duplex insania

      Высокие сосны разразились громким шепотом, их длинные колючие ветви нещадно колебал ветер. Погода всем своим видом сигнализировала о скором приближении дождя, тяжелые тучи темным куполом нависли над городом, в их глубине время от времени поблескивали молнии, словно создавая трещины не только в небе, но и в пространстве и времени.       Микаса задумчиво возвела глаза к небосводу, щурясь и прикладывая ко лбу руку, создавая своеобразный козырек. Под рубашку заползала прохлада, нежно щекоча кожу где-то под грудью, порывы ветра с каждой блеснувшей молнией становились все сильнее и сильнее, грозясь унести все близь стоящие предметы. Хорошая погода. По истине хорошая после затяжной жары. В такие дни резко не хотелось покидать свой собственный дом лишь мельком взглянув на палящее за окном солнце. Все нормальные школьники ушли сегодня со школы пораньше и давным-давно прохлаждались дома, радуясь долгожданному дождю. Под «нормальными» имелись ввиду не обремененные школьной олимпиадой. Микаса была ненормальной. Два часа она занималась с Рейнбергер, даже несмотря на то, что женщина прекрасно знала, что дополнительные занятия для Аккерман не требовались, она все равно настояла на «хотя бы» двух часах занятий.       «Без постоянной практики знания ускользают!», – бесконечно повторяла Фрау Рейнбергер. Однако, для Микасы все же было пару поблажек: легкие задания не рассматривались, дабы не тратить уйму лишнего времени, да и вместо двух с половиной часов она все же занималась два, за что, пожалуй, все же следовало благодарить эксцентричную англичанку.       – Кажется, будет дождик! – весело прощебетала несущаяся на всех парах мимо одинокой Аккерман девочка вместе с высокой женщиной, громко хохочущей, бегущей босиком и держащей одной рукой пару туфель, а другой не совсем аккуратно придерживая улетающую шляпу. Микаса проводила их меланхоличным взглядом и, шмыгнув, взглянула на вязкую грязь под ногами, потыкала кашу носком кед, не боясь запачкаться. Та забулькала и неприятно размазалась по асфальту. Девушка неосознанно сравнила ее с густыми сгустками крови, которыми она иногда плевалась, когда период «плохо», расползался за грани и становился периодом «тошнотворно».       Ну, хотя бы жара спала, подумалось ей. Глупо усмехнувшись, она покачала головой, поковыряла грязь вновь. Раздался громкий раскат грома, заставивший конечности вздрогнуть, а тело напрячься. Микаса сощурила глаза, взглянула на небо, мысленно начала отсчитывать секунды до молнии.       Что-то подсказывало, что идти домой сейчас было бы серьезной ошибкой, что ей следовало пройтись еще где-то, однако, все варианты отпадали: погулять на улице не позволял очевидно приближающийся дождь, Саши не было в городе. Кафе были для нее закрыты, ведь там можно было сидеть лишь с заказом, а в магазинах в лишний раз лучше было не появляться – она и так воровала оттуда достаточно время от времени. Мастерски, конечно, благодаря природной внимательности и осторожности, а еще бесконечно журчащему от голода животу и отсутствию карманных денег периодами. Однако, рисковать все же не стоило как бы там ни было. Если дома находились оба родителя, ну или хотя-бы один из них – более крупный, омерзительный и тяжелый, то беды не миновать. Тошно даже вспоминать все те разы, когда Микаса по собственной неудаче заставала его дома. Напоминали лишь синяки, ссадины, царапины, ушибы, что отец каждую встречу оставлял на ней, не церемонясь. Словно прилагал все усилия, чтобы оставить дочери как можно более горьких воспоминаний о себе, даже не заботясь о том, что явный кровоподтек на скуле, разбитая губа или опухший глаз могли навести не абы какие подозрения. Верно, пеклась об этом сама Микаса.       За годы жизни в этой семье, она знала лишь одно – все, что происходит за кривым забором их дома – большой секрет. Огромный. А потому в ход шел даже не совсем свежий тональный крем, который она размазывала по больным местам, лишь бы никто не увидел, не прознал о ее тайне. Даже Саша, которая по сей день являлась, пожалуй, самым близким для Микасы человеком, знала о том, что происходит в микасиной семье лишь поверхностно. А семьей своих родителей юная Аккерман всегда называла сквозь зубы, или совсем не называла.       Бредя домой она дважды споткнулась о еле заметные выбоины на дорогах и дважды посчитала это дурным знаком. Тем временем дождь, уж больно долго собирающийся идти, уже слегка накрапывал и оставлял на асфальте редкие мокрые точечки. Около дома она простояла до того момента, пока не начался холодный ливень и ее не окатило водой с ног до головы. Досчитав до трех, она нажала на ручку двери, молясь всем всевышним силам на то, чтобы родителей дома не оказалось. Ну, или хотя бы была только мама. Увы, ее желаниям так и не было суждено сбыться. Едва зайдя внутрь, она тут же обнаружила в зале отца, еще не пьяного вусмерть, но весьма подвыпившего. В простонародье такое состояние обычно называют «на веселе», однако у Микасы ни то что язык, у нее и мысли не поворачивались назвать это настолько легко и безмятежно.       Она попробовала незаметно повесить кофту на крючок и пока выполняла это действо, расслышала из кухни тихие завывания радио. Значит, и мама дома. Прекрасное комбо. Фортуна в этот вечер явно не на ее стороне. На цыпочках она встала на скрипучий пол. Отец был повернут к телевизору. Подпер щеку рукой и то и дело отхлебывал пиво из початой бутылки. По телевизору показывали какую-то юмористическую передачу, в которой все смеялись с плоских шуток уж настолько притворно, что аж тошно становилось. Микаса всегда задавалась одним огромным вопросом – о чем только думает этот человек? Разве ему нравится сидеть вот так перед телевизором днями напролет и хлебать пиво литрами? Разве он ни разу не думал о том, что его жизнь идет под косую? Разве хоть раз у него не появлялось мимолетное желание изменить все здесь и сейчас? Разве ему самому от себя не мерзко? Ей, например, очень мерзко наблюдать за тем, как он, бухой в стельку, омерзительно смердящий, валяется в луже собственных биологических жидкостей где-то дома, а иногда – на пути к дому. Раньше она предпринимала попытки дотащить его до дома, даже не боясь замарать руки. Она боялась, что он умрет от обморожения, как все те бездомные, о которых бесконечно рассказывала мама, когда Микаса норовила выйти без шапки в зимнюю стужу. Говорила, что они умирают медленно и безболезненно, но никогда больше не могут увидеть солнечный свет и всегда, безоговорочно попадают в ад. Почему в ад – девушка до сих пор не знала, да и не хотела, ведь и дураку было ясно, что это лишь банальный способ запугивания для маленьких детей. Что-то по типу бабайки или вроде того. Однако, детский мозг Микасы, захлебывающейся в слезах и соплях, с вымазанными в рвоте маленькими ручками тащащей отца домой, не осознавал в полной мере о том, что это было вранье. Она свято верила, что не затащи она отца домой, тот непременно попадет в ад.       Погрузившаяся в пучины размышлений, она и не заметила, как в попытках обогнуть препятствие в виде скрипучих половиц, наступила на самую громкую и та с визгом прогнулась. Сердце тут же ушло в пятки, а на голову словно вылили ведро ледяной воды. Отец, не переставая глотать пиво повернул голову в ее сторону, приподняв брови. Пару секунд он смотрел на нее неотрывно, а девушка боялась сделать хоть одно лишнее движение. Наконец он повернул голову назад к телевизору, но лишь для того, чтобы поставить пиво на журнальный столик и повернуться к Микасе, приросшей к полу, уже всем своим корпусом.       – Ну как дела в школе? – спросил он подчеркнуто громко, с издевкой. В его глазах не было ни капли интереса, они были пусты, как и всегда. Микаса от такого вопроса опешила, привыкшая, что отец сразу же переходит к радикальным действиям. Когда стало ясно, что с ответом лучше не тянуть, она наконец, продрав горло, с запинкой ответила:       – Все… нормально.       – Ты купила мне пива? – спросил отец нетерпеливо, прищурившись, словно это было единственное, что его интересовало. Хотя, почему словно? Это действительно было единственное, что его интересовало и более ничего.       – Ты не просил… – ответила Микаса, не припоминая не единой адекватной просьбы от отца. В это время в его глазах уже вспыхнула навязчивая злоба. – Да и мне нет восемнадцати…       – Что ты там мямлишь?       Микаса вздрогнула. Пытаясь вернуть себе самообладание, она хрустнула пальцами, заламывая их и терроризируя бедные суставы.       – Я несовершеннолетняя. Мне бы не продали, – тихо произнесла она, стараясь избегать прямого зрительного контакта с отцом, ведь знала, что в одном неверном взгляде отец лишь найдет повод для лишнего синяка.       – Не неси хуйни. Опять шлялась где-то небось. Вон, одета как шлюха, – он кивком указал на ее прикид, в котором, по мнению любого адекватного человека ничего шлюшьего не было – обычная рубашка с коротким рукавом и юбка на пару сантиметров выше колен. Микаса всем телом напряглась, внимательно наблюдая за действиями отца: тот хрустнул шеей и неспешно встал, возвышаясь над Микасой и всеми предметами в этой комнате. Чуть пошатнувшись, он взял со столика пачку недокуренных сигарет, достал одну и закурил, с наслаждением выдыхая дым и глядя куда-то в потолок. Так продолжалось минут пять и все это время он курил, а Микаса боялась сдвинуться с места. Наконец, сдвинувшись с места, отец неспешно и даже расслабленно подошел к ней, да вот только у девушки с каждым его шагом кровь леденела в жилах и сердце ударялось о ребра со скоростью света.       – Да чтобы у детишек вроде тебя не было ни одной возможности купить алкашку? Не смеши мои копыта, – начал он, сверля ее стеклянным взглядом. – Я обеспечиваю тебя, ращу, кормлю, ты живешь под моей крышей… И что в ответ? Пива даже купить не можешь, забиваешь огромный хуй на то, что я тебя по-хорошему прошу. Он замолк, внимательно глядя на Микасу. Та опустила взгляд и всеми силами сдерживала дрожь в конечностях, лишь бы не показать ему свой расползающийся по телу страх.       – Прости.       – Что? – переспросил он, щурясь и высокомерно держа голову поднятой.              – Я сказала, извини меня, – проговорила она сквозь зубы, борясь с душераздирающим желанием плюнуть тому в рожу.       Мужчина широченно улыбнулся, оголяя желтые зубы, меж которых виднелась щель в виде отсутствия парочки – ранее на месте выбитых зубов у него стояли золотые, но он умудрился выдрать их плоскогубцами, да еще и продать, посчитав, что они ему не так-то сильно и нужны. Он закинул тяжеленую ладонь Микасе на плече, словно ударив кувалдой по камню. Девушка пошатнулась, но сумела устоять на ногах.       – Сейчас я преподам тебе урок.       Уже в следующую секунду он со всей силы пнул ее ногой под коленями, отчего Микаса упала на пол, вскрикнув от испуга и боли от столкновения ног с твердой поверхностью. На миг ей показалось, что она даже услышала их хруст, но лишь на мгновение, ведь ее внимание привлекла новая волна боли. Девушка зашипела, а отец скривил губы в ухмылке, прокручивая сигарету вокруг своей оси и втыкая тлеющий уголек в бледную кожу на запястье девушки, словно в действительности хотел продырявить ее.       – Тупая блядь! – громко пророкотал отец, подхватив полупустую бутылку из-под пива. – Нет, эта гадина еще смеет что-то в ответ вякать.       Микаса схватилась второй рукой за обожженное запястье и стиснула зубы до скрежета. Отец разражался неприличной бранью и размахивал бутылкой пива. Иногда его остатки переливались через краешки и расплескивались по всему периметру. По телевизору комик рассказал очередную несмешную шутку и зал зашелся громким хохотом и аплодисментами. Микаса приподняла взгляд, дабы взглянуть на прерывающееся из-за старости телевизора изображение, но тут же увидела разбегающиеся яркие искры перед глазами, затем боль в боку, там, где находилось ребро.       Лишь бы не сломал, подумала она. Жизнь со сломанным ребром крайне болезненна, даже вздохи даются с трудом. Помнится, она сломала себе ребро, когда ей было около шести. Упала с дерева и услышала оглушительный хруст, а затем страшную боль. До сих пор для нее было загадкой, хрустнула ли ветка, вместе с которой она и свалилась или же ее ребра. Запомнила Микаса лишь то, что этот период был просто ужасным и по дому ей помогала передвигаться мама. Когда та хныкала от бесконечной боли, женщина успокаивающе перебирала ее волосы, не говоря ни слова.       Трудно было поверить, что сейчас та же самая женщина подкрутила тумблер на радио, дабы музыка играла громче и заглушала крики мужа, звук ударов и хрипы ее собственной дочери. Послышался звон стаканов и Микаса приподняла голову. Одним глазом она не видела, а вторым настолько расплывчато, что проще уж было ориентироваться на звук. Однако даже так она сумела разглядеть пустой проход на кухню и с горечью и обидой поджала губы, отдаленно слушая визги отца. Мужчина вновь пошатнулся, но, уже не удержавшись, пластом опал на скрипучий диван. Тот почти что с визгом прогнулся, и отец запыхтел и заворчал, пытаясь встать. Будучи пьяным, сделать это, понятное дело, было весьма проблематично.       – Стоять! – гаркнул он, когда Микаса, воспользовавшись его минутной слабостью, попробовала отползти на безопасное расстояние, настолько, насколько позволяли полученные только что травмы. В ее комнате было открыто окно, и она подумала, что вполне могла бы при желании вылезти туда, но сейчас уже было в любом случае поздно. Отец схватил ее за ворот рубашки и подтащил к себе ближе, словно она ничего не весила. Неудивительно, его телосложение было весьма устрашающим и если не брать во внимание выпирающее пивное пузо, то в целом он походил на шкаф. Удары у него были меткие и болезненные, но даже тут он не использовал свою силу в полной мере. То ли ленился, то ли выпитый алкоголь не позволял, а может, боялся ненароком убить.       Все тело невыносимо ныло, глаз пульсировал и болел. Ей казалось, что стоит ей вздохнуть, как все внутренности вылезут наружу. Замахнувшись, отец вновь ударил ее по ребрам. Микаса закричала.       – Молчать! – он ударил ее по щеке ребром ладони и зарычал от злобы. – Будешь орать – убью к чертям собачьим!       У Микасы вообще словно глаза отняло. Не видно было ничего, лишь какие-то очертания мебели вокруг и грозную фигуру возвышающегося над ней отца. В ушибленные легкие хлынул воздух, и девушка вдохнула настолько резко, что зашлась в свирепом кашле, почти что, выплевывая свои внутренности. Она обхватила себя обеими руками и завалилась, щекой ударяясь о пыльный, никем не протертый пол.       Под убитым жизнью диваном она разглядела очертания пыльного и красноватого предмета. Приглядевшись, насколько это было возможно, она разглядела в неопознанном предмете пластмассового дракона без одной лапы. Перед глазами тут же вспыхнуло мимолетное воспоминание о том, как впервые она увидела отца. Кажись, было ей тогда года четыре. Мужчина вернулся с заработков и, лишь оказавшись на пороге дома, добродушно улыбнулся и протянул девочке игрушку.       «Вот, на, ты же у нас… восточных кровей! А там, ну… драконов почитают! Вот и ты своего почитай», – сказал он тогда и потрепал Микасу по голове.       «Проходи ужинать, почитатель ты наш», – ответила мама, добродушно закатив глаза и взяв Микасу за руку.       Тогда он показался ей хорошим человеком и сейчас, глядя на то, как он в очередной раз замахивается, чтобы ударить ее, она не могла связать ни одной нити с тем мужчиной, который впервые появился на пороге их дома, поцеловал маму и подарил Микасе игрушку. Заставив себя согнать наваждение, она подняла усталые глаза на отца и вымученно взглянула исподлобья.       – Ну как? Понравилось? Сейчас будет еще, – отец гаденько улыбнулся, потер руки и обрушил на девушку очередной удар.       