Часть 31. ФЕРРАТО
27 мая 2024 г., 13:41
Примечания:
— Гей, сектант, что же будет следующим? Некрофил. Тоооооочно.
15 НОЯБРЯ
Вечер. Знакомая кофейня. Дождь омывает окна. Все так размеренно. Люди кутаются в тепло уютных диванчиков и попивают капучино с ликёром, предаваясь беспечным размышлениям. И только один стол, все никак не может мерно плыть по течению затухающей осенней печали.
— Я тебе отвечаю, что если ты ко мне начнешь приставать, я тебе ебало разъебашу нахуй. — Грозит Антон Вите, который лишь смеется, прикрываясь ладошкой.
— Извини, надо было выбрать формулировку получше. — Разминает он сведенные скулы. — Итак, формулировка получше. Я заебался — это официальное заявление. И поэтому хочу провести выходные подальше от города, в какой-нибудь отапливаемой избушке на курьих ножках. Но! — Резко поднимает Витя указательный палец вверх. — Я бы поехал и один… — Тянет он палец к Антону, отчего его глаза собираются в кучу. — Но! Если я поеду один, то я загонюсь и впаду в какую-нибудь депрессию. Это мы уже проходили, поэтому я приглашаю тебя поехать со мной, так я буду отвлекаться на тебя и не загонюсь. Как-то так. — Делает он глоток кофе и откидывается на спинку дивана.
— Ну да, это звучит куда лучше, чем, Антон, давай проведем ночь вдали от всех.
— Но! — Будто вспоминает он что-то давно забытое и снова придвигается к парнишке. — По сути так-то оно так, но по содержанию должно быть прикольно. Там есть какие-то ванны, горячие источники, а еще прикольные домики и кормить будут. Так что погнали!
Антон откидывается на спинку дивана, смотрит на серо-дождливый пейзаж почти ушедшей осени за окном, думая, что с головой окунаться в эту тоску где-то на краю географии будет как-то уж слишком безрадостно, и пожимает плечами.
— Ломаешься, как китайский велосипед. — Закатывает Витя глаза, не выдерживая такой нерешительности. — Но! — Снова поднимает он палец. — У меня есть козырь! — Достает он паспорт и протягивает парнишки.
Антон уже не раз видел этот паспорт, а точнее ржачную моську в нем, он в очередной раз усмехается, косясь то на нее, то на Витю, который закатив глаза, отворачивается в окно, и тут парнишка решает отойти от фотографии и рассмотреть что-нибудь еще. И вот, когда Витя заметил изменение в лице Антона, то победно улыбнулся и придвинулся к нему, складывая локти на стол.
— Поэтому отказать мне в такой маленькой просьбе будет настоящим свинством. — Забирает он паспорт обратно.
16 НОЯБРЯ
— Поэтому отказываться будет свинством… — Дразнит Антон Витю в отражение черной витрины.
— Вот ваша игрушка. — Приземляется на нее ящик размерами пятьдесят на тридцать с белой выпуклой гравировкой «Jumanji».
«Игрушка? За такие деньги это ИГРУШИЩЕ! Как минимум.»
— Спасибо. — Прикладывает Антон карту и с довольной улыбкой вышагивает из лакшери-вип-голд магазина, где продают игры, мангу, атрибутику Гарри Поттера и ощущение, что тебя наебали, ведь восемьдесят процентов от стоимости ведь явная накрутка продавца.
Антон запрыгивает на эскалатор, сходит на втором этаже, вприпрыжку забегает в книжный, осторожно ставит на стойку игру, которая тут же привлекает внимание здешнего продавца, и просит упаковать.
«Ох уж эти взрослые, самостоятельные, работающие мужики! Нет, Антон, это мой день рождения, а ты всего лишь гость, поэтому я полностью оплачиваю поездку. Нет, Антон, не надо мне подарков, я не любитель всякого подобного. Антон! Ты тупой?! Какие к хренам деньги за бензин?!»
— Бе-бе-бе, бе-бе-бе! — Кривит Антон моську, морща лоб, и тут замечает удивленный взгляд опытной продавщицы. — Извините, это не вам.
«Как хочешь, но без подарка я тебя не оставлю! И он тебе точно понравится!»
— Держите!
Антон смотрит на свой голубой подарочек с принтом Миньонов в колпаках и просто пищит от восторга. Он уже хочет уходить, но замечает крутилку, в которой стопка за стопкой были распиханы разноцветные открытки с нотками нафталина две тысячи седьмого года, и выбирает ту самую, коричневую, с блестками, часами, машиной да коньяком на обложке, а внутри самые пафосные поздравления. Он оплачивает и убегает, теперь точно готовый к этой поездке в неизвестность.
17 НОЯБРЯ
— Ну ты и забрался, это что за дыра? — Осматривает Витя не то однушку, не то студию, не то конуру в самой жопе мира, до которой он ехал три часа. — Надеюсь, у тебя тут никто не водится. — Осматривает он пожелтевшие от количества накуренного десятилетиями дыма обои.
— Водятся, непрошеные комментарии тут водятся. — Спешно заправляет Антон кровать под потолком, ведь в этой комнате метр на метр на полу помещалась небольшая душевая и кухонька, а вот все остальное только под потолком.
— И что ты тут вообще забыл? — Осматривает он душевую кабинку, которая тут же вызывает приступ клаустрофобии.
— Ограничение пространства ведет к ограничению ненужных мыслей! — Спускаются ноги, чуть не вдаривая по Вите, а потом перед ним появляется и сам Антон. — Извини, что проспал. — Улыбается он и перекидывает через плечо рюкзак. — Я готов!
— Погнали! — Спешно покидает Витя эту нору Хоббита.
Антон не затыкался, он говорил и говорил всю дорогу, у Вити уже мозг задымился, а тот все не затыкался.
— И ты даже не представляешь, каких трудов мне стоило отпроситься у одного препода на понедельник, а у второго на вторник. Они не люди, они клещи, которые впиваются в тебя и высасывают всю кровь!
Витя останавливается на заправке и выходит.
— Эй, мы ведь недавно заправлялись! — Кричит он вдогонку и плюхается на место, оттопыривая губы в недовольстве. — Ну вот, если мы так будем останавливаться каждый километр, мы вообще никуда не доедем. — Антон тыкает на навигатор и глухо стонет. — Шесть часов! Еще шесть часов! Почему, когда мы выезжали два часа назад от меня, было семь?! Почему мы едем два часа, а прошел час?! — Возмущается он на всю машину.
Дверь открывается, Витя занимает свое место водителя и кидает в попутчика какой-то шуршащей упаковкой. Антон на автомате вскрывает ее, закидывает мармелад и тут же кривится от кислоты. Он смотрит на упаковку — это упаковка кислых червячков. Антон достает одного, рассматривая каждый кристалл кислой посыпки, грустно улыбается, засовывает его обратно, сминает упаковку, открывает окно и выкидывает.
— Ты охренел? — Провожает Витя только купленную улетевшую упаковку возмущенным взглядом.
Антон в ответ лишь натягивает на себя капюшон и отворачивается в окно.
— Эй… Просыпайся, мы приехали. — Осторожно стаскивается с Антона капюшон.
— Я не сплю. — Протирает он запотевшее окно и смотрит на парковку, на которой стоят четыре машины, а на железном заборе красуется табличка «ФЕРРАТО».
— Все хорошо? — Дергаются в легком беспокойстве густые брови.
— Да, просто перешел на режим энергосбережения. — Улыбается ему Антон, с хрустом спины оборачивается назад и забирает рюкзак, который с трудом протискивается в щель меж двух сидений. — Пойдем?
— Пойдем. — Выходит Витя, выдавая такой хруст затекших суставов, на чьем фоне хруст Антона даже не хруст, а так похрусток.
Витя вытаскивает сумку и идет к тропинке, которая уходит извилистой траекторией прямо в лес. И он бы мог постоять и подумать, а действительно ли стоит идти навстречу волкам и лисам, но огромный деревянный указатель «ФЕРРАТО» не дает поводов для сомнений.
— Эй! Не спи, замерзнешь! — Окликает он парнишку, который залип на машины из достаточно не бюджетного сегмента.
— И все же, сколько это все стоит?!
— О, Антон, это мелочь, в сравнении с бесценным временем проведённым с тобой на краю мира среди этой чудесной фа… Фак! — Чуть не падает парень, ведь его пяточку на кроссовке кто-то подопнул.
Антон шкодливо улыбается, скрывает свои золотые кудри под капюшоном и упрыгивает вперед, немного отклоняясь назад под тяжестью рюкзака.
Ноябрь, в принципе, выдался достаточно морозным, а тут так и просто застыть можно под ледяным ветром, который дул с плотного лесного массива, снося с ног. Антон затягивает капюшон, чтобы не слечь с ангиной, запрокидывая голову вверх, где из-за высоченных елей и сосен невозможно было увидеть и кусочек неба, но он бы больше сейчас хотел увидеть не небо, а белое и мохнатое пузико пролетающей с ветки на ветку белки.
— Антон.
— Витя.
Ровняются они плечами.
— Я очень рад, что ты поехал.
Антон резко останавливается, ведь эта интонация и этот беглый взгляд его нисколько не радовали, а только настораживали.
— Таааааак… Ты маньяк и меня сейчас тут расчленишь? — Подозрительно щурятся глаза, скрываемые придавленными капюшоном кудряшками, и придвигается к Вите, желая разглядеть правду.
— Да, всегда мечтал о мясном рулете на ДР. — Пятится он, чуть не падает, запинаясь об корень дерева, оборачивается и идет вперед. — Просто по описанию это место очень особенное. Оно направлено на духовное преисполнение и перезагрузку мыслей. Я давно сюда хотел сгонять, но если тебе не понравится, а тут правда может не понравится… — Резко замирает он и оборачивается на руку, которая упала ему на плечо.
— Думаю, у нас вкусы схожи, так что если тебе понравится, то и мне тоже. — Улыбается Антон. — Нам туда? — Складывает он руки биноклем и смотрит в сторону небольшой деревянной избушки. — А? — Оборачивается он с биноклем на Витю, пытаясь понять его нечитаемые эмоции.
