга, каждый не зная что сказать. Вокруг словно все замерло или умерло. Словно почуяв ауру напряжения, исходящую от этого дома, все живое в мгновенье ока разбежалось, оставляя за собой лишь жуткую тишину да завывание ветра. Ощущая как стресс вгоняет свои иглы под кожу, впрыскивает яд, который перетекает по венам и артериям, из-за которого в мозгу возникает лишь одно рациональное желание сжаться до микроскопических размеров и замаскироваться под окружающий мир, в надежде избежать неприятной ситуации, Эрен повел плечами, как от холода.       Армин молча окинул его беспокойствующим взглядом, а легонько сжал его плече.       – Напишешь мне потом, ладно? – попросил он и с надеждой заглянул в изумрудные глаза.       – Если у меня к вечеру еще будет телефон, – слегка съязвил Эрен и истерически хохотнул, а Армин закатил глаза.       – Все у тебя будет, не нервничай. И удачи, – Арлерт ободряюще ему улыбнулся и с этими словами толкнул педаль и тронулся с места, а спустя минуту и вообще скрылся за поворотом. Эрен, провожающий его взглядом лишь сейчас обратил внимание на то, насколько сильно у него дрожат руки. Сжав губы до побеления, он дал себе ощутимую пощечину и тут же схватился за горящую щеку. Это отрезвляло, это придавало сил, это помогало на миллисекунду отключить мозг. И все же, в оттягивании неизбежного не было ни малейшего смысла.       Эрен провернул в калитке ключ, отворил ее, огляделся, перед тем как зайти. Все вокруг было таким же как и утром, вот только теперь по газону заботливо распылялись струйки воды из поливалки, на бурых перилах крыльца висело пару оранжевых перчаток, а на тропинке лежали острые садовые ножницы. Острие длинных лезвий поблескивало на свету уличного фонаря, словно соблазняя путника взять их, да перерезать чего-нибудь.       Невольно сглотнув, Эрен позволил железной калитке за ним захлопнуться и самой, что ни на есть, расслабленной походкой, которую только мог из себя выдавить, прошелся к крыльцу. Он знал, что из панорамного окна на втором этаже за ним наблюдают, он чувствовал взгляд между лопаток и от этого становилось совершенно не по себе, возникало рациональное желание свести плечи, сбежать куда подальше отсюда, но Йегер упорно шел в самое логово вопреки всем своим правдивым желаниям.       Когда тяжелая входная дверь перед ним открылась и автоматический свет с щелчком загорелся, то он рефлекторно сощурил глаза, прячась от яркого света. Отца в коридоре не обнаружилось, однако чувствовалось его очевидное присутствие. В его отсутствие вещи дома обстояли несколько... иначе. Гриша Йегер был весьма странным человеком, с со своими нюансами. Например, приходя с работы домой он спешно закрывал двери всех комнат, вне зависимости от того, что там находилось. По несколько раз проверял замки на дверях, непременно закреплял на дверном косяке цепочку и перманентно следил за правильным расположением коврика для обуви. Если тот, не дай Боже, стоял криво, то он нагибался и поправлял его одним лишь кончиком мизинца, а сразу же после этого шел в ванную комнату и два раза мыл руки с мылом. По двадцать две секунды каждый. Юноша всегда находил это диковатым. Будучи совсем ребенком косил глазами на отца и вертел пальцем у виска. Брат на это лишь пожимал плечами, не отрываясь от дорогой книжонки о бейсболе, а мама хихикала, прикрыв рот утонченной загорелой рукой и говорила, что это все потому что тот врач, а все врачи со своими причудами. Наверное, так оно и было.       Эрен положил ключи в стоящее на полке глубокое блюдце с мудреным орнаментом, сбросил сумку с затекшего плеча и повесил тяжелую сумку на крючок, прошелся по коридору прямо в обуви, ощущая хоть немного власти даже в таком маленьком жесте. Вопреки жгучей потребности стиснуть зубы до треска и замолкнуть на всю свою жизнь, не выдавать своего присутствия, он громко проговорил:       – Я дома.       Ответа не последовало, лишь огромные маятниковые часы на стене тикали, разрезая тишину, а длинный маятник размеренно качался из стороны в сторону, всеми силами гипнотизируя смотрящего. Эрен эти часы не признавал. Они необъяснимо отталкивали. Еще пару недель назад, когда они только переехали, он, занося в дом коробки, зацепился взглядом за них и по его спине прошелся странный табун мурашек. За украшенным готическими символами циферблатом, острой стрелкой и огромным маятником словно пряталось что-то жуткое, пугающее. Что-то, что заставляло кровь заледенеть в жилах.       Эрен поймал себя на том, что уже битый час разглядывает гребаные маятниковые часы, пока отец упорно молчит, хоть и находится прямо сейчас дома – его идеально гладкие ботинки на полке, пальто, без единой пылинки, на крючке. Юноша закатил глаза и еще громче крикнул:       – Я дома!       