Так Микаса сбилась со счета. Один удар следовал за другим и зрение в глазу совершенно улетучилось. В какой-то момент она услышала настолько оглушительный крик, что попыталась закрыть уши обессиленными руками, однако, вскоре поняла, что кричит она сама. Еще пару мгновений и крик исчез, а из горла вырывались лишь жалобные хрипы. Сердце болело, легкие болели, дышать было невыносимо тяжело. Ее жутко тошнило, просто невыносимо и в какой-то момент ее все же вырвало, несмотря на то, что она ничего не ела. Ей казалось, что прошло от нескольких часов до пары суток, прежде чем отец наконец прекратил.       Он грубо отпихнул ногой распластавшуюся на полу дочь и уселся на кресло, припадая губами к узкому горлышку бутылки. Микаса больше ничего не видела, лишь резкие разноцветные всполохи порхали перед глазами, словно надоедливые бабочки. Девушка попыталась приподнять руку, дабы их согнать, а затем вымученно улыбнулась. Все внутренности словно разворотило, легкие болели, ребра болели. Болели глаза и лицо, слезы неумолимо стекали по щекам и тонули в облепивших лицо волосах.       Она пролежала так пару минут, а может, полчаса, мечтая о безболезненной смерти и об ангелах, встречающих ее перед вратами в рай. Она верила и надеялась, что смерть даст ей шанс попасть в рай, поговорить наконец с бабушкой, ведь та наверняка попала именно туда. Она того заслуживала, а Микаса… Микаса была не уверенна в том, заслуживала ли того она, а потому мечты прервались ее собственным прерывистым дыханием, возвратившим ее в реальность. Лишь когда стало совсем чуточку легче, она наконец сумела ползком, с аккуратными остановками, добраться до двери своей комнаты.       За окном дождь уже прекратился и ясное небо готовилось провожать уходящее солнце. Занавеску мирно колыхал спокойный ветер, словно баюкая. Микаса убрала дрожащей рукой волосы с лица и, приподнявшись на четвереньки, залезла на кровать.       Та жалобно скрипнула, а Микаса болезненно застонала, хватаясь руками за ребра. Голова гудела и болела, в висках стреляло. Каждое движение отдавалось невыносимой болью в разных частях тела. От аккуратных и осторожных движений кровать заходилась в неистовом скрипе и Микаса в визжащих звуках слышала глумливый смех. Ей казалось, что весь мир сейчас смеется над ней и ее неудачами, что она просто никчемный человек, который никогда не прекратит свои страдания. Она достала из тумбы треснувшее карманное зеркало и взглянула на свое лицо в отражении: глаз заплыл и покраснел, на левой скуле кровоподтек становился все явнее и явнее, а по губам и подбородку стекала кровь, веточками расходясь по подбородку. Преодолевая барьер в виде запекшейся крови по краям и в уголках губ, Микаса оскалилась, проверяя состояние зубов: те были словно выкрашены в алый цвет – отец разбил ей губу.       Аккерман вздохнула, вглядываясь в голубизну чистого неба и наблюдая за мирно плывущими по воздуху облаками. Слез больше не было, а боль отдавалась глухим стуком где-то глубоко внутри. Отец подлил масла в и без того не затихающее пламя ненависти у нее в душе. Сколько бы воды она на него не лила, сколько бы она не старалась засыпать его песком, оно все разгоралось и разгоралось, грозясь со временем сжечь все живое, что было у нее внутри, оставляя за собой лишь черную пустошь.       Она раскопала на дне тумбы обезболивающие таблетки и закинула в рот сразу две, на сухую, параллельно доставая из выемки между кроватью и стеной старый дневник. Открывала и листала страницы она аккуратно, стараясь не заляпать и без того желтоватую бумагу свежей кровью. Множество записей тут же замелькали перед глазами, а из потайного кармашка, сделанного из двух склеенных между собой страниц выпала бумажка с номером. Микаса взяла ее двумя пальцами и вгляделась в цифры. В самом низу, невероятно мелким шрифтом была выведена надпись: «Киеми Адзумабито» и девушка тут же вспомнила, кто эта женщина. Сестра бабушки, которую Аккерман видела лишь один раз в жизни – на бабушкиных же похоронах. Выглядела та женщина статно, находилась в сопровождении двух высоких мужчин в темных костюмах, а на бледной руке красовалась миниатюрная буква «А» в виде трех мечей, крест на крест пересекающих друг друга. У бабушки была точно такая же, но на все попытки Микасы выведать символику таинственного символа, бабушка отвечала теплой улыбкой и неизменной фразой: «Всему свое время.»       Один раз, незадолго до своей смерти, бабушка написала номер Госпожи Адзумабито на маленьком листочке и вложила в маленькие ладони Микасы, сказав при этом, чтобы девочка позвонила на этот номер тогда, когда ей нужна будет помощь, а бабушки не окажется рядом.              Что ж, прошло много времени и бабушки уже давным-давно не было рядом, но Микаса так никогда и не позвонила на номер Киеми Адзумабито, ведь несмотря на безоговорочное доверие к своей бабушке, девушка так и не сумела счесть разные ситуации, происходящие в ее жизни, достойными просьбы о помощи у этой загадочной женщины.       Крайняя запись была сделана в начале мая и это был тот самый огрызок стиха, который она связала на отшибе, под звездным небом. Проведя по ней подушечками пальцев, она все же оставила на странице багровые разводы, но эта деталь ускользнула ее так же быстро, как сонная мысль ускользает от находящегося на грани бодрствования и бессознательного сна человека.       Микаса взглянула на черный стержень ручки, покрутила ее меж пальцев и сжала до хруста, флегматично взглянув на появившуюся на пластмассе трещину. Тело изламывало от физической боли, а душу от ярости, которой необходим был достойный выход. Достойный выход ей Микаса обеспечить не могла, а потому приходилось действовать так, как она действовала всегда. Так, как она умела.              На потертой бумаге совсем скоро красовалась неровная надпись.       «Я ненавижу своего отца больше всего на этом свете...»       Поставив точку, она случайно порвала тетрадный лист и оставила маленькую, но глубокую дырочку, однако, не глядя на это, продолжила:       «…Я хочу его убить. Такие как он не заслуживают жизни.»       Более двадцати минут Микаса Аккерман подробно расписывала свои желания и фантазии касательно способов убийства своего отца, выбирая самые жестокие и мучительные, подстегиваемые непрерываемой болью в теле, которую не заглушали даже анальгетики. Даже так, изливая свою душу безмолвным листам бумаги, выписывая абсолютно все, что накопилось за долгое время, она не чувствовала, что пламя внутри потухает. Она лишь ощущала, что горит, сгорает дотла, плавясь в ненависти, купаясь в вязкой жиже из жгучей злобы. Она заполнила ее полностью, она не просто плескалась внутри, она лилась из Микасы, лилась беспрерывным потоком, она заполняла все пространство вокруг нее и девушке еле удавалось дышать и держаться на плаву.       Но чтобы не утонуть, нужно научится плавать и лишь поэтому Микаса все еще была жива.       Рука неистово дрожала, протестуя против дальнейшей нагрузки и активной писанины, но Микаса все писала и писала, яростно сжимая ручку до побеления костяшек, до их хруста. Неровные буквы, корявые строчки и размашистые запятые заполонили пять страниц и остановится девушке пришлось лишь когда на бумагу упали пару алых капелек.       Она удивленно возвела глаза к ободранной стене напротив кровати и коснулась пальцами ямочки под носом.       – Кровь, – вздрогнув от звука собственного голоса она вгляделась в багровые узоры на своих пальцах. Пришлось еще раз взглянуть в зеркало, дабы убедится, что кровь из носа действительно вытекала быстрыми струйками и это не игры ее воображения.       Заткнув ноздрю тряпкой, лежащей на столе, Микаса сидела на кровати, облокотившись о стену и обхватив свои колени, и глядела в потолок, высчитывая трещины и царапины. Раньше, когда родители устраивали скандалы намного чаще, нежели сейчас, она бы даже сказала, что сейчас им обоим было по большей степени плевать на существование друг друга, она частенько ложилась на кровать, закрывала уши ладонями и пересчитывала большие и маленькие трещинки в потолке. Забавно, с годами их всегда становилось все больше и больше. Гниль по углам расползалась, потолок трескался, а Микаса не удивилась бы, если бы в один день проснулась, лежа в завалах, ранее именуемых ее комнатой. В последний раз она занималась подобным несколько лет назад и, как ни странно, до сих пор помнила точное число – ровно сто двадцать две. Сейчас ей было интересно, увеличилось ли их количество за три или четыре года. Люди порой делают все, что угодно, лишь бы избежать своих же мыслей.       За стеной слышались отдаленные звуки радио, работающего телевизора и стука стакана о столешницу. Они не отвлекали, но порой заставляли слегка содрогнуться.       Счет пришлось остановить ровно на ста тридцати восьми, ведь за стеной сначала раздался скрип, а затем стремительно приближающиеся шаги, словно большая угроза, надвигающаяся с каждой секундой.       Микаса подскочила, игнорируя навязчивую боль в ребрах и головокружение, панически огляделась по сторонам. В глазах потемнело, но даже так она остервенело отшвырнула дневник к стене так, чтобы тот провалился в щель между стеной и кроватью и попал четко в выемку, поправила одеяло, закинула кровавую тряпку под кровать. Не глядя больше никуда и не задерживаясь ни на секунду, она как ошпаренная вылетела в окно, спрыгивая на порядком раскрошившийся бетон и ощущая резкую колющую боль в ногах. Девушка поморщилась и, пригнувшись, побежала прочь, обминая препятствие в виде перекошенного забора. Сильнейшая вспышка адреналина помогала делать невозможное возможным.       Вслед ей из открытого нараспашку окна ее же комнаты смотрела госпожа Аккерман, провожая ее пустым, ничего не выражающим взглядом. Когда девушка скрылась за ближайшим поворотом, женщина вздохнула, закрыла окно и остановила взгляд на багровых каплях крови на выцветших измочаленных простынях. По голой холодной стене проползло неведомое насекомое, активно шевелящее тонкими усиками. Госпожа Аккерман слегка склонила голову, перед тем как надавить на жука пальцем, вдавливая его в бетонное покрытие и оставляя там омерзительную смесь из маленьких внутренностей и вязкой крови желтого цвета.       Соскребая с пальца остатки насекомого ногтем, женщина остановилась посреди комнаты, цепляясь взглядом за каждую деталь, словно выискивала что-то, но, по всей видимости ничего из вещей не удостоило ее внимания, а потому она в два шага оказалась у приоткрытой двери.       Прежде чем выйти из комнаты, Госпожа Аккерман в последний раз окинула ее задумчивым взглядом и, остановив взгляд на мирно висящей на тонком карнизе занавеске, подошла к окну и вновь открыла его нараспашку. Тюль вновь начала телепатся туда-сюда от несильных порывов ветра и лишь после этого действа женщина окончательно покинула мрачную комнатушку.                                                                               ***       Микаса шла медленно, неторопливо, в противовес беспрерывному бегу, в котором она уносилась все дальше и дальше от дома. Теперь, когда адреналин выветрился из головы, а здравый смысл позволил взглянуть на вещи трезво, она поняла, что зря бежала почти километр с ушибленными ребрами и прочими травмами, зная, что отец вряд ли будет долго ее догонять. Паника заполонила ее разум так, что даже мыслить рационально она не сумела. Лишь бежала, бежала и бежала, боясь обернуться и увидеть догоняющего ее отца. Знакомые закоулки так и мелькали перед глазами, тонкий аромат сладкой ваты ударил в нос. Перед глазами тут же появилась бабушка, крепко держащая ее за руку. Ее теплая улыбка тут же откликнулась тянущей болью на донышке сердца и Микаса поспешила согнать наваждение. Каждый раз, стоило ей пройти именно в этом районе, как душу обуревала одновременно жуткая тоска и ностальгия по былым временам.       Кажись, все районы в Штутгарте росли и развивались, совершенствовались и модифицировались, в погоне за идеалами, за модой и красотой, а эта старенькая улочка навсегда останется такой же, как и в далеком детстве, где микасина бабушка еще полна сил и энергии, а маленькая Микаса крепко хватается за ее руку, считая, что у них в запасе есть все время мира.       С трудом согнав воспоминание, Микаса сосредоточилась на настоящем. Свернув за поворот, она очутилась уже на совершенно иной улице – Абшаттер Штрасе. Она бывала здесь довольно редко, а потому сориентироваться сразу оказалось нелегкой задачей, но быстро завидев свою цель – небольшой магазинчик с дешевой косметикой, Микаса тотчас же направилась туда.       Аккерман старалась беречь тональник, прекрасно понимая, что деньги не бесконечны, тем более, у нее. Заработать получалось лишь, помогая соседям постричь газон или помыть машину, а еще – составляя за одноклассников эссе. Каждый пятый ученик ее школы не жалел денег и спокойно покупал свой отдых, пока Микаса сосредоточенно расписывала эссе, внимательно разглядывая лежащую под рукой «зарплату».       Чтобы замазать разноцветное месиво на лице, слой тональника требовался жирный и приходилось щедро замазывать бледную кожу, не жалея ни капли содержимого. Уже представив себе, во что завтра превратится ее лицо, Микаса понимала, что школу вероятнее всего прогуляет, но щеголять в таком виде по городу и привлекать лишнее внимание абсолютно не хотелось. Колокольчик над дверью громко звякнул, оповещая продавца о новом клиенте. Дождавшись, пока дверь за ней захлопнется, Аккерман направилась прогуляться вдоль полок с нужной косметикой. Девушка за прилавком взглянула на нее исподлобья, громко чавкая жевательной резинкой, утратившей вкус еще, вероятно, четыре клиента назад. Она проводила Микасу ярко накрашенными глазами и, быстро утратив интерес, вновь вернулась к чтению еженедельного журнала о новинках этого сезона.       Сьюзен, так ее звали, работала здесь не первый год и Микасу знала не первый год, однако, даже это не помешало ей ни разу не поинтересоваться у девушки, что это за палитра из синих, красных, розовых и зеленых цветов расцветает у нее на лице каждый раз, когда она приходит в магазин. Железное равнодушие продавщицы одновременно и злило, и радовало Аккерман. С одной стороны, ей в действительности не стоило заводить с этой незнакомкой разговор. Даже если бы она и поинтересовалась, Микаса бы все равно выдумала изысканную ложь, что дивным образом объяснила бы каждый синяк и ссадину. Однако, даже так глубоко внутри кололось чувство жгучей несправедливости и беспомощности. Черствость людей порой поражала девушку, но увы, ничего сделать с этим она не могла, ведь если бы могла, то отец уже давным-давно прекратил бы ее избивать, а мать вновь начала бы интересоваться ее жизнью.              Наконец обнаружив среди прочего товара нужный тональный крем, Микаса внимательно всмотрелась в ценник, а затем направилась на кассу. По пути она захватила спиртовые салфетки и мазь. Сьюзен лениво поднялась с кресла, потягивая затекшие от сидения в одной позе конечности. Даром мастерски скрывать свои эмоции она не обладала, а потому стоило ей взглянуть на скудный список микасиных покупок, на ее лице тотчас же отразилось легкое недовольство. На лице девушки взгляд она уже не задерживала. Продолжая громко жевать жвачку, Сьюзен стала неторопливо пробивать товар.       – Наличка, карта? – приветствием девушку Сьюзен решила не награждать, а потому сразу перешла к главному. Раздраженно постучав ноготками по прилавку, она подождала, пока Микаса достанет кошелек.       – Наличка, – ответила Микаса, высчитывая купюры и монеты. – Сколько?       – Десять евро.       Пока Сьюзен искала сдачу, Микаса перевела свой взгляд за прозрачную витрину. На постепенно опускающуюся во мглу улицу повываливались парочки и теперь Абшаттер Штрасе казалась намного более оживленной, чем днем или утром. Дождливая прохлада испарилась и на замену ей на Штутгарт вновь опустилось тепло, а дождя словно и не было, лишь единичные лужи напоминали о его недавнем прошествии. Забавные дети напялили свои резиновые сапоги и принялись разбрызгивать воду из луж по сторонам. Как ни странно, еще ни один человек не сделал им ни одного замечания. Люди либо флегматично следовали по своим делам, либо легко улыбались. Такой расклад дел грел душу, хоть и неясно было почему.       Едва Микаса успела обратить внимание на знакомый голос где-то снаружи, Сьюзен уже вовсю щелкала пальцами перед ее лицом.       – Девушка, вы оглохли? Говорю, чек давать? – не очень-то вежливо прикрикнула разозленная девушка. Микаса хлопнула глазами пару раз и уставилась на сдачу в разноцветной тарелочке. Отвечать желание резко пропало, а потому Аккерман лишь вяло качнула головой, забрала сдачу с покупками и направилась прочь. Перед тем как выйти, она практически спиной ощутила то, как продавщица закатила глаза.       На улице, как и ожидалось было тепло, но не настолько, чтобы это доставляло ощутимые неудобства. Прохладный ветерок спасал, трепал волосы и щекотал кожу, пробуждая приятные мурашки. Микаса зажмурилась от боли в ребрах при очередном резком движении, но это не помешало ей вдохнуть приятный аромат кофе, запеченной еды и вслушаться в какофонию из шелеста деревьев, игры инструментов уличных музыкантов и громких голосов людей. От такой картины ей хотелось писать стихи, сидя вон в том кафе, на плетеном стуле и попивая ароматный кофе. Стих о прекрасных душах, что летят в бездну, но внезапно вырываются и получают шанс на свободу. Что же может помешать им?       – Надо же, судьба раз за разом сводит нас вместе, – послышалось за спиной. Микаса застыла на месте, а затем рывком обернулась. Резкое движение тут же отозвалось болью в ребрах, но даже боль ее удивлению удалось затмить. На пороге ларька с фастфудом стоял Эрен Йегер, засунув руки в карманы брюк и засучив рукава до самых локтей. На его лице не было ярко выраженного недовольства, но и счастьем оно не блистало. Скорее, было нейтральным.       Аккерман подавила жгучее желание дать деру и приросла к земле, наблюдая за тем, как Йегер направляется прямиком к ней.       – Что ты… что ты тут делаешь? – как можно более невозмутимо спросила она. На фоне послышалось гавканье, но девушка не придала этому особого значения. Около них волной прокатилась толпа веселых подростков, что нацепили на голову Эрена венок. Тот раздраженно зыркнул на них и, ни капли не стесняясь, отшвырнул венок в близь стоящую мусорку. На вопрос он ответить так и не успел. Сзади на него налетела громадная овчарка и, чуть ли не сбив с ног, резво обнюхала Микасу. Шершавый язык телепался у подбородка, пес был красивым и довольно добрым на вид.       – Твою мать! Арлерт, следи, блядь, за своей псиной! – закатив глаза на смех своего друга за спиной, Эрен попытался безуспешно смахнуть темную шерсть с рукава рубашки. Вскоре за спиной у него вырос и блондин, держа в одной руке две упаковки картошки фри, а в другой – колу. Завидев Микасу, он широко улыбнулся.       – Микаса, верно? Я Армин, друг Эрена. Он многое о тебе рассказывал, – игнорируя испепеляющий взгляд Йегера, Арлерт, казалось, улыбнулся еще шире и, всучив приятелю обе картошки фри, протянул девушке свободную руку. Та неуверенно пожала ее в ответ, недоуменно покосившись на Эрена. Тот мигом сделал вид, что не при делах.       – Много рассказывал, значит?       – Олимпиаду вместе пишем, забыла? Нужно было обсудить твои сильные стороны, чтобы в конечном итоге разнести все в пух и прах. Стратегия любого уважающего себя гения, – выдал Эрен, самодовольно сложив руки на груди.       – Так зачем ты тогда мне ее вывалил? – поинтересовалась Микаса, стараясь не обращать внимания на внимательный, изучающий взгляд огромных небесных глаз. Эрен махнул рукой и принялся уплетать картошку фри за обе щеки. Собака смирно сидела около его ног и, вытащив язык, наблюдала за прохожими. Аккерман с опозданием вспомнила про свой опухший глаз лишь тогда, когда заинтересованно на нее смотрели уже обе пары глаз.       –А…у тебя все в порядке? – спросил Эрен, нахмурив брови. Армин молчал и не хмурился, но в его глазах явно читался тот же самый вопрос.       – Я в порядке, – отрезала девушка и, обхватив покупки поудобнее, отступила на шаг назад. Чего-чего, а такого внимания она хотела к себе в самую последнюю очередь. Лучше бы ее разбитое лицо и дальше лицезрела лишь Сьюзен за прилавком. Во имя избежание еще большего внимания к деталям, Аккерман намеренно смахнула на лицо угольную прядь волос и отступила еще на шаг. – Мне пора.       Собака недоуменно склонила голову набок, а Эрен, кажись, нахмурился еще пуще прежнего. Не дав юношам опомнится, Микаса бросилась на утек, сверкая пятками. Через минуту ее уже и след простыл.       – И… что это было…? – выдохнул Эрен. Армин промолчал, продолжая сверлить взглядом поворот, в котором только что скрылась Аккерман, словно все еще мог видеть ее фантомный силуэт. – Глаз как после удара. Избили что ли?       – Понятия не имею, – ответил Армин, пожав плечами. – У нее еще и кровоподтек на другой скуле. Походу, долбанули знатно, и не один раз. Если бы один, то кровоподтек на той же скуле остался.       – Твою мать, – вновь выдохнул Эрен. – Может ее догнать стоит?       Игнорируя опешившее выражение лица Йегера, Армин потрепал собаку за ухом и ответил:       – Это подождет, нас Конни ждет, забыл?       Неуверенный кивок не помог Йегеру полностью вернуться в настоящий мир, а потому Армин дал ему легкий подзатыльник.       – Ай, да помню я! Да… нужно идти, уже восьмой час, – он постучал ногтем по стеклу наручных часов. – Если Спрингер и сам не опоздал, то мы задерживаемся на пятнадцать минут.       Вероятно, сбегать из-под так называемого домашнего ареста отца и забивать огромный болт на его запрет общения с Армином было изначально плохой затеей. Эрен чувствовал это всем своим нутром, боясь того, что будет ожидать его дома. Фрау Тотлер отпустила его пораньше за старания на уроке, и он тотчас же направился к Конни, план которого должен осуществится уже сегодня. Конни был знаком с Армином еще до того, как Эрен вместе с отцом переехали в Штутгарт. Как рассказывал Арлерт, они вместе ходили на биологический кружок и если Армин продолжал ходить туда и по сей день, только уже куда реже из-за нагрузки на подработках и учебе, то Конни прекратил давно, объясняя это тем, что биологическая шняга ему неинтересна. Только размножение людей.       Конни – забавный малый, рассказывал Эрену Арлерт. Он говорил о нем как о шебутном мальчугане, который был без ума от идиотских приколов и пирсинга, рисования забавных граффити на ограждении школы и невероятно ценящем свою семью. Робби – младший братишка Конни. Тихий и спокойный мальчик, не желающий влезать в кулачные конфликты. По словам Спрингера, он подвергался регулярному буллингу от компашки ребят постарше – как раз их с Армином возраста. Спрингер узнал об этом, когда нашел Робби грязным и избитым около школьного туалета, а содержимое его рюкзака было благополучно запихнуто в грязный толчок. В тот день Эрен впервые увидел Конни настолько разъяренным. Ни толики игривого огонька или смешинок в глазах, лишь полностью обуявший его гнев. Он рассказывал обо всех деталях, гневно сжимая кулаки, его глаза горели адским пламенем, когда он поголовно назвал имена всех ребят, издевающихся над Робби.       Армин и Эрен согласились ему помочь. Армин – по старой дружбе, а Эрен – потому что согласился Армин. Сегодня Конни назначил компании издевающихся над Робби ребят встречу, скажем так, втихую перетереть. Наивные придурки явно полагали, что Спрингер припрется один, а потому готовились накинутся на него целой оравой. Конни оказался умнее, чем они могли предположить и обратился за помощью к товарищам.       Главарь банды – Кристиан Моро был французом. Его семья переехала в Германию задолго до его рождения. Он был высоким и смуглым пареньком с длинной шевелюрой. Не слишком красив на лицо, но внешне он выглядел явно лучше, чем внутренне – над людьми, слабее него он издевался нещадно. Свою компанию пафосно называл волки, мол, такие же беспощадные.       Место Спрингер выбрал странное, но по-своему атмосферное, нагоняющее жути: заброшенное здание какого-то завода или что-то на подобие. Выбитые стекла, облезлые стены и отсутствие какого-либо света в окнах свидетельствовали о том, что здесь уже давным-давно никто не бывал. Эрен невольно загляделся на это завораживающее зрелище. Предстоящая драка подогревала кровь в жилах, и она почти что кипела и бурлила. Армин причалил к старому ограждению, испещренному граффити и нецензурными надписями сплошь и поперек. Конни уже стоял на месте, тяжелым взглядом буравя в дыру в уцелевшем окне первого этажа. Пока Арлерт пристегивал велосипед к не пойми откуда взявшемуся штырю, Эрен подошел к Конни и помахал ладонью у него перед лицом.       – Ало, при-и-ием, Земля вызывает Спрингера. Мы тут, между прочим, приехали давать пиздюлей этим додикам. Давай, выныривай из своих мрачных мыслей. Вместо самобичевания, направь их в верное русло, – Эрен хлопнул его по спине и тот окончательно отмер, уставившись на него стеклянными глазами.       – Привет ребят, – довольно сухо сказал Конни и направился к Армину. Гэйла, так звали овчарку Армина, весело завиляла хвостом и лизнула Спрингеру ладонь. Тот еле улыбнулся и обтер липкие пальцы об штанину. – Мы готовы?       – А то. Не сведем в могилу мы, так сведет Гэйла, – Армин улыбнулся и кивком указал на пса. – Давай, выше нос. Эрен еле уломал меня на эту жесть, но я все еще могу передумать. Они успеют триста раз пожалеть, что вообще полезли к Робби.       Конни задумчиво вслушивался в его слова, пока Эрен неторопливо курил чуть поодаль. Серые клубки дыма затмевали облака и уходили вслед за садящимся солнцем за горизонт. Темнота – лучший друг в потасовках и Эрен вновь чувствовал прошибающий его с ног до головы азарт.       – Смотри, этот уже аж подскакивает от счастья, – махнув рукой в сторону Йегера, Армин хохотнул. – Радуется, что сможет наконец набить кому-то морду.       Несмотря на вполне довольный вид, улыбка Армина так и не дошла до его глаз, а во взгляде так и сквозило неодобрение. Арлерт никогда не поощрял насилия, всегда твердил, что любой конфликт можно спокойно решить словами, а Эрен спорил с ним, твердо отстаивая свою точку зрения. В конце концов Армин и сам убедился в том, что более действенный способ решить конфликт – приложить к этому физическую силу.       Вовремя эреновских мордобоев он всегда был рядом, но участия никогда не принимал. Драться он не умел, а способы Эрена вырезать из человека правду либо же поджечь его достоинство он считал чудовищными, но предпринимать попытки остановить того давным-давно прекратил, смирившись с жестокостью. Эрен никогда не причинял вред просто так, никогда не потешался над другими и не делал плохие вещи исходя из собственного удовольствия. У него были свои своеобразные потребности и склонности к садизму, но юноша был благоразумен. Он прибегал к насилию лишь для того, чтобы восстановить пошатнувшуюся справедливость.       Когда сигарета дотлела до фильтра, Йегер щелчком бросил ее на тротуар и затоптал. Он перевел задумчивый взгляд с Конни на Армина и ответил:       – Нет. Я рад, что смогу набить морду именно Кристиану и его шайке. Я уже видел однажды, как он издевается над малышней, но возможности помочь тому мальчику или наказать эту мразь не подвернулось, – заметив первую звезду, блеснувшую на тусклом небе, Эрен надолго задумался. Интересно, могла ли его мама смотреть на него оттуда, сверху? Хоть бы нет, увиденное точно не привело бы ее в восторг и будь она тут, точно дала бы Эрену несколько знатных подзатыльников. Наконец, он продолжил:       – Его отец избивает. У них многодетная семейка, а родители старого закала. Для них главный и самый действенный метод воспитания детей – это лупасить их всем, чем только можно. Вот и вырастили морального урода. Лучше бы он на них обозлился, чем над маленькими детьми издевался.       – А ты откуда это знаешь? – удивился Армин, но взбушевавшийся Конни тут же пресек его попытки как-либо выведать эту информацию.       – Вот ведь тупорылая блядь! – заорал Конни, переломав ветку в руках по полам. – Мразь-мразь-мразь! Ещё раз он, блядь, притронется к Робби, я клянусь, я его катком перееду. Выблядок недобитый. Ребята, пожалуйста, сделайте все как можно жестче.       Вместо ответа, Эрен молча поднял край рубашки. На ремешке брюк красовался складной нож с выгравированным на нем черепом. Эрен не собирался никого убивать, о, нет. Он лишь хотел преподать ребятам небольшой, но запоминающийся жизненный урок. Конни заметно передернуло от смешанных чувств, а Армин нахмурился.       – И что? Убьешь его? Думаешь, и от этого отец откупит или как?       – Спокойно Армин, – вскинув руки, ответил Эрен. – Ножом не только убивают. Это отличное средство, чтобы пресечь любые попытки повторить издевательства.       – Что-то мне слабо верится, что ты удержишься, – недоверчиво заявил Армин, сложив руки на груди. Он смотрел на Йегера неотрывно и долго, словно старался узнать все ответы на вопросы заведомо, не спрашивая.       Эрен раздосадовано покачал головой и подошел ближе к ребятам.       – Участия ты, безусловно, не берешь, но сумеешь остановить меня в случае чего. Я тебе доверяю, – подумав секунду, он кивнул в сторону Гэйлы. – На худой конец натрави на меня собаку.       Слова не произвели на Армина никакого впечатления и несмотря на то, что даже тучный Конни прыснул от последней фразы, вид Арлерта оставался непроницаемым.       – Искренне надеюсь, что это не понадобится.       Минут двадцать они ждали волков. Эрен успел скурить две сигареты, Конни ходил неподалеку, пинал камни, ломал ветки и все что-то бормотал себе под нос, пока Армин пялился в пустоту и почесывал собаку за ухом. Наконец, где-то вдали послышались громкие смешки и редкие вопли, и ребята поняли – шайка уже здесь. По ощущениям, человек там было не меньше пятнадцати, но как только компашка вышла из-за поворота, Эрен насчитал лишь шестеро парней, трое из которых были более-менее атлетического телосложения. Кристиан, шествующий посередине, заметно нахмурился, увидев вместо одинокого Спрингера еще двое юношей и вдобавок к ним, смирно сидящего около Армина пса. Всмотревшись в лицо Йегера, он растянул губы в широченной улыбке, но Эрен успел заметить то, как он тяжело сглотнул перед этим.       – Что, зассал сам идти? – спросил он насмешливо, обращаясь явно не к нему, а к Конни и прыснул. Волки тут же подхватили веселье и разразилась громким, неестественным смехом.              – Как и ты, – ответил Конни, стараясь держаться невозмутимым и не вгрызться французу в глотку. – Без своих псов нихуя не можешь, да? Даже детей избиваешь только когда они рядом. Не стремно?       – Стремно иметь пятьдесят дыр в теле, – выплюнул один из друзей Кристиана. Он был низкорослый, в узких солнцезащитных очках и с полностью бритой головой.       – Ну, по крайней мере лучше иметь дыры в теле, чем в мозгу, – парировал стоящий дальше ото всех Армин. Собаку он крепко держал за поводок.       – Ой, нюня, собачку на прогулку взял? Лучше засунь язык в жопу. Мамочка с папочкой не научили, что хамить старшим – нехорошо? А, ой, я забыл… Они же ум…       – Ну что же ты, Кристиан? Неужто в действительности приперлись сюда через весь город для обмена любезностями? – спросил Эрен с самым каменным лицом, которое только можно состроить. Он затылком чуял, как у Арлерта из ушей пар от злости пошел, а потому поспешил перейти к вкусному и не тянуть кота за яйца.       – Йегер, какие люди… – ответил Кристиан с надменной улыбочкой. – Наш излюбленный борец за справедливость. Слыхал я о тебе. Говорят, дерешься хорошо, но я в это не верю, предпочитаю убеждаться лично.       – А вот я слыхал, что тебя папочка по попке бьет, – ответил Эрен, приложив палец к губам и наблюдая за тем, как хищный оскал сползает с лица Кристиана. Жаль, в потемках невозможно было полностью лицезреть его идиотское выражение лица, но Эрен довольствовался даже тем, что имел. – Неудивительно, что ты таким обмудком вырос. Давай посмотрим, чего ты стоишь.       Ноздри Кристиана гневно раздулись, а глаза зажглись адской температуры злобой. Он сжал кулаки, скинул кожаную куртку и один из его прихвостней тут же подхватил ее, закинув себе на плече. Пока Андре разминал предплечья и буравил Эрена тяжелым взглядом, второй уже успел заскучать.       – Долго еще? С вами вообще будет весело? – спросил он, позволив своим губам растянуться в лукавой улыбке.       – Весело было твоей мамаше, когда я вчера ебал ее! – выкрикнул один из волков, брюзжа слюной, но тут же заглох, по всей видимости, заметив перемену в выражении лица Эрена. Улыбка с лица юноши оказалась стерта, как только нелестные слова о его матери вырвались из черного рта гнусавого ублюдка. Эрен немедленно перевел горящий яростью и презрением взгляд на пацана.       – Что ты, блядь, вякнул?       Мальчишка заржал и остался стоять на месте, словно пригвожденный к земле. Кристиан тут же остыл, словно это не его эго задели две минуты назад и теперь с интересом наблюдал за перепалкой. Все остальные тоже умолкли.       – Я говорю, – начал парень, но Эрен не дал ему закончить, за секунду вырос около его лица и зарядил в нос со всей дури, не жалея силы. Юноша отшатнулся на добрые два метра и с громким, полным боли воплем повалился на землю. Из разбитого носа тут же ручьем хлынула кровь, и он схватился за него, словно старадся защитить от повторного удара. Не теряя времени, Эрен вновь подлетел к нему и не дав опомниться, долбанул по ребрам, выбивая из того весь воздух.       Парень схватился за ушибленные ребра и скорчился на земле в позе эмбриона, жадно пытаясь глотнуть хоть толику воздуха. Вопить он перестал, лишь рвано кряхтел и задыхался. Эрен пробежался взглядом по оторопелым лицам всех вокруг. Как только произошедшее дошло до Кристиана, он дернулся и заорал:       – Какая же ты мразь, Йегер! Давайте, блядь, сломаем ему лицо нахуй! – все тотчас же опомнились и как по команде ринулись к Йегеру. Тот приготовился принимать бой, а Конни за их спинами в стороне тоже решил не оставаться.       Эрен умело дрался, вполне умело, но шестеро человек на одного – это довольно сложно, а потому от помощи бы он не отказался. Конни дрался гораздо хуже, да и в шустрости не сильно преуспевал. Постоянно ловя удары, он быстро выдыхался, но продолжал бороться. Эрену же за все это время задели лишь ухо, от остальных он умело уворачивался.       Стефан, так звали высокого патлатого пацана в футболке с Нирваной, налетел на Эрена и попытался ударить его в челюсть. Неповоротливость была его главной слабостью, а попытка нанести удар Эрену – фатальной ошибкой, а потому Эрен быстро заблокировал и его удар, в отместку хорошенечко треснув в зубы.       Мордобой длился минуты четыре, все это время Эрен с Конни успешно боролись против шестерых мудаков, а Армин слегка напряженно наблюдал за всем этим зрелищем, крепко вцепившись в ошейник Гэйлы. Один человек валялся где-то под забором, отправленный в нокаут, второй еле стоял, облокотившись о толстое дерево. Все они неизбежно истекали кровью, пока Эрен получил лишь один несильный удар по щеке. Конни ударили раз восемь за все время и один больной удар локтем пришелся прямо в глаз. Эрен, мысленно ему посочувствовав, продолжал бить по морде всех, кто к нему лез.       Еле отбившись от очередного мудака, Спрингер перевел взгляд на Эрена, что было, пожалуй, грубейшей ошибкой, ведь уже в следующую секунду его долбанули по голове, вырубив одним ударом. Он безжизненно упал на асфальт и Армин почти сорвался с места, но, поймав неодобрительный взгляд Эрена, все же остался на месте.       Теперь все четыре человека сфокусировались на Йегере и блокировать удары целых восьми рук было поистине сложной задачей. Его все же сумели загнать в угол и Кристиан, с залитым кровью лицом пригвоздил его к земле.       – Живучая блядина, – выплюнул он Эрену в лицо. Тот попробовал пошевелится, но руки были сдавлены в железной хватке Кристиана, а Стефан уже придавил его ноги к земле, усевшись на них сверху. – Ты, блядь, пожалеешь, что вообще на свет родился, – сказал он, оголив окровавленные зубы. Кровь, вперемешку со слюной тут же капнула на лицо Эрена и на его лице тут же отразилась злоба, что абсолютно не вязалась с появившейся на губах усмешкой.       – И что же ты сделаешь? – с издевкой спросил Йегер.       – А вот это, – с этими словами Кристиан щелчком открыл складной нож и огладив его острие, хотел было полоснуть Эрена по щеке, но сделать что-либо не успел. Сзади послышалось громкое рычание и где-то слева раздался утробный вопль. Хватка на руках Йегера мгновенно ослабла, а Стефан и вовсе куда-то испарился. Юноша, не теряя ни секунды вырвал запястья и, достав уже собственный складной нож, хорошенько полоснул им по груди Кристиана, оставив глубокий порез. Тот зашипел и отполз назад, смяв футболку именно в том месте, где Эрен его порезал.       Йегер подорвался и тут же глянул в сторону, где один из пацанов продолжал утробно орать. Увидев, как Гэйла вцепилась в бедро одного из нападающих и вертела головой туда-сюда, разрывая кожу и прокусывая ее до мышц, Эрен коротко улыбнулся стоящему недалеко Армину. Тот не выглядел ни капли счастливым и все его внимание было сосредоточенно на том, как его питомец раздирал человека на куски. Сама Гэйла из дружелюбного песика, любящего ласку и игры превратилась в кровожадного зверя, а ее глаза в свете фонарей горели красным цветом. Один человек предпринимал безуспешные попытки оторвать собаку от вопящего товарища, но вскоре она и сама отстранилась – с куском кожи в зубах. Вместо кожи на ноге пацана зияло кровавое месиво, Гэйла прогрызла кожу чуть ли не до кости. От бесконечного вопля хотелось поскорее заткнуть уши и вскоре к нему добавился второй – тогда, когда Гэйла цапнула второго мудака за руку, практически сразу прокусывая до кости.       Не выдержав всего этого, оставшийся член шайки незаметно поднялся и бросился наутек, но Армин, вовремя это заметив, дал Гэйле сигнал следовать за ним. Собака отскочила от своей жертвы и на всех парах бросилась за беглецом. Понимая, что ему больше никто и ничто не мешает, Эрен со спокойной душой подошёл к Кристиану, сидящему на тротуаре без футболки и осматривающего свою рану.       – Всего лишь царапина, – сказал он, перед тем как упасть на него сверху и придавить к земле, точно также, как и минуту назад сделал сам Кристиан. Запястья пришлось пригвоздить к асфальту ногами, ведь руки Эрена были заняты складным ножом. Он открыл его и выгравированный на рукояти черепок опасно блеснул в свете уличного фонаря. – Сейчас будет лучше.       Йегер быстро нашел голый участок кожи на его груди и приставил к нему нож. Совсем невесомо провел лезвием, почти неощутимо. Алая кровь лишь слегка проступила на бледной коже, но Кристиан все равно зашипел.       – Как ты там говорил ему? – спросил Эрен, призадумавшись. – «Чмошник, не заслуживающий жизни»? Ай нет, «облезлый чмошник, незаслуживающий жизни», угу?       Кристиан оскалился и плюнул Эрену прямо в лицо. Тот замер. Несколько секунд попялившись в пустоту, он медленно вытер плевок с лица и внимательно взглянул на липкие от слюны пальцы, словно произошедшее было для него чем-то совершенно немыслимым. Затем перевел взгляд на лицо Кристиана и скривился. Зажав нож поудобнее, он приложил его к собственному запястью и провел лезвием по коже, оставив ощутимый порез. Кровь тут же струйкой стекла вниз по ладони и Эрен приложил губы к руке, жадно втягивая в себя алую жидкость и ощущая металлический привкус на языке. Причмокнув, он стиснул подбородок Кристиана в руках и надавил ему на щеки, вынуждая раскрыть рот. Он улыбнулся, харкнул, и, захлопнув чужую челюсть, зажал ему рот рукой, не давая выплюнуть. Кристиан закряхтел, в его глазах полопались капилляры и яблоки грозились вот-вот вылететь из орбит. Ярость сменилась на жуткое отвращение, Кристиан неистово заколотил ногами по земле пытаясь выбраться.       – Закройся, – прошипел Эрен. – Это тебе за всех, над кем ты когда-либо издевался. Это тебе за то, что регулярно избивал Робби. Сначала среда и пятница, я знаю, а затем и четверг, и вторник, а потом и вся неделя. Он боялся ходить в школу, он калечил себя и пытался закрыться в холодильнике, чтобы заболеть и не идти в школу, – жестокость по отношению к ребенку была немыслимой. Робби страдал не из-за чего, он медленно увядал, а все из-за обмудков, которые решили, что они нечто большее, чем просто кучка отбросов. Вины за то, чем он сейчас занимался, Эрен не испытывал. Ни капли.       Он приблизился к уху Кистиана и щелчком открыл нож, ощутив, как парень вздрогнул под ним.       – Страдай, – прошептал он, прежде чем загнать кончик ножа под кожу на его груди и стесать ее, оголяя плоть. Выждав, пока кровь проступит, он надавил большим пальцем на мясо и Кристиан завопил так сильно и неистово, что вздрогнули даже покусанные собакой волки. Эрен продолжил испещрять царапинами смуглую кожу. – Ну же, страдай, мерзкий скот, вспомни, как ты макал его головой в школьный унитаз, вспомни это.       Вопли и крики разносились по всей улице и отскакивали от стен. Повезло, что находились они фактически в глуши, ведь иначе вызов полиции был бы неизбежен. Конни постепенно приходил в себя, но продолжал бесчувственно лежать на земле, лишь изредка поворачивая голову на другой бок. Приложили его по голове знатно, и неудивительно, что сразу осознать где он находится было невыносимо сложно. Армин все также стоял в сторонке, напряженно хрустя костяшками и внимательно выглядывая скрывшуюся из виду Гэйлу, в любую секунду готовый и сам бросится за ней. На Эрена, сидящего на Кристиане он глянул лишь пару раз, и то вскользь. Йегер был этому только рад. Как не крути, а терпеть его прожигающий взгляд всю дорогу домой не хотелось.       Кристиан визжал, словно резанная свинья, брыкался и рыдал. Он обслюнявил Эрену всю руку, в попытках выхаркнуть все чужие биологические жидкости, но у него не вышло. Тогда он стал захлебываться собственными слезами и соплями. Эрен откинулся слегка назад, чтобы узреть это жалкое зрелище.       – Как же ты жалок, – решив немедленно озвучить свои мысли, презренно сказал Йегер. – Сфотографировать бы тебя, да разослать всей школе, да вот только камеры у меня под рукой нет. К сожалению.       Юноша не ответил, он лишь лежал на земле и плакал, пока Эрен водил ножом по его коже. Вдоволь испещрив грудь разной глубины порезами, разодранными с помощью ногтей ранками и стесанными участками голой кожи, юноша схватил того за предплечье и сжал его почти что до хруста.       Почувствовав это, Кристиан завизжал еще сильнее.       – Вены резать конечно не буду, но шрамики останутся, – сообщил ему Эрен и вдавил лезвие в тонкую кожу на запястье. Кристиан зашипел и дернулся, но Йегер зарядил ему по лицу. – Завались. Будешь верещать – лицо разукрашу.       Постепенно на коже стали вырисовываться царапинки и были это отнюдь не хаотичные порезы. Это были буквы и уже через пять минут неистовых криков, скулежа и плача, на руке виднелась кровоточащая надпись, гласящая: «Sklave».       Эрен прекратил какие-либо действия. Он сложил нож, прикрепил его к ремню и уселся сверху поудобнее, глядя на Кристиана и ожидая, пока он прекратит орать, брыкаться и ныть. За все то время, пока он успокаивался, понимая, что больше никто его не пытает, Гэйла уже успела вернутся, таща что-то в зубах. Когда Армин подозвал ее к себе и собирался прикоснуться, она разжала челюсть и изо рта у нее выпал выдранный кусок человеческой кожи. Эрен почти слышал, как тяжело Арлерт сглотнул ком в горле. Еле сумев оторвать взгляд от куска плоти, лежащего на земле, он погладил виляющую хвостом собаку за ухом. Морда ее была полностью заляпана в крови, как и клыки. Армину стоило больших усилий и самому не замарать руки.       Кристиан выдохся. Он прекратил брыкаться, кричать и теперь лишь шмыгал и дрожал, прерывисто и хрипло дыша. Понимая, что тело под ним совершенно ослабло, Эрен нагнулся над ним, чтобы дать последнее предупреждение:       – Еще раз ты, блядь, тронешь Робби и любого ребенка в этой школе, – он кивнул головой влево, словно школа располагалась буквально за углом. – Я не побоюсь содрать кожу с твоего лица.       Кристиан всхлипнул и зажмурил глаза, а Эрен, довольный и этой реакцией, неторопливо встал. Армин тут же перевел на него разбитый взгляд, но ничего не сказал. Чувак с прокушенной рукой уже тащил под руку все еще скулящего от боли мудака с разгрызенной к чертям ногой. Они постепенно удалялись, а Эрен с Армином никак им не препятствовали. Конни сидел, облокотившись о забор и держась за голову. На его лице постепенно проявились синяки, но особенно внимание привлекала узкая темная полоса, тянущаяся через всю скулу к уголку левого глаза. От сильного удара капилляры в глазу полопались, из-за чего половина склеры окрасилась в красный. Эрен неторопливо подошел к нему.       – Все кончено, – сказал он, протянув товарищу руку. Спрингер взглянул на него совсем уж помутневшим взглядом и замолчал минуты на две. Когда Эрен хотел было уже вновь что-то сказать, Конни наконец ответил:       – Я сейчас блевану.       Эрен успел отскочить от Спрингера на два шага, прежде чем его все же стошнило. Армин наконец окликнул Эрена:       – Доволен?       В его вопросе так и прослеживался сарказм и Эрен закатил глаза так, что почти увидел свой мозг.       – Да, вполне, – ответил он и, обернувшись к Арлерту, вперил в него тяжелый взгляд. – Давай без этого.       – Как без этого? У моей собаки вся морда в крови, что я дедушке скажу? Что она мышь так слопала?       – Ничего, отмоем.       Армин ответить не успел, ведь Конни за спиной Эрена прекратил блевать и закряхтел невероятно хриплым голосом:       – Ребят… Погнали отсюда, а…       Повторять дважды не пришлось. Ребята, и сами не желающие находится здесь еще дольше, подхватили Конни с обеих сторон и закинули его руки на свои плечи. Кристиан все также валялся на земле, глубоко дыша, а двое людей, отправленных в нокаут были где-то в траве. В любом случае, из-за темени разглядеть их было проблематично. Пока они шли по дороге, Гэйла радостно бегала вокруг них, весело мотая хвостом туда-сюда. Спринегр ногами вообще почти не перебирал, Армин и Эрен буквально тащили его на себе. Периодами он вырубался и снова приходил в себя, успевая лишь покряхтеть или пробормотать что-то нечленораздельное. Эрен не винил его за желание поучаствовать в отмщении за брата, но то, что он был вынужден тащить на себе тяжелую тушу Конни вызывала в нем раздражение. Сам он был вымотан как никогда и хотел лишь поскорее соприкоснуться головой с подушкой, ощутив наконец ее прохладу.       – Рассчитываешь, что и от этого тебя отец откупит? – неожиданно спросил Армин. Эрен от неожиданности слишком резко мотнул головой вбок. Так, что шею болезненно защемило.       – Да, – все же ответил он. – Сначала мне, правда, нужно будет вытерпеть мучительный ритуал ора и нотаций, но потом он осознает, что этими всеми долгими судебными разбирательствами я лично запятнаю его докторскую репутацию и голыми руками закопаю свою собственную будущую карьеру. Так что все под контролем.       Армин надолго замолчал и Эрен уже было подумал, что разговор на этом окончен, но спустя какое-то время Арлерт все же подал признаки жизни.       – Тебе не кажется это странным?       – Что именно? – не понял Эрен.       – То, что отец раз за разом тебя откупает? Разве такое возможно? – Армин нахмурил брови и уставился перед собой, всем своим видом нагоняя на мысль, что в своей голове он уже решил вселенскую головоломку.       – Я не думал об этом, – ответил Эрен, все еще не понимая, к чему ведет весь этот разговор.       – Наверное, стоит задуматься.       Эрен посмотрел на Армина, как на умственно отсталого, а затем выдохнул, чуть не уронив Конни.       – Армин, мой отец обычный врач, я не понимаю к чему ты клонишь, – он покачал головой, рассчитывая, что на этом их бессмысленная беседа действительно закончится.       Она и закончилась. Всю дорогу домой, Армин больше не проронил ни слова. По пути они промыли собаку водой из небольшого фонтанчика, отвели Конни домой, убедительно заверив Фрау Спрингер, что ее сын ввязался в драку, а они помогли ему добраться до дома.       Вернулся домой Эрен уже тогда, когда на небе давным-давно загорелись месяц и звезды. Отца дома все еще не было, как и напряженной атмосферы, а потому юноша со спокойной душой лег в постель, практически сразу погрузившись в беспокойный сон.       Этой ночью ему снилась Микаса Аккерман и пересекающий ее скулу розовый шрам.