— Да, туда. — Отмирает он.
— Не то, чтобы мне это не нравилось, но вопросы стыковки почти минусовой температуры и этого меня немного так напрягают. — Смотрит Антон на свои голые ноги, которые стояли на холодном деревянном полу избушки, которая являлась КПП.
Витя натягивает улыбку и опускает свои кроссовки вместе с носками в коробку. Антон смотрит на свою и опускает туда драгоценные пожитки.
— А теперь, Феррты, прошу, освободите свое тело от лишних зажимов. — Вручает скукоженный старичок метра полтора ростом два объемных свертка.
Ребята берут их и переглядываются, все меньше понимая, что тут происходит.
— Прошу. — Указывает старичок на три примерочных с льняной шторкой.
— Спасибо. — Склоняется в ответном блаженном поклоне Витя, ухватывает Антона за запястье и тянет за собой, оставляя его в одной примерочной, а сам заходит в другую.
Антон еще минут пять стоит под впечатлением в деревянной кабинке с приглушенным освещением без зеркал, но с крючками под одежду, слышит, как замки куртки Вити бьются о деревянную фанеру смежной стенки, сжимает свой сверток, смотрит на свои голые ноги, которые уже изрядно окоченели, скидывает с себя кожаную куртку на пол, встает на холодную кожу холодными пяточками и приступает к раздеванию, содрогаясь от холода, который дрожать заставлял даже кости.
— Еще не хочешь сбежать? — Доносится тихий шепот из-за стенки.
— Нет, хочу посмотреть, чем все закончится. — Расправляет он огромные хлопковые семейники с не то чтобы слабой резинкой, а вообще отсутствующей, и выглядывает из-за шторочки. — А прямо все переодевать?
В ответ старичок лишь медленно кивает, склоняясь в полупоклоне.
— Я охренеть как хочу узнать, чем все закончится.
«Очень странное место. И что-то мне подсказывает, что ничего хорошего оно не принесет. После того, как мы переоделись в трёхслойное трико в пол, какие-то пятислойные халаты, обмотались каким-то поясом, то стали походить на куколок льняной гусеницы. Но это только полбеды. У нас забрали все. То есть нас попросили открыть рюкзаки и достать все имеющиеся вещи. Я вышел, чтобы не смущать Витю, да и он поступил также. И вот, когда пришла моя очередь, мне пофиг было на деньги, карты, телефон, ноутбук, на все! Да даже на сигареты, которыми я закупился впрок! Но вот на подарок, шарики, колпаки и свечку-фейерверк мне было далеко не пофиг. Я долго пытался объяснить этому маленькому, скукоженному черносливу с бородой, что мне это все надо, но мне ответили лишь: «Все это суета ненужная вашему пути сердца.» Ало! У меня у друга ДР! Это не суета! В общем, закончилось все тем, что мне оставили лишь таблетки, которые я принимал от нервов, и капельки, сложили все в льняной мешочек и вручили мне. И я, как путник, вместе с Витей, голыми ногами пошел по дороге из шишек и иголок навстречу просветлению.»
— На эти четыре дня это твой новый дом, Феррт, позаботься о нем. — Склоняется еще один пожилой проводник в поклоне.
Антон улыбается, складывает руки кулак в кулак на груди, отзеркаливая его позу, косясь на свою одежду, которая мела краями землю.
— Наберитесь сил, вечером вас посетит Феррт.
— Спасибо.
— Мы не благодарим друг друга, ведь наши действия идут от сердца и в благодарности не нуждаются.
Антон кивает и поворачивается к двери, замечая, что на ней даже замка нет. Он оборачивается, но видит только уходящую спину сгорбившегося старичка.
Ну, делать нечего, пока есть более приоритетные задачи, чем учинение замкового скандала.
Антон залетает в дом, оглядывается — батарей нет, но есть камин с разгорающимся огнем, он падает, чуть не ломая себе копчик, и засовывает пяточки, чуть ли не в самые угли, ведь ног он уже давно не чувствовал.
— О, Прометей, спасибо, что спиздил для нас огонь. — Откидывается Антон на ковер, сплетенный из жгутов кофейного цвета. — Ты классный!
Он выдыхает, расслабляясь после долгого пути, и вглядывается в переплетения деревянных балок, слыша только завывание ветра снаружи, да треск камина.
Треск, треск, треск… Треск!
Антон подрывается и решает осмотреть этот деревянный вигвам. Он еще на подходе сюда удивился открытости здешних Ферртов. Ведь у этих двухэтажных домиков помимо крыши, которая упиралась в землю, все было сделано из стекла. Поэтому пространство внутри было залито холодным светом уходящей осени.
Первый этаж был поделен на две зоны: кухонную и каминную. На кухне расположилась пара тумбочек, раковина и чайник. Все было декорировано под рустик. А в каминной зоне был сам камин, ковер и плетеный диван, закинутый подушками и каким-то пледом навроде огромной бабушкиной шали.
Антон поднимается по хлипкой лестнице на второй этаж и замирает, усаживаясь на предпоследнюю ступеньку.
И если во входной двери не было замков, то на втором этаже не было дверей. Хорошо, допустим арку в спальную комнату он еще мог как-то принять, но вот в туалет ну никак.
Антон проходит в спальню и опускается на корточки перед кроватью, осматривая это чудо современной мысли. Ведь вместо кровати перед ним был каркас из четырех бревен, закинутый матрасом.
«Да, по сравнению с местом, где я жил последние месяцы, это просто дворец!»
Антон осторожно присаживается на край, трогая руками достаточно грубую ткань постельного белья, встает, идет к выходу, а затем разбегается и падает пингвинчиком на кровать, прокашливаясь от удара о грубую поверхность. Нет, ну с такой кроватью у него никакого сколиоза не будет.
Он ползет к подушке и утыкает в нее мордочку, тихо скуля от боли, ведь тут не слышали ни о пуховом наполнителе, ни о шерсти, ни о бамбуке, только похоже о гречке или даже горохе.
Но!
В этой подушке и этом матрасе, есть что-то еще помимо синяков при пробуждении. Странный аромат витал, наполняя тело Антона каким-то спокойствием и легкостью.
Он даже не представлял, что будет жить отдельно от Вити. В этом холодном, сером, маленьком домике в глуши на пару с сектантами.
И как только Антон вновь становится близок к бездне оглушающей тишины, из которой тянулись липкие щупальца воспоминаний, он тут же вскакивает и быстро сбегает вниз, взвизгивая от испуга.
— Извини, Феррт. — Склоняется в приветственном поклоне девушка в схожей робе, с волосами, собранными в косу, и с голыми ногами. — Тут нечего бояться.
— Здравствуйте, меня Антон зовут. — Отмирает тело бледного парнишки. — Да вы проходите, у вас ведь тоже ноги замерзли. — Ползет он по стеночке к камину.
Девушка улыбается, проходит к камину, садится в позу лотоса, ставя к ногам Антона большую плетеную корзину с приветственными дарами.
— Я Феррт, пришла, чтобы ответить на твои вопросы, ведь у тебя они явно появились.
Антон кивает и опускается, устраиваясь напротив девушки, отставляя корзину в сторону.
— Да, есть парочку.
Девушка улыбается, достает из корзины шерстяные носки и протягивает Антону, который не без доли смущения надевает их на свои подмерзшие ноги.
— Покалывают.
— Натуральная шерсть. Тут все натуральное. Природа, продукты… — Показывает она на корзинку, в которой были какие-то вкусняшки. — А что самое главное — мы. — Складывает она кулак к кулаку в районе солнечного сплетения. — Этот знак обозначает сердце, и когда мы его показываем, то как бы обнажаем сердце, не боясь, что нам навредят. Эта база отдыха сбившихся с пути сердец небольшая дань течению Феррато. Феррато — это идти вперед, раскрыв сердце. — Улыбается она и берет зачарованного рассказом Антона за ладошки, отчего тот ахает, ведь для человека, только пришедшего голыми ногами с улицы, руки слишком горячие, будто она гладила ими солнце. — Все наше тело скрывает самое дорогое наше достояние под кожей, костями, мышцами. Сердце — это наш внутренний двигатель, который двигает наше тело, но сами мы остаемся на месте. Феррато же говорит, открыть его, обнажить и дать ему вести нас, скрывая под своим щитом и тело, и кости, и мышцы. Наши ноги. — Отпускает она его ладони и обхватывает щиколотки. — Не могут замерзнуть, идя по дороге, проложенной сердцем. В наших домах нет ламп, ведь уходящий свет солнца сменяется светом сердца. Мы прибываем в уединении, ведь другом для нас является наше сердце. — Прикладывает она горячую ладошку Антону на солнечное сплетение. — Ты тут будешь четыре дня, так пусть за эти дни твое тело остановится, а сердце начнет ход. Дай ему сказать, дай ему показать, чего оно хочет.
Антон усмехается и даже не смущается неуместности своей выходки.
— Извините, я тут, чтобы составить другу компанию. — Берет он ладошку девушки и опускает ей на бедро. — А сердца у меня нет, вы уж увольте. Это, конечно, все чудесно, и можете не переживать, я жил в условиях куда более спартанских, так что можно я просто займусь тут своими делами, а вы своими. — Берет он корзину и подвигает девушке. — Я уверен, из ваших гостей тут достаточно народу хочет слиться с бесконечно вечным.
— Хорошо, юный Феррт. — Отставляет девушка корзинку обратно к камину.
— Я не юный.
— Юность у нас определяется пройденным путем, а ты только в его начале.
Антон бы хотел отринуть эту идею, но ведь она права, в их секте он совсем юный, а вот она похоже уже прожжённая фанатичка.
— Ты не можешь отрицать наличия шишек под своими ногами, идя по нашей тропе, поэтому прими если уж не идеологию, то хотя бы наши правила.
Антон кивает и внимательно выслушивает ее. В принципе, все в пределах допустимого, бредом попахивает, но четыре дня потерпеть можно.
— Феррт. — Склоняется она в поклоне, приложив кулаки к груди.