Наконец дальняя дверь на втором этаже, как раз та, за которой располагался рабочий кабинет Доктора Йегера, отворилась и оттуда показалась устрашающая темная фигура. Эрен вздрогнул и, обернувшись на звук, сглотнул. Отец глядел на него сверху вниз, хоть юноша и не мог видеть его темного взгляда, но ставил все свои видеоигры на то, что тот смотрел на него с плохо скрываемым презрением. Линзы его докторских очков угрожающе поблескивали в холодном свете, разливающемся из коридора и протекающим прямо на второй этаж.       – Не горлань ты так, я с первого раза услышал, – спокойно сообщил отец и, ровным, размеренным шагом, стал спускаться с лестницы. Эрен мысленно закатил глаза – мысленно, потому что показательно закатить глаза при Йегере старшем было бы сродню самоубийству, а глаза закатил, потому что у него отец актеришка погорелого театра. Все это напускное спокойствие и хладнокровие всего лишь идиотская маска, за которой Гриша прятал свое агрессивное нутро, Эрен знал, что внутри отец сейчас рвет и метет и с нетерпением ждет момента, чтобы вылить на своего сына всю свою неумолимую агрессию. Гриша был спокоен как удав, потому что это пугало Эрена. Несомненно пугало и юноша был достаточно честен с собой, чтобы это признать, но недостаточно силен, чтобы побороть. Внутри все холодело, стоило Грише начать говорить своим супер-мега спокойным голосом и блистать супер-мега угрожающими очками. К черту это все, скорее начнется – скорее закончится.       – Я приехал. Ты хотел поговорить.       – Просил же через десять минут, ты приехал через... – Гриша глянул на маятниковый циферблат. – Семнадцать. Ты опоздал, Эрен. Знаешь же, как я этого не люблю.       – Знаю, но я был далеко от дома, чисто физически невозможно было бы доехать за десять, – говоря это, Эрен наблюдал, как отец буквально растет у него перед глазами. Уж чем-чем, а ростом его, вашу ж мать, природа не обделила. Гриша сложил руки перед собой и сплел пальцы. Взглянул на сына немного лукаво.       – И ты не сам приехал, верно? – он коротко улыбнулся, Эрен сглотнул. – Твой дружок Арлерт подвез. Я же говорил тебе прекратить с ним в друзей играть еще давным-давно, чего ты ждешь? Пока у меня терпение в край лопнет? Ты ведь знаешь, что будет.       В ответ на это Эрен лишь крепче стиснул челюсти и промолчал. Улыбочка с лица отца испарилась, а сам он стал серьезен, слегка наклонился к сыну и выдохнул.       – Скажи, что это за подростковый бунт, м? Ты почему сбежал с занятий сегодня? Хочешь провалить как и в прошлый раз? Чтобы я потом за тебя краснел? – взгляд, наполнившийся неудовлетворением и тихой злобой испепелял юношу, чувствовавшего отчаянное желание поерзать на месте от неудобства нахождения под столь пристальным наблюдением.       Эрен представил, что сейчас это происходит не с ним, не в его доме, не в его жизни. Он задержал свой взгляд на яркой лампе прямо над головой отца и зажмурил глаза. В необъятной темноте ярко зеленые пятна повторили очертания лампы и заплясали из угла в угол, а тем временем над ухом раздался настойчивый голос:       – Я с кем вообще разговариваю?       Резко вздрогнув, Эрен разлепил глаза и пересекся взглядом с уже разъяренными глазами отца. Тихая злоба возросла до феноменальных размеров, но видно это было только лишь по глазам Гриши, внешне он оставался непреклонно холоден. Даже не попытавшись продрать горло, Эрен ответил:       – Мне... не нужны дополнительные занятия. Это английский, его я знаю на...       – Тоже самое ты мне говорил и в прошлый раз, а я тебе поверил. Напомнить, как ты с треском завалил тот тест?       – Но то ведь была математика!..       Широкая ладонь легла на юношеское плече и, кажись, сжала до треска костей. Йегер с трудом подавил порыв вскрикнуть и со всей силы одернуть плече. Он мужественно выстоял и взглянул отцу прямо в глаза, наблюдая как у того одна бровь ползет на лоб.       – Когда же ты уже научишься не перебивать старших. Математика то, или нет, это не имеет значения. Только попробуй завалить эту олимпиаду, – сказав это, мужчина помолчал некоторое время, отрешенным взглядом изучая лицо юноши, а затем кивнул своим же мыслям и сообщил: – я найму тебе еще одного репетитора. Будешь заниматься столько, сколько я скажу, а то, у тебя, видно, занятий мало в жизни. Маешься всякой ерундой.       