— Феррт. — Растерянно повторяет за ней парнишка.
— Еще можешь показать, что за таблетки и капли ты принимаешь?
Антон закатывает глаза, кивает и бежит наверх, спускаясь с узелком, из которого достает свой допинг.
— Я хочу забрать их у тебя. Наши травы куда действенней этого суррогата. Ты позволишь это сделать?
Антон снова закатывает глаза, взвешивая решение. У него забрали сигареты, и к вечеру буквально начнется ломка, поэтому отказываться на этом фоне еще и от успокоительных с седативными, он не хотел.
— Насколько действенней?
Девушка улыбается и снова берет его за ладони.
— Дрожь рук твоих успокоит.
Антон смотрит на них и вспоминает, что пропустил прием таблеток, ведь трясучка возвращается.
— Хорошо.
— Я отправлю к тебе Феррта. — Идет она к выходу. — Феррт. — Прощается она и уходит.
— Феррт. — Тихо вдыхает Антон. — Остановите Землю, я сойду.
Парнишка падает к камину и тянет к себе корзинку для распаковки.
Крафтовые, наполовину прозрачные пакеты были наполнены чаями самого разнообразного состава и аромата, а чтобы не запутаться прилагалась небольшая рукописная инструкция: для сна, для пробуждения, для согрева, мочегонный, для вывода токсин…
Антон выкладывает их перед собой веером, тщательно обнюхивая, как собака эмигрантов на границе.
Следом шли наборы миниатюрных двестиграммовиков также с подписями и фирменной наклейкой с логотипом FRT: настойка на шишках, настойка на клюкве, пихтовый бальзам, медовый бальзам…
Антон их также выстраивает ровным порядком перед собой.
Дальше шли разные баночки: мед с орехами, мед в сотах, мед с осами, гречишный мед, смола кедровая…
Какие-то благовония.
Кедровый кофе.
Какие-то самодельные масочки для лица, крема для рук, бальзам для губ.
Чипсы фруктовые.
Древесная кора… Древесная кора? Антон принюхивается и пробует на зуб. Древесная кора.
— Феррт, это для заваривания чая, она обогащена смолами, отлично выводит все токсины. — Доносится голос со спины.
Антон с куском дерева во рту оборачивает, выплевывает его и косится на дверь.
— Почему тут нет замков? — Встречает он претензией нового «гостя».
— Отсутствие привычного отлично снимает блоки твоего подсознания.
— Подсознания?
Парень, ему лет тридцать, в прошлом хиппи в нынешнем профессор зельеварения встает напротив Антона, прикладывает кулаки к груди, кланяется и садится к камину, сменяя девушку.
— Человек имеет инстинкты животного, заложенные в нас предкам. Мы на подсознательном уровне стараемся закрываться, закрывать и прятать, все время живя в страхе и паранойе. Отпусти это. Тут безопасно. Откройся миру, поверь, что он тебе не навредит, и тогда ты сможешь с ним слиться.
«Нет, вот серьезно, ему только косячка в зубах не хватает, укулеле и «Ямайка, я думаю вскоре посетить страну с позитивным настроем…». Интересно, тут все такие просветленные?»
— Это все здорово, но ты кто?
— Я Феррт. — Улыбается он, встряхивая дредами, встает, отходит к выходу и заходит с маленькой деревянной корзинкой. — Я лекарь. — Мне сказали, что ты устал.
— Пф! — Издает он нервный смешок, переходящий в неконтролируемую истерику. — Найди мне в этом мире хоть одного не уставшего старше четырнадцати, и я тебе отсосу. — Пытается он взять себя в руки. — Усталость выдается вместе с паспортом.
— Феррт, мы оба знаем, насколько ты устал. — Садится он напротив Антона. — Твой путь был долог и утомителен, тут ты можешь отдохнуть. — Берет он его подёргивающиеся руки в свои.
У Антона дрожит кадык, его вдохи становятся тяжелей, а выдохи наполняются свистом, он быстро моргает и кивает в сторону корзинки.
— А это что? Мне еще не все додали? — Косится он на свою распаковку таежного набора.
Лекарь складывает его ладони в кулаки и прикладывает к его сердцу.
— Отдохни. — Придвигает он корзину. — Тут три пробирочки — это выжимки. Они тебе на два дня. Половину от каждой пробирки сливаешь в кружку, разводишь водой на два пальца и пьешь. — Кладет он пробирки обратно в корзину. — А тут я тебе чай заварил. — Достает он из корзины термос, откручивает крышку, наливает чай и протягивает Антону, который принюхивается и косится на парня.
— Что там?
— То, что поможет тебе отдохнуть. Пить можешь хоть сколько. Я тебе тут сборы приготовил. — Поднимает он мешочки. — Берешь один такой, засовываешь в термос, завариваешь, настаиваешь, пьешь.
— Это лучше таблеток и капелек?
— Пф!
И этот «Пф» являлся веским аргументом, чтобы Антон поверил всем его словам.
— Спасибо. — Перенимает он корзинку.
— Феррато не благодарят.
Антон кивает, складывает руки на груди и склоняется в небольшом поклоне.
— Феррт.
— Феррт. Рад, что на нашей тропе на пару ног больше. — Поднимается гость и идет к двери. — Услышишь перезвон, выходи на ужин.
Антон кивает и замечает, что тот берет еще одну корзинку, которая стояла у двери, и выходит. Антон ждет, пока тот скроется, и прилипает к панораме, следя за новым знакомым, который заходит в дом Вити.
«Еще только… А сколько?»
Антон только сейчас осознал, что тут нет часов. Нет времени. И как только он это понял, то и без того тянувшая на дно паника пустоты, тишины, нарушения всех общественных законов, отсутствия резинки на трусах, невозможности забить легкие никотином, захлестнула его новой волной. Полная дезориентация.
Он делает глоток за глотком чая из термоса, смакуя слегка горьковатый вкус, сидя в углу темной комнаты, свет в которой шел только от почти погасшего камина, в который Антон не хотел подбрасывать дрова.
— Ой как накрывает-то…
Кстати, одно из правил: тут нельзя материться или жаловаться на что-то. Пусть Антон и не был ярым адептом этой веры, но он не хотел осквернять идеологию, которую люди так тщательно выстраивали, да и в чужой монастырь, как говорится…
— Накрывает… — Смотрит он на черную, слегка поблескивающую под уличным светом воду, бултыхающуюся в термосе.
А накрывает знатно и чай тут ни при чем.
— Феррт. — Раздается голос, от которого Антон чуть до потолка не подпрыгивает. — Ну что за приколы-то опять, Антон?
— Феррт. — Шепчет парнишка.
— Хуерт.
— Соблюдай правила.
— Вот когда у тебя будет хоть на несколько градусов теплее чем на улице, тогда и буду соблюдать. — Проходит голоногий Витя к камину и разводит огонь, подбрасывая дрова. — Окоченеть тут задумал? — Оборачивается он через плечо. — О, к тебе тоже Феррт заходил?
— Какой именно Феррт? Ты тут третий по счету.
— Лекарь Феррт.
Антон кивает.
— К тебе я видел тоже, что у тебя?
— Да голова трещит, и глаза от компьютера болят. У меня были таблетки, кровь разгоняющие, обезболы и капли в глазки. Мне заменили.
Антон поднимается и топает к Вите, который уже тоже поднимался.
— Пойдем.
— Куда? — Только хотел Антон вакантно устроить свою жопку у камина.
— Ужинать, ты перезвон что ли не слышал? У них тут система колокольчиков, у тебя у порога играет, да я твой громче своего слышал.
— Да… — Теряется Антон. — Я просто преисполнялся.
— Эй. — Кладет Витя руки на плечи Антона и встряхивает. — Все хорошо?
— Мне тут не нравится. — Смотрит он в огонь стеклянным взглядом, ощущая некий холодок на спине.
— Поедем? К ночи дома будем.
— Нет, хочу посмотреть, чем все закончится. — Улыбается Антон, приходя в себя. — Мне с тобой и тут прикольно, даже и пофиг, что в разные дома заселили.
— Ой, а ты бы жил со мной в одном доме? — Идет Витя к выходу.
— Да, почему бы и нет, мне дико стремно, что замков нет.
— А окна во весь дом тебя не смущают?
— Да на это пофиг, но вот это внезапное появление людей на моем пороге… — Выбегает он за Витей на улицу.
Они не просто доходят, а добегают до деревянного домика побольше, сокращая расстояние галопом, привлекая к себя понимающие улыбки таких же спешащих на ужин Ферртов. Они заходят в большой теплый дом, который являлся столовой, о чем говорил огромный круглый накрытый стол, стоящий посреди зала.
Все коротали время за непринужденными беседами, дожидаясь остальных, пока новенькие оглядывались и пытались найти себе место в этом новом для них мире.
И тут в комнату заходит Феррт, которая приходила к Антону объяснять правила, все оживляются и разворачиваются в ее сторону. Она подходит к столу, слегка отодвигая стул, и все потоком стекаются к своим местам, принимая ее пример.
— Феррты, это наши новые спутники. Феррт. — Показывает она на Витю. — И Феррт. — Показывает она на Атона.
Все оборачиваются на ребят и приветствуют фирменным поклоном. Антон впадает в панику от такого внимания и тоже наклоняется.
«Серьезно? У меня такими темпами поясница откажет.»
— Феррато приветствует ваши следы на нашей тропе! — Смотрит женщина вверх, где свод деревянного дома был украшен живописной фреской лестницы, уходящей спиралью к свету.
— ФЕРРАТО! — Скандируют все.
— Займите свои места. — Указывает женщина на свободные стулья, находящиеся в разных секторах круглого стола.
Ребята отмирают и подходят, стараясь выглядеть как можно более непринужденнее, стесняя соседей по вилке и ложке. Женщина одобрительно кивает, садится, и следом садятся все.
— С открытым сердцем. — Поднимает она бокал и улыбается каждому присутствующему.
— С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ!
Женщина приступает к еде, а следом и все остальные.
Антон осматривает «всех остальных», а это человек сорок, и думает, это сколько надо тут прожить, чтобы настолько отлететь?
Тут был и дедок с КПП, и старик, который довел его до дома, и лекарь, и все остальные, которых он еще не знал.
Ужин был интересным, другого слова Антон подобрать не может.
Рыба с отварными овощами и какой-то крупой. Салат довольно обычный: огурцы, помидоры, капуста, но заправка была странной, зеленой, кашеобразной. Разные закуски. Вся посуда была деревянной и покрыта лаком. А на десерт принесли сбитень и запечённое яблоко. Антон до этого слышал о таком десерте, но всегда относился к нему на Вы, но вот сверкающий взгляд удовольствия Вити и зубки в улыбке, которыми он снимал кусочек за кусочком, определенно подталкивали Антона перейти на Ты. Он пробует. И… Гадость. Полная.
Он косится по сторонам, Витя посмеивается, Антон с трудом проглатывает, осушая бокал.
Ужину он ставит твердую четверку, ставит и ждет, оглядывая фрески на стенах, а то одному домой идти не в кайф.
«И в окно не брошусь, и не выпью яда, и не покурю, и не закрою дверь…»
Он дождался Витю, но домой им уйти было не суждено, ведь их ждало такое развлечение, как вечерний ход.
«Да преисполнится моя душа благим умиротворением, да очистится разум, и светом наполнится сердце, а на лбу откроется третий глаз…»
Сипит Антон, идя по шишкам, иголкам и камням, каждые сто метров склоняясь до земли в поклоне.
«Да как же замечательно-то жить, да вы не представляете себе, да за что ж мне такое счастье-то, а?»
Они останавливаются около озерка и без лишних разговоров заходят один за другим.
«Я бы мог сейчас нарушить правила и выдать тираду мата, но, я уверен, что купание в озере у них так, легкий разгон. Так что обойдемся простым — да как же замечательно!»
Антон еще на подступи начинает чувствовать краснеющими в припадке обморожения ногами мокрую ледяную гальку.
«Хорошо, я достиг некого предела терпимости, пожалуй, я все-таки тихохонько ругнусь.»
— Блин. — Шепчет Антон, не в силах сделать и шага вперед, но тут его руку берет какая-то девочка, лет двенадцати, с рыженькими волосами и огромными добрыми глазами.
— Феррт. — Улыбается она и тянет новичка за собой в воду, как Сирена.
Антон зажмуривается, заходит по щиколотки и тут же хочет выбежать, но вторую руку тоже ловят и сжимают пальцы до хруста костяшек.
— Феррт. — Чуть ли не с закрытыми глазами ступает Витя, кукожа лицо.
— Феррт. — Смиренно выдыхает Антон и делает шаг за шагом, понимая тех самураев, которые сами насаживаются на меч.
Они зашли неглубоко, по колено где-то, но для новичков это было сродни купанию в проруби в минус тридцать на Крещение.
Лес. Промерзший воздух. Белое одеяние, волнующееся в озере. Вечерняя дымка. Запах жухлой осени.
Они наклоняются, зачерпывают воду и умывают лица. И в этот момент Антон на секунду почувствовал, как стало немного легче.
Но дойдя до дома, от секундного просветления и воспоминания-то не осталось, все вновь окутала тьма.
— Феррт. — Окликает Витя, ушедшего в себя Антона. — Заходи на чай, у меня есть бальзам. — Улыбается он, провожая парнишку до его домика.
— Только дверь не закрывай. — Кивает Антон и забегает к себе отогревать пятки, а Витя с улыбкой школьника ускакивает в свой стеклянный шалаш.
— Ух, еб… — Закусывает Антон щеки, засовывая в горячую ванну обледеневшие ноги, которые тут же начинает жечь, будто он купался не в воде, а в огне.
Ночь. Свет идет только от звезд через окна. Тишина. Слышно только переливание воды, да редкое глубокое дыхание. Холодно. Дом выстыл. Плечи тут же скукоживались до кукольных, как только Антон выныривал из воды.
— Гей, сектант, что же будет следующим? Некрофил. Тоооооочно. — Складывает он ладошки под щеку, разворачивается бочком и укрывается горячей водой, как одеялом.
Спать, он слишком полюбил это дело. Он бы вообще не просыпался, не топал на работу, в универ и так по кругу. Есть в этом что-то антиутопичное. День его не интересовал. Ночь, вот что имеет смысл. Теперь он спал всегда, десятичасовой сон, как способ перевести дух. Он растворялся в своем гнезде под потолком, каждый раз надеясь, что во сне к нему придут на рандеву. На какой-нибудь незнакомой улице, в каком-нибудь незнакомом городе, будут попивать какой-нибудь невообразимый коктейль с видом, что все так, как надо. Или же вместе будут убегать от маньяка-пришельца, отстреливаясь котятами, которые будут облеплять жертву, мурлыкать, создавая термический нагрев своей жертвы. Или же просто стоять и смотреть друг на друга, боясь, что все разрушится, посмей они прикоснуться друг к другу. Но. Как бы он не хотел, все ночи он проводил один.
— Эээээээ… Ахраашрааахра… — Выныривает Антон, закашливаясь, и сползает прямо на пол.
Он подползает к туалету и пытается вытошнить всю воду, которую только что хлебанул, предаваясь глубокому сну в ВАННЕ!
— Ума, как у котёнка. — Укладывает он голову на крышку унитаза, содрогаясь от холода.
«Холод. Холод. Холод. Этот гребаный холод! Я тут не подохну сразу же, неееет, тут берут измором. Холод медленно выкачает из тебя весь запас тепла, и в одну ночь ты уснешь и не проснешься.»
— Витя… — Вспоминает Антон, соскакивает, чуть не поскальзывается на мокром полу, прыгает до комнаты, берет со стула сверток одежды, садится на кровать, начиная одеваться с трусов, и чувствует жопкой блаженное тепло. — Спасибо. Спасибо! СПАСИБО!!! — Падает он на кровать, купаясь в тепле подогрева.
В этот момент ему казалось, что большего счастья в мире нет.
Но!
Дойти до Вити надо, он же не последняя скотина.
Антон заканчивает наматывать на себя пятьдесят слоев одежды и выбегает, уже как-то даже привычно пересчитывая ногами шишки. Он открывает дверь, но находит только тлеющий камин.
— Витя… — Шепчет он. — Витя! — Проходит Антон в дом и замечает на полу у дивана две остывшие кружки, от вида которых он все-таки чувствует себя скотиной.
Антон берет кружечки и теперь он скотина х2, ведь чай пипец какой вкусный даже в остывшем состоянии.
Он поднимается на второй этаж, в темноте чуть не падая, запнувшись о свои же халаты, с досадой щупает на своей рубахе мокрые пятна и ставит чай на пол, заходя в комнату Вити, который спал на кровати полностью голым, и хорошо, что все стыдные места скрывало одеяло.
И только сейчас, стоя голыми ногами на ледяном полу, в темном углу, которого не касался даже отблеск лунного света, Антон как-то по новому смог разглядеть своего друга. Витя был хорошо сложен. Широкая спина, подобранные ноги, жилистые руки с проступающими венами… Все же вахты в Сургуте не дают ему скатиться в хилого клерка. Волосы, взлохмаченные после душа, оттеняли белизну подушки. Носик, который неестественно загибался, вдавленный в подобранное под щеку одеяло. Губы, полуоткрытые, угрожали кровати напускать на нее слюнки.
Антон смотрит на пустое место рядом с Витей, и тело само переносит вес тела на руки, которые вцепились в косяк.
— Ты либо раздевайся, либо не пялься. — Бубнит Витя.
— Прости, я задумался. — Съезжает он по косяку на пол, стараясь взять себя в руки.
— Деловые люди не опаздывают, а задерживаются? — Натягивает Витя одеяло на спину. — Извини, но я тебя не дождался.
— Я немного задремал, но чай вкусный, пусть и остывший.
— Угу, завтра еще приготовлю, если не сбежишь.
— Да куда уж, тут вполне себе самобытненько. Так что до вторника я с тобой. — Встает он и подходит к Вите, расправляя одеяло по человечески, а то у него то ноги по колено голые, то плечи по грудь.
— Спасибо. — Приоткрывает Витя сонные глазки и улыбается.
— Феррты не благодарят. Спокойной ночи. — Замирает Антон, ловя себя на мысли, что действие будто бы незакончено. — Спокойной. — Кивает он сам себе и уходит, отгоняя навязчивые мысли.
— Давай, шкет, выпей бальзама, а то заболеешь, фиг пойми, чем они тебя тут лечить будут.
Антон кивает, выходит на улицу, смотрит на звезды, долго, слишком долго, улыбается, а потом возвращается домой, смешивает скляночки и засыпает, таким глубоким сном, что он пропал, ушел из этой жизни, растворился, но жаль, что не надолго.
18 НОЯБРЯ
Перезвон колокольчиков. Антон бы никогда не подумал, что это может быть так приятно. Не эти убогие магазинские на дверях, которые звенят так, что уши вянут, а нежные, ласковые, как май, как теплые волны соленого моря, как ненавязчивый аромат сирени первого цвета, как позднее утро в заботливых руках…
Он открывает глаза и с трудом сглатывает ком в горле. Темно. Во сколько тут подъем, если еще даже солнце не встало?
— Шкет! — Шипит голос снизу.
Антон охлопывает остывшую кровать, и тут на нее что-то, а точнее кто-то, падает.
— Доброе утро. — Шепчет Витя и смахивает с кружки ароматную дымку в сторону высунувшегося из-под одеяла носика.
— Доброе… — Выглядывают следом уставшие глаза, которые будто не спали. — Знаешь, что я заметил?
— М? — Переползает Витя к окну, вглядываясь в хмурый пейзаж серого леса.
— Тут будто время остановилось. — Стягивает с себя Антон одеяло и привстает на руку, протирая глаза. — Будто мы умерли и попали в некое чистилище, где просто ждем своей очереди на страшный суд. Мы не там и не тут. Мы нигде. — Падает он обратно и вглядывается в свое отражение в окне, размывая задний фон. — В общем, выходить совершенно не хочется.
Витя кивает.
— Почему ты сюда приехал? Ну, в смысле, почему приехал именно сюда? — Поднимается отражение в зеркале, кожа которого тут же пупырится от холода.
— Да так… — Всовывает Витя ему в руку кружку, продолжая шептать, чтобы не разбудить природу, солнце, землю раньше времени. — Возможно, я просто осознал, что мои последние пять лет однообразные, день ото дня как под копирку, и захотелось подумать, основательно так подумать.
Отражение делает глоток и кивает, и чем дольше Антон смотрит на это отражение, тем уродливее оно становится.
— Я все чаще думаю, что закрою глаза, а открою стариком, сидящим в кресле, и всё, и жизнь ушла. Страшно это все. Я раньше думал, что все приходит само, ну, знаешь, как в фильмах, человек существует, и тут БАХ, и что-то происходит само собой, и человек начинает жить. Письмо приходит, принц спасает, находится шкаф…
— Может у кого-то так и происходит, но я просидел пять лет в башне, а ни принца, ни хотя бы дракона. — Хмыкает Витя, меланхолично попивая кофе.
Антон вздрагивает и сгоняет отражение с окна, замечая какой удивительно депрессивный пейзаж ждет, пока тот покинет свой дом.
— И в окно не брошусь и не выпью яда… — Наслаждается он вкусом чая, чувствуя нотки облепихи, а затем шуточно врезается в бок Вити своим. — Ты хотя бы контролируешь свою жизнь! А меня такое ощущение будто в унитазе смыли, как рыбку дохлую, а я не дохлая, а в канализации плавать приходится, да лучше бы уж тогда подох! — Опаляет связки желчь обиды. — Так что у тебя все за-е-бум-ба! — Пихает он Витю вновь, растягивая самую позитивно-активную улыбку в мире.
— Тут нельзя материться.
— Заебумба - это разве мат? Это танец! — Скачет Антон на одном месте, размахивая руками, вызывая смех у Вити. — Да и это у тебя так, кризис среднего возраста.
— Вот я сейчас допью, а потом мы вместе прогуляемся до вчерашнего озера. — Загорается огонек в глазах напротив.
— Тааак, я сваливаю! — Уматывает Антон чистить зубки.
«Собака мордой вниз, собака мордой вверх, цапля, цапля, цапля, коооооот, собака, ГИП-ПО-ПО-ТАМ ТАМ-ТАМ, бочечка таааааазом, птичка, птичка, змеяяяяяяяяяяебал эту йогу! Извините, но вы попробуйте носочком жопы пятки дотянуться до виска локтя спины! Мама, роди меня обратно!»
— Вот так, Феррт, у тебя неплохо получается. — Подходит к парнишке Феррт лекарь, наклоняет его ниже, а ногу тянет выше, смыкая лопатки до хруста. — Только расслабься. Ты слишком напряжен. — Жамкает он его тело, показывая зажимы, отчего Антон еще больше напрягается. — Ты один сплошной зажим. Запишу тебя на иглоукалывание.
— Что?! Нет! Не надо! Я расслаблен! Все! — Сипло выдыхает парнишка и честно пытается расслабиться, но есть желание, а есть предел растяжки мышц, который у Антона стремится к дереву, а не к змее бесхребетной.
«Изыди, демон! И стоит, и стоит, будто я медом намазан!»
— Ну что, мои средства тебе помогли? Или вернуть обратно химию? — Облокачивается Феррт спиной на дерево, как бы в издевку.
— Помогли… — По второму кругу ломается голос парнишки, когда его голову поднимают вверх к самому небу. — Очень действенно. — Дрожит каждая мышца его тела.
— Это хорошо. — Оставляет мучитель свой пост и переходит к Вите, не замечая, как Антон тут же шмякается на землю. — А теперь возьмите садху.
«Кто такой этот ваш садху? Давайте его сюда! Я и с ним справлюсь!»
Феррт выкатывает стеллаж с дощечками, и все бы хорошо, только они были пронизаны гвоздями.
«Ооооо, если жизнь на земле такая, то креативный отдел ада уже все рога сломал, придумывая достойные пытки.»
Витя возвращается с практики, которая включала в себя смирение тела перед холодом воды, и замечает неподалеку от озера Антона, который сидел на небольшом коврике, прислонившись спиной к дереву, жевал какую-то тоненькую палочку и вглядывался в маленькие разводы, которые оставляли рыбки, хватающие воздух с поверхности озера.
Витя сворачивает с тропы, ступает голыми пятками на влажные холодные листья клена, и тут его останавливают, удерживая за плечо.
— Феррт. — Оборачивается Витя и приветствует лекаря.
— Феррт. — Приветствуют его в ответ. — Поможешь мне разнести травы?
Витя кивает, и они уходят к домику-лавке знахаря.
Антон возвращается в домик, уже не радуясь теплу камина. Он вообще перестал тут чему-либо радоваться, потому что перестал что-либо чувствовать. Даже этот теплый пол не радует. А какой смысл, если ноги уже в который раз теряют чувствительность. Какой смысл их согревать, если минут через десять надо будет идти на ужин, а значит они снова замерзнут.
Смысл. Смысл. Смысл.
Тут будто все теряет смысл. Ни учеба, ни друзья, ни интернет, даже сигареты, даже он сам. Все бессмысленно.
Он замечает маленькую корзину у камина с пакетиками травки и склянками. Поднимается вместе с ней наверх, выпивая одну пробирку концентрированной гадости за другой, откидывая стекло на лесенки. Он бьется коленями о кровать и падает лицом в подушку.
Да даже какой-нибудь тот же самый клен смеется над жалким Антоном. Ведь существование Антона бессмысленно, он существует только до тех пор, пока придумывает цели вставать с кровати каждое утро. А там и думать не надо, общество уже все придумало за тебя. Школа, универ, работа, дом, метро…
Все бессмысленно, абсолютно все, в отличии от клена. Ему не нужно ни целей, ни планов, ни работы, ему не нужно никому ничего доказывать. Он важен уже потому, что есть. Он смотрит на Антона с высока и смеется над его мелькающими мыслями, которые так забивают голову парнишки, что тот и не осознает, что все бессмысленно.
Клен имеет смысл. Озеро имеет смысл. Камни под ногами имеют смысл. Холод имеет смысл. Огонь имеет смысл. А люди нет. Люди смысла не имеют.
Антон вспоминает, что забыл про два пальца воды, которыми нужно было разбавить концентрат в пробирках, поэтому сейчас его нервы сантиметр за сантиметром парализует.
Холодно, до покрасневшего носа холодно. Подогрев кроватей тут включают в определенное время, чтобы вечером тепло помогло тебе заснуть, а утром холод проснуться. Но Антон нарушил все правила и лег без времени, ведь и в нем нет смысла. А поэтому его кровать была холодной, с нотками влажности, да и седативные согреву не способствовали. Но это и лучше, ведь иногда в метровом сугробе тепла больше, чем в июльском песке.
Сомкнутые реснички дрожать, а влага на них скатываться по носу в виде горячих бусинок.
Антону не нравилось тут. С первого взгляда из окна машины на парковку ему тут не нравилось. И сейчас ему тут не нравится. Ведь, когда твоя оболочка из кожи и мяса, стоя тридцатую минуту на гвоздях, сдается, то сердце, и правда, буквально вываливается из грудной клетки и падает к ногам на те же самые гвозди. Больно. И эта боль с каждым днем усиливалась. А ночью, ночью было больнее всего, но склянки, они лучше таблеток, они вырубали так быстро, а на утро нервы чувствовали себя так замечательно, что хотелось танцевать, но танцевать тут нельзя. Ведь Феррато учит замедлиться настолько, чтобы со стороны казаться неподвижным.
Замри и умри. Замри и умри. Замри и умри.
19 НОЯБРЯ
Колокольчики. Холод. Надо вставать. Витю ничего не смущало, но вот выползать голым из нагретого места, было все же неприятненько. Поэтому он лежал, наслаждаясь нежным напевом колокольчиков. Но тут через веки глаза замечают теплый свет. Для солнца рано, а для пожара от незатушенного камина? Он открывает глаза и в страхе отпрыгивает в сторону, чуть не спалив ресницы.
— С Днем Рождения тебя поздравляю любя! С Днем Рождения, милый Феррт, который затащил нас в это странное место без колпаков, шаров, нормальных свечек и радости в жизни. С Днем Рождения тебя! — Поет Антон шёпотом, стоя на коленях перед кроватью, держа в руке небольшой кексик, который он выпросил в столовой, политый медом, а вместо свечи в нем горела лучинка. — Задувай! — Горит огонь в его глазах.
Витя улыбается, подползает к краю, закрывает глаза, морщит носик и задувает, заставляя глаза Антона прослезиться от дыма, который тут же поглотил нос парнишки.
— С Днем Рождения! — Передает Антон Вите кекс, а затем и кружку, которая стояла на полу. — Желаю, чтобы в твоей квартире завелся тот, кто заставит тебя сделать ремонт.
Витя смотрит на кекс и кивает, делая глоток травяного чая.
— Да, это было бы славно.
— Это было бы просто зашибись! — Запрыгивает к нему на кровать Антон и трясет за плечи, чуть не разливая чай. — И надеюсь, что завтра, когда мы отсюда уже свалим, то поедем и нажремся самой вредной и калорийной еды, перед этим заедем в канцмаркет, я куплю лист А1 и сверну из него здоровый косяк!
— Ты сейчас слюной захлебнешься. — Взъерошивает Витя его и без того растрепанные волосы. — Обязательно поедем. Обязательно… — Тяжело вздыхает он, замечая, что ничего не помогло.
Завтра они поедут домой, а ничего не сработало. Этот стеклянный взгляд утопленника, которого утянуло на дно самое черное море, в совокупности с этой истеричной улыбкой до ушей, не давали Вите покоя на протяжении последних месяцев, а он так и не понял, что случилось. Если до этого лоб Антона даже в расслабленном состоянии собирал на себя гармошку из морщинок гнева, то в один момент гармошка пропала, и Витя даже выдохнул с облегчением, но ненадолго, ведь морщинки на лбу заменил стеклянный взгляд. И даже пребывание тут не изменило ситуации, хотя об этом месте ходят легенды.
— Эй… Ты что уснул? — Щелкает Антон перед ним пальцами.
— А? — Вздрагивает Витя и смотрит на кексик, который выпал из его руки минуты две назад и обмазал все постельное медом. — Да так, призадумался, какие испытания нас ждут сегодня.
— В честь твоего Дня Рождения, думаю, они проявят креатив!
— Ну не настолько ведь… — Стонет Витя, глядя на озеро, вблизи берега которого плавали красные буйки.
— Ну, обморожение дело добровольное. — Разминается Антон, стоя в одних огромных семейниках на фоне таких же добровольцев.
— Пф, я не уступлю полудохлому шкету. — Усмехается Витя, разглядывая дрожащее тело парнишки.
— Что-что, а плаваю я неплохо.
— Неплохо говно в пруду плавает, а тут в плюс двенадцать на улице, плюс десять в воде надо плавать как минимум хорошо.
— Еще раз напоминаем вам, что это не соревнование! — Раздается за спинами парней строгий голос мастера по моржеванию. — Постараетесь почувствовать насколько ваш дух крепче вашего тела. — Идет он вдоль берега. — Кто готов, может приступать. Главное - это медленное погружение. Медленное! — Кричит он вслед двум парням, решившим пройти это испытание нахрапом.
«Сначала тело инстинктивно хочет выскочить обратно. Но ты не даешь ему это сделать. Ты бежишь вперед и, разбивая все разумные доводы мозга, сцепив руками ноги, опускаешься на дно, давая телу время привыкнуть. Потом, когда мозг понимает, что ты его не слышишь, он хочет, чтобы ты его чувствовал, и тогда тебя начинает трясти, как телефон на виброрежиме. Руки и ноги бьются в судорогах. Диафрагма прыгает, выбивая из тебя непонятные звуки, даже язык прячется чуть ли не в горло, желая согреться. А потом. В какой-то момент. Ты понимаешь, что хуже быть не может, ты достиг максимума воздействия мозга на свой организм. Ты смеешься, чувствуя себя победителем, выкрикивая в толщу воды миллионы пузырьков воздуха: «Это все?!» Да, это все. Это все, чего ты так боялся. А после ты начинаешь двигаться, чтобы хоть как-то согреться, но тебе становится только холодней, и ты начинаешь плыть еще активнее, желая поскорее с этим покончить. Ты ныряешь и видишь на дне маленький сверток, плывешь к нему, но твое тело остается на месте, ты выныриваешь, хватаешь воздух и повторяешь раз за разом, попытка за попыткой, и тут случается магия. Все твое тело обдает резким жаром. Тебе становится настолько жарко, что вынырнув в очередной раз, ты увидишь пляж Мадагаскара. Тело удивительное создание, оно ведь может о себе позаботиться, но мозг раз за разом включает заботливую мамашу, чтобы никто не напрягал ее Солнышко.
И вот, я достал этот гребаный сверток и кое-как выбрался на берег, где, казалось, было в разы холоднее, чем в озере. Не знаю, действуют ли здешние методы, но иногда, в подобные секунды, мне будто становится легче, буквально на чуть-чуть. И небо, оно оказывается такое красивое на фоне высоченных пожелтевших кленов.»
— Феррт. — Подрезает Антона, который торопился нагнать Витю, лекарь.
— Феррт.
— Придете сегодня на мою практику? Тантрическое дыхание. — Ступает он рядом, осматривая ноги Антона, которые были перманентно красными.
— Я уж подумал секс.
— Тантрический, значит любовный, дыхание любви. Мы делаем первый свой вздох, и он дарит нам жизнь. Мы вдыхаем любовь и выдыхаем любовь.
«Фанатик, сейчас взлетит от своего дыхания. Надо валить, тем более мы с Витей хотели сегодня обойти озеро, по ту сторону есть скалы, а с них, я уверен, открывается волшебный вид.»
— И поэтому, вдыхая и выдыхая, мы испускаем и принимаем любовь.
«Он определенно прогуливал биологию.»
— Я не пойду, у нас с Витей другие планы.
— Тогда советую тебе с ним поговорить, ведь он идет.
«Вот так я и загремел на «Антон, это самая крутая практика, да сюда только ради нее и приезжают!» И еще полчаса нытья, короче, я теперь знаю об этом вашем секс дыхании больше чем этот Феррт лекарь. Ну так давайте! Начнем! Рассказывайте, что делать! Кому и куда вдуть?!»
Комнату окутывала плотная пелена благовоний, которые отдавали столетним дубом и нотками апельсина, она была настолько густой и смолянистой, что оседая, согревала изнутри легкие.
Музыка шла со всех сторон, полностью отрезая от этого мира. Антона пугало это. Его, в принципе, пугала вся эта медитативная музыка, ведь когда-то он изучал и эту тему.
В каком-то городе, в каком-то театре, шел какой-то спектакль. И постановщик, чтобы добиться у зрителя максимального испуга в момент выхода приведения, поставил музыку на таких высоких частотах, что их даже воспринять было сложно, уху, но не мозгу, ведь как только вышло приведение, в зале поднялась такая паника, что зрители стали беспочвенно кидаться друг на друга. В общем, многие были разодраны, многие задавлены. И подобных экспериментов полно. Только в одну войну сколько было случаев подобной низкочастотной или высокочастотной психопатии. В общем, Антон верил, что есть такая музыка, которая может воздействовать на твое бессознательное. И это его пугало.
Было тепло, даже жарковато, настолько, что двигаться не хотелось, настолько приятно было лежать и медленно тонуть в этом бархатном голосе, который звучал то из одного угла, то из другого.
Было темно. Полная темнота. Но при всем этом в сон не тянуло.
Антон лежал, вдыхал медленно и глубоко, отдаваясь чувству, которое с одной стороны казалось непривычно новым, а с другой пугающе знакомым.
Спустя время, когда уши перестали слышать, глаза видеть, нос обонять, тело умерло, а душа воскресла. И она летела в каком-то портале разноцветных пластин, которые слепили, что-то говорили и показывали. А дыхание… С каждым вздохом Антона все глубже засасывало в этот портал.
Один за другим Феррты приходили в себя, содрогаясь в страхе, но заботливые руки лекаря принимали всю их боль и освобождали от нее, оставляя лишь легкость и умиротворение.
— Один и два! — Ходит он между двумя Ферртами, которые ушли в себя немного глубже остальных. — Кто же первым откроет глаза?! — Улыбается он и подходит к Антону, чей нос постоянно морщился, от увиденного по ту сторону.
Витя резко открывает глаза и сгибается, хватая ртом воздух.
— Ага… — Подпрыгивает лекарь к проснувшемуся парню. — Чего вы испугались? — Падают на его плечи руки, согревая своим теплом дрожащее тело.
— Что так и подохну в той квартире вслед за своей бабушкой. Она была очень красивой, но отвергла всех, всех поклонников и богатых, и достойных, в надежде дождаться того самого принца. В итоге она умерла в одиночестве так ни разу не полюбив никого. И последнее, что она мне сказала, чтобы я не ждал у моря погоды, потому что в конечном счете придет только почтальон, который принесет тебе пенсию. И я боюсь этого, до дрожи боюсь, сначала я кидался на всех, а сейчас понял, что все не то, а если я не создан для своего человека, если это проклятие нашего рода? — Тараторит Витя, чуть не падая в обморок от недостатка кислорода.
— Мир не терпит пустоты, всему свое время, ты не твоя бабушка, у тебя свой путь, который ведет тебя к счастью. — Вкладывает он во вспотевшую ладонь какой-то камень. — Сердолик, не даст упустить то, что положено судьбой.
Лекарь помогает подняться Вите и выйти в коридор, где его уже ждал Феррт.
Это был предпоследний человек, а последним был Антон, который то ли уснул, то ли был все еще в трансе.
Вообще эта техника направлена на разбивание глубинных блоков, истинных страхов человека, когда все сознательное засыпает, а бессознательное может прорваться и сказать свое слово в первые минуты пробуждения. Многие даже не помнят, что говорили, но Феррт не забывает, и последующие дни с подопечными работают местные психологи.
Феррт приподнимает окно, выветривая плотный аромат благовоний, все-таки уходить в себя впервые так надолго может быть по меньшей мере вредно, а по большей опасно.
Феррт улыбается, всматриваясь в закат, который опускался за горами. Чудесный день, да каждый день чудесен, но сегодня определенно чудеснее, ведь сегодня день горячих источников, и когда все улягутся спать, они с рабочим составом отдохнут всласть!
И тут на заднем фоне стали раздаваться хрипения, он даже не сразу обратил на них внимание.
— Феррт! — Подбегает лекарь к парнишке, который не мог дышать, закидывает его на плечо и высовывает из окна, расправляя легкие, слегка наклонив тело. — Феррт! — Прощупывает он его горло на предмет асфиксии. — Феррт!
Тело в его руках бьется, вырывается, падает на пол, сжимает горло и пытается вздохнуть, сопя и кряхтя, как астматик со стажем. Лекарь падает рядом, дает попить, но Антон отмахивается, тогда его рот насильно открывают и заливают что-то мятное и противное. Антон делает пару глотков и постепенно успокаивается, чувствуя онемение языка, гланд, горла.
— Чего вы испугались?
Антон перестает себя душить и тихо шепчет:
— Ста… Станислав. — Берет он воду и выпивает весь стакан.
— Что Станислав? Феррт, чего ты так испугался?
— Он был в моей комнате, я убежал на балкон, потом вверх, но там было пусто. И я убил его, спихнул с балкона. А там было пусто. — Пространно оглядывается парень и порывается куда-то залезть, цепляясь за воображаемые карнизы.
— Где там?
— В квартире.
— А кто там должен был быть?
Антон отрицательно качает головой, немного успокаивается, нащупывает под собой грубую ткань плетеных волокон бамбука, вдыхает уже не такой концентрированный запах дуба и апельсина, чувствует ветерок на своем запястье и слышит шелест листьев за окном. Он поднимает взгляд полный боли на лекаря, который смотрел так искренне, так заботливо, так неравнодушно.
— Идите нахуй. — Подрывается парнишка, идет к двери, открывает ее и видит белые зубы улыбки еще одного Феррта. — Идите нахуй. — Закрывает он дверь и припечатывается к ней лбом, теряя сознание от этого спертого воздуха.
— Феррт! Лечат там, где болит, скажи, и я заберу твою боль.
Антон бьется головой, тихо стонет, а потом оборачивается, готовый разорвать этого лекаря на месте и окрасить этот шалаш кровью, чтобы дополнить картину сектантской деревни.
— Отдай я еще и свою боль, что тогда у меня останется?
— Пустота, чтобы начать сначала.
— Сначала? Я не настолько туп, чтобы влезать в это еще раз. — Выходит он, снося с ног Феррта, и убегает прочь, перескакивая с тропы на тропу.
Он бежал в лес, дальше, к горам, ему просто хотелось свалить отсюда, да, он был прав, это убогое место.
— А! — Вскрикивает он и падает, осматривая стопу, из которой торчала жирная щепка. — Сука! — Вырывает он занозу и тут же промывает сочащуюся кровью ранку слюной. — Сука! Сука! Сука! — Стирает он зубы в крошку.
— Вот ты где! Я кое-как за тобой поспел! А ты прыткий! — Догоняет его лекарь. — Ну как ты так, пойдем, надо ранку обработать. — Искажается его лицо болью, глядя на такой глубокий порез на самом рабочем месте.
— Отъебись! Нормально все! — Отпинывает он помощь, ненавидя весь мир.
— Хорошо. — Убегает лекарь.
Антон смотрит ему вслед и подползает к ближайшему дереву, облокачиваясь на него спиной. Горло до сих пор болело, ощущение было такое, что ты хочешь заплакать, но не можешь, и приходится это сдерживать, а горло разъедает, связки садятся, язык отмирает.
— Фантомные боли. — Падает рядом лекарь с маленькой корзинкой и кивает на руку Антона, которая обхватывала шею. — Будто ампутированная нога, вроде ноги нет, а она гудит от перелома, который был получен классе в первом.
Антон затихает, пока его раненую ступню под шумок выпутывают из штанин, в которые он уже успел спрятать ее для согрева.
— Нельзя запрещать душе говорить, ты тут для того, чтобы освободиться от всего лишнего.
— Я тут, чтобы поздравить друга с ДР и составить ему компанию. — Шипит Антон от прижигания раны спиртом.
— На нашей тропе случайных следов нет. Если ты сюда приехал, сама Вселенная тебя сюда послала.
— Идите вместе со своей вселенной. Она меня и без вас уже далеко послала. — Смахивает он влагу с глаз.
— Не обижайся на Вселенную, она просто так ничего не делает.
Антон оборачивается на лекаря с таким открытым ртом и огромными глазами, что было в этом что-то даже не естественное.
— Ваша вселенная убога, вы поклоняетесь уродству, в казино справедливости больше, чем она может показать! — Шипит Антон.
— Знаешь, я ведь тоже не всегда был лекарем. — Улыбается он, перебинтовывая ногу парнишке. — Я закончил вуз на хирурга. У меня должна была быть интернатура, но в это же время у меня заболела бабушка, и вместо того, чтобы проходить обучение в такой клинике, что ты и представить не можешь, да клиника Доктора Хауса в сторонке курит. — Усмехается он, отбрасывая с лица дреды. — Короче, мне пришлось проходить практику в больнице в такой дыре, что там гуси и куры по вокзалу бегают. И я ненавидел все. Представь себе, я даже бабушку ненавидел за то, что я все два года, когда мои не самые одарённые одногруппники получали работу в лучших клиниках, подставлял ведро, чтобы мой кабинет не затопило, пока я веду прием. Но потом я принялся лечить одну бабку, а она была знахарка и в благодарность обучила меня врачеванию. Смешно звучит. Дипломированного специалиста деревенская бабка учит врачевать. — Улыбается он, завязывая на ножке бантик. — И теперь я тут. И это лучше любой клиники мира. Но тогда, дыша на ручку, чтобы она начала писать в холодном кабинете, принимая местную алкашку с желтухой, я готов был проклинать мироздание и выжигать города. Я ведь в тот момент даже был готов бросить свою бабушку, только бы уже уехать из этой дыры. И тогда мне одна пациентка сказала фразу, которая мне помогла, и которая, я думаю, поможет тебе.
Антон приковывает к нему все свое внимание.
— Чем ты крепче спишь, тем сильнее тебя будят. Проснись. Открой глаза. Разуй сердце и посмотри им, ведь ничто просто так не случается, и если ты тут, значит где-то рядом есть то, ради чего ты пережил еще то дерьмище. — Улыбается лекарь и под шумок вливает в Антона какой-то пробирочный концентрат.
— Надо, наверное, спрашивать, что это, прежде чем пить.
— Надо бы. — Кивает Феррт. — А теперь расскажи мне свою историю.
— Я… — Запрокидывает Антон голову и смотрит в черные тучи, которые летели так стремительно, что голова шла кругом. — Я ненавижу себя. Нет, ненавидеть себя можно, и не надо меня переубеждать. Ведь я самый тупой малолетка. — Скрипит его голос. — Двадцать восьмого июня и двадцать девятого июня мы должны были быть вместе. В таком же домике, в таком же лесу, с таким же озером, а я все испортил, испугался своей же фантазии и наврал. И теперь все это, как огромный бумеранг кармы, в котором я как нигде больше должен ощутить его отсутствие. — Задыхается он, вновь смыкая пальцы на своем горле. — Возможно, если бы мы тогда уехали, что-то бы в этой цепочке «Пункта назначения» нарушилось, и он бы остался жив. И самое стремное во всей этой ситуации - мой эгоизм. Ведь я верю, что мы в жизни любим только раз, а после ищем лишь похожих. — Улыбается он, из последних сил сдерживая слезы. — А я ведь толком и полюбить его не смог, влюбиться смог, а полюбить не смог. Полюбить не для себя, а именно его. Я столько раз хотел обнять его со спины, как делают в фильмах, когда он готовил завтрак. Или приготовить ему, чтобы вновь увидеть этот офигевший взгляд. И за руку хотел бы с ним погулять. — Сжимает он пальцы в кулак и разжимает, чувствуя пустоту. — Просто погулять в ночи по парку, разговаривая о том да о сем. Ночью смотреть на него. Он со мной так быстро вырубается. Без меня туда-сюда, одна подушка, другая, одеяло, не одеяло, окно, не окно, а я только ложился к нему, все, сразу в отлет уходил и с одеялом и без него. И просто, я столько всего не успел сделать. Я почему-то думал, что впереди вся жизнь, некуда торопиться, а хлоп и все. И вроде я его знал всего три месяца, это такая мелочь, зато теперь до конца жизни буду искать его глаза в других лицах, и так убого будет если я найду человека, который будет оттенять мое одиночество, но я его любить не буду, а он потратит на меня жизнь. Убого это. Зато теперь проще стать успешным бизнесменом и жить на работе. — Улыбается Антон, меняя морщинками траекторию скатывающихся слез. — И что это была за ебанутая случайность? Среди миллиона квартир он выбрал ту, что надо мной. Все это одна ебанутая случайность, но я бы повторил все, даже если бы в конце было в три раза больней, хотя куда уж тут больней. — Замолкает он, снова хватаясь за горло. — Я скучаю, как же я скучаю. Пять месяцев прошло, а я скучаю только больше.
Его руки берут и складывают кулачками на груди.
— Феррт. Наши глаза слепы. Надо смотреть сердцем. Ты не увидишь всего замысла, но чем крепче спишь, тем сильнее будят. А ты видать спал очень крепко.
— Да лучше бы я вообще никогда не просыпался! — Рычит парнишка.
— В один день, ты поймешь, как ты сейчас не прав.
— Скажите это родителям, что потеряли своих детей! — Отдергивает Антон руки. — Они тоже крепко спали? — Вскакивает он и ковыляет к своему домику.
— Ай, ой, ого, аааа… —Залезает Антон в открытый горячий источник, который располагался недалеко за горами. — Уууууууу… — Шипит он, когда кипяток медленно поглощает его голый торс, щекотя пузырьками. — Кайф. — Откидывается он на мягкие подголовники и смотрит в черное небо, покрытое звездами.
Это, и правда, был кайф, вот только ради этого стоило терпеть все предыдущие пытки. Источник находился у подножья гор и состоял из пяти открытых кратеров диаметром метра полтора, а все остальное пространство было выложено деревом.
— Я думал, что сварюсь быстрее, чем тебя дождусь. — Улыбается Витя, попивая далеко не чай из кружечки. — Освежает. — Берет он с деревянного подноса вторую такую кружечку и передает Антону.
Парнишка пьет и улыбается знакомым ноткам кедрового бальзама.
— За твой самый необычный День Рождение!
Они чокаются и пьют, разглядывая остальные кратеры, в которых сидели то семьями, то парами.
— Не самый. — Откидывает Витя голову на парнишку. — Мне стукнуло шестнадцать. Я работал вожатым на площадке, смена заканчивалась в четыре, была пятница. Мама сказала, чтобы я со спокойной душой шел домой и не торопился, ведь гости придут только к пяти, а она освободится в двенадцать и успеет все приготовить. В итоге я приезжаю домой пол пятого. Мамы нет. Трубку не берет. Гости приходят. Бабушки, друзья, тети, дяди, а у нас из еды только плов и заготовки на зимний. И в тот момент я осознал силу семьи. Когда первые гости узнали, что мама не успевает, то тупо сделали все сами. Порезали салаты, разложили нарезку, даже лаваш закрутили, а я только бегал да стол накрывал. Мама приехала к шести, вся на нервах, у нее телефон сел, автобус сломался, она по поселкам ездила, и как она удивилась, когда пришла прямо к столу. Вот это был самый странный. А у тебя?
Антон смотрит на отражение звезд в дымящийся глади источника, грустно улыбается и отрицательно качает головой.
— Из тебя тоже всю правду выжали? — Кивает Витя на руку Антона, на запястье которого была накручена веревочка с черным камнем.
— Да. Тупость это все. Бредятина! Дал мне лабрадорит, сказал, что поможет смотреть на ситуации под разными углами. Пошел…
— Антон. — Тормозит Витя его словарный запас. — Красивый. — Берет он его запястье и рассматривает камень. — А может, и правда, стоит? — Улыбается он и наклоняет голову немного вбок, смотря в эти гневные зеленые глаза. — Спасибо, что приехал сюда со мной, один я бы точно в сектантство подался. — Осторожно перебирает он тонкие пальчики, наблюдая как вечно морщинистый лоб разглаживается, а зеленые глаза начинают округляться в недоумении.
— Феррты не благодарят. — Оттягивает Антон свою руку обратно, чем вызывает легкую улыбку у Вити, который не спешит расставаться с тоненькими пальчиками.
— Антон…
— Витя… — Приподнимаются его брови, а голос становится тоньше.
— Тут такое дело…
— Давай без дел. — Вжимается Антон в бортик, чувствуя, как его кисть уже хрустит от сжатия.
— В общем, я… — Так преданно смотрит Витя, притягивая к себе Антона чуть ближе. — Я бы очень хотел, чтобы ты…
И тут на их руки сверху встает нога, отчего им все-таки уже в воде приходится расцепиться.
Всплески, притеснения, чужие колени, руки, пар, застилающий глаза, полная неразбериха.
— Иван Робертович? — Хлопает Витя глазками, осматривая тощего альбиноса в таких же как и он семейниках, а потом переводит взгляд на второго незнакомого парня.
— Паша, просто Паша, без выебонов. — Укладывает он волосы влажной рукой.
— Проявление уважения - это не выебон. — Рычит на него Твист.
— Лизоблюдство. Стоп. Ты что разговариваешь? Со мной? А-ХУ-ЕТЬ! — Усмехается он после небольшой паузы удивления, раскидывая локти в разные стороны.
— Субординация. — Ставит точку в их диалоге альбинос и оборачивается на Витю. — Виктор Александрович, рад встречи. Кстати, раз уж так пали карты, я посмотрел ваш отчет и ответил куда грубее, чем должен был, совсем вылетело из головы, что это черновое ваше видение, так что…
Пока Паша разминал шею, нежась в тепле, после долгой поездочки, Виктор Александрович и Иван Робертович вели светскую беседу, обсуждая накопившиеся дела, Антон пытался проснуться.
Он ведь точно вышел из транса?
Антон вдыхает и опускается под воду, пропадая в гейзерных пузырях.
«Это не может быть Твист. С этими разговорчиками, дежурной улыбкой, светлым взглядом, Пашей, который будто сюда на отдых приехал, а меня встретил так случайно. Это не Твист. Это мое воспоминание о нем и о Паше. Я все еще в трансе, а это мое подсознание. А как? Как отсюда выйти? Стоп! Если я смог воссоздать их, то может… Может и его смогу?»
Антон выныривает и прокашливается, хлебанув воды носом. Он протирает глаза и видит, что все троя смотрят на него.
— Антон, вдвойне рад тебя видеть. — Нарушает Твист это неловкое молчание.
Антон моргает, осматриваясь по сторонам, надеясь среди десятка лиц встретить то самое.
Паша и Твист переглядываются и пожимают плечами.
— В общем, без долгих отступлений, мы забираем Антона. — Кивает Твист Вите, встает и тут же садится под ни разу не скромным взглядом Паши, который рассматривал его обнаженный торс.
— Зачем? — Настораживается именинник.
— У нас есть важное дело, которое не терпит отлагательств. Да, Антон! — Пинает он крутящегося в полубреду парня под водой.
Антон замирает и чувствует, как что-то холодное касается его запястья — лабрадорит. Лабрадорит.
Он смотрит на Твиста и ему становится не по себе. Не по себе от его улыбки, взгляда, разгоряченного лица, манеры речи, что, что случилось? С их последней встречи прошло три месяца, почему он еще не сдох?
— Антооон? — Настораживается Твист.
— Что?
— Поехали.
— Куда?
— Лучше обговорим детали на месте.
— На каком месте? — Рычит Антон, видя альбиноса везде: и перед собой, и в отражении воды. И эта непонятная эмоция облегчения и радости его бесила, бесила до чертиков.
Твист мнется, кидая быстрый взгляд на Пашу.
— Антон, в общем… — Тут же меняется он в лице, смывая показную маску, становясь не просто серьезным, а пугающе серьезным. — Все не так однозначно.
— Повтори. — Наконец-то отрывается Антон от плещущегося отражения и смотрит на его оригинал.
— Все. Не так. Однозначно. — Выдыхает Твист из себя слово за словом, понимая, на что обрекает парнишку.
Звезды. Ночь. Красноватая подсветка деревянного пола, который застилал каждый свободный сантиметр земли. Многие уже разошлись по своим домикам. Легкий туман пара. Твист даже не понял, как это произошло, но цепкие руки утянули его под воду, не давая продохнуть, а он и забыл, как сопротивляться. Он чувствовал всю подавляющую силу этого парнишки, но это был не гнев, а страх. Твист тоже боялся, настолько, что навсегда остаться здесь, дыша водой и медленно набухая, возможно, лучшее решение. Он слышал крики сверху, чувствовал руки, которые пытались достать его или оттащить Антона.
Звезды красивые. Очень. Этого у мира не отнять.
Антон бы и хотел сидеть с непробиваемым лицом и смотреть в окно, но он ходил, как заведенный, из угла в угол, выпивая все, что принес ему лекарь.
— Извини, можно? — Раздается шепот снизу.
— Нельзя! Пошли вон! — Рычит Антон и топает, чтобы на первом этаже штукатурка сыпалась.
Парнишку рвало на тысячи частей. Его не бесил тот факт, что Арсений может быть жив, его бесило это «может», ведь вероятность работает в две стороны, и второй раз его смерти он не вынесет.
— Извини, я все-таки вошел. — Останавливается Паша в арке и осматривает Антона.
Пылающий огнем и жизнью лучезарный весенний мальчик с цветущими листьями в глазах сейчас выглядел хуже смерти. Худой, чуть мышечней Твиста. Глаза потухли, стали болотными, даже какими-то серыми. Губы сливались с лицом. Огромные мешки под глазами, наполненные слезами, взгляд безумия, взлохмаченные волосы. Ужас, если бы он не видел точно такую же картину последние три месяца, то наверное бы испугался.
— Что? Что тебе надо?! Что вы сюда приперлись?! Как вы меня нашли?! — Останавливается Антон, царапая вены, по которым текла не кровь, а морские ежики.
Паша проходит и садится на кровать, вглядываясь в свои голые ноги.
— Антон, Твист приехал сразу, как узнал. Он не смог до тебя дозвониться, поэтому тут же поехал. Ты ему нужен. Он очень плох. — Мнет он руками жесткую простынь. — Я знаю, что происходит, и тут все очень неточно, но шанс есть, а Твист ради этого шанса хоть на край света, хоть в ад. — Встает он и идет к выходу. — Нам нужна твоя помощь. Поехали. — Уходит он, не оборачиваясь.
Антон находит его, сидящим у дерева. В такой темноте его выдавал только легкий пар, который выдыхало нагретое тело.
— Витя… — Подходит он ближе, делая несмелые шаги. — Прости, пожалуйста, что все случилось в твой День Рождение, но мне надо уехать. — Опускается он рядом, подгибая под себя ноги
— Да ладно тебе. — Оборачивается на него Витя и встряхивает за плечо. — Я все понимаю. Нет. Я ничего не понимаю, но ты слишком хороший парень, чтобы творить пакости умышленно. — Улыбается он.
Антон выдыхает с облегчением и кивает.
— Что… Что ты хотел сказать тогда?
— Когда?
— Тогда.
— Да ничего особенного, просто хотел сказать, что меня волнует твое состояние. И если тебе станет легче, то ехать твой долг перед собой. Что ты так смотришь?
— Семь лет, чувствуется семь лет разницы. Это хорошо. — Улыбается Антон. — С Днем Рождения. — Обнимает он Витю, принимая хлопки по спине, выбивающие жизнь.
— Будь аккуратней, шкет, и не теряйся.
Антон кивает, поднимается и смотрит на тихую гладь озера.
— Все-таки ужасно странное место. — Уходит он в свой домик.
Антон решительно топает вон отсюда, так непривычно ступая кроссовками по шишкам. Ужасно, вся эта обувь такая неудобная, кто додумался ее делать такой?!
Он видит конец тропы и наконец-то выходит из леса, будто переносясь в будущее, вглядываясь в асфальт, как в нечто инопланетное. Он делает пару быстрых шагов и резко останавливается, чуть не падая от такого неестественного сцепления. Три дня, а он уже отвык от цивилизации.
Антон выходит на парковку и запрыгивает в машину, удивляясь двум фактам. Твист не за рулем. Твист даже не скрывает своего разбитого состояния.
— Будешь? — Втюхивает он альбиносу, который обнимал огромного плюшевого Енота, термос.
Твист берет его и делает пробные глотки, одобрительно кивая.
Антон откидывается на заднее сиденье и наконец-то закуривает, отлетая с пары затяжек.
Машина трогается. И они вновь отправляются в никуда.
21 НОЯБРЯ
Антон всю дорогу курил. В его голове было пусто. Нет. В его голове был вакуум, который поглощал все мысли.
Они периодически останавливались, Паша вытаскивал двух задохликов и насильно кормил, а они просто молча втыкали в пространство, находясь в режиме ожидания.
Антон не помнит, сколько они ехали, он лишь иногда замечал, как Паша менялся с Твистом местами за рулем.
Ехали они быстро, останавливались заправляться почти на каждом углу.
Антон не следил за указателями, даже тогда, когда они повернули