Эрен низко опустил голову и сжал кулаки. Ногти больно впились в ладони, но он этого не чувствовал. Он больше ничего не чувствовал, кроме сжирающей человеческое сострадание ярости. Он привык ее контролировать, знал, что не может дать ей возможность выйти, тем более при отце, а потому обычно это выливалось в уличные драки, вечные потасовки и бесконечные конфликты, часто заканчивающиеся чьим-нибудь кровопролитием. Гриша отошел от него на приличные полтора метра, а затем внезапно застыл, словно вспомнив о чем-то. Он медленно обернулся к Эрену.       – Отдавай телефон.       Ну конечно. Глупо было надеяться, что они обойдутся без этого. Одно можно сказать точно:       Спорить бесполезно.       Абсолютно точно бесполезно.       Эрен бы не делал таких выводов, если бы не пробовал до этого чертовы мириады раз.       Он достал из кармана телефон, продолжая пристально глядеть на отца. Да если бы он только мог стрелять лазерами из своих глаз, от этого сыча не осталось бы совершенно ничего! Лишь горстка ничтожного пепла! Но такой возможности ни у одного из человеческой расы не было, то бишь Гриша стоял сейчас целым и невредимым, с протянутой к юноше рукой, на запястье которой красовались новенькие, дорогие часы. Уже в следующую секунду в протянутой ладони лежал заблокированный телефон, прощально поблескивая в свете коридорного освещения.       От щемящей грудь досады захотелось взреветь, но Эрен не смел. Бурная реакция, срыв – все то, чего ожидал отец, а потому продолжал упрямо выводить его, надавливая на все больные и не больные точки.       – И про Арлерта я тоже тебе в который раз напоминаю. С кем ты дружишь? Сын успешного врача не может водится с нищебродами, – на идеально выглаженную белую рубашку осела пылинка и Гриша аккуратно убрал ее, схватив за извилистый хвост лишь кончиками пальца. Подул, и пару секунд пронаблюдал как та упархивает в небытие. Затем он ткнул пальцем в Эрена и поводил им вокруг его туловища.       – Следи за своим внешним видом. Ты же будущий врач. Врачи живут в чистоте.       Эрен мельком глянул на свою помятую рубашку. Слова про Армина засели глубоко внутри и царапали глотку, желая отмщения, желая выйти наружу вязким потоком ругательств или слез беспомощности. Юноша сдержанно кивнул. Отец окинул Эрена холодным взглядом, а затем перевел его куда-то за спину сына. Постояв так несколько ощутимых секунд он, наконец, удалился.       Эрен глазами прошел за фантомной траэкторией взгляда отца и попал прямо на свою сумку, висящую на крючке.       Из кармана виднелась открытая пачка сигарет.       Эрен схватил сумку с крючка, скинул кеды и ринулся на второй этаж – прямиком в свою комнату. Злоба закипала в висках, расплескивалась за границы сознания. Разум бил тревогу, а сердце колотилось так, что вот-вот вылетели бы ребра.       Он остервенело открыл двери и, захлопнув их за собой, с разбегу упал на кровать, лицом вниз. Низко и протяжно промычал в подушку. Нет, даже не промычал. Вероятно, здесь больше подходит слово взревел. Сжав и без того измочаленные простыни не заправленной кровати, он поднял покрасневшие глаза на прикроватную тумбу. На ней вот-вот грозилась свалится на пол давняя фотография в деревянной рамке. Оттуда на юношу глядела мама, сверкая светлым взглядом и нежно прижимая к себе его самого, только более маленького. С более округлыми чертами лица, с румяными щечками и глазами, блестящими не от слез, а от счастья.       Юноша выдохнул, приподнялся на локтях и поправил рамку, вновь поставив ее на законное место – ближе к кровати, прямо рядом с поделкой из ракушек, которую он сделал тоже вместе с мамой. Невесомо проведя кончиками пальцев по ее искренне улыбающемуся лицу, он позволил своим губам дрогнуть в улыбке.       На белые простыни упала соленая капля, тут же утопая и растворяясь в белизне мягкого одеяла.       Эрен утер мокрые глаза внутренней стороной локтя и шмыгнул. Скользнул взглядом по фото. Здесь они были на море. Мама стояла, опираясь о парапет и держа на руках его. Маленького, веселого, счастливого. Еще не повидавшего свет в том обличии, в котором он есть на самом деле. Надо же, мама держала его одной рукой, а второй держала соломенную шляпу, не давая ей улететь от порывистого ветра. Ее волнистые волосы разметались по плечам и взмывали вверх, здесь она была необычайно красивой.       Эрен вздохнул, отложил фотографию в сторону и, подняв взгляд, тут же устремил его в окно. Закатное солнце раскрасило небо и превратило его в самое настоящее произведение искусства. На таких цветах хотелось лишь писать картины, играть музыку и сочинять стихи. Розовый перемешивался с оранжевым и фиолетовым, утекал за линию горизонта и позволял рождающимся белым точкам поселится на своем ярком полотне.       Он улыбнулся.       – Ты сегодня такая красивая, мам.       Около парящей луны ярко моргнула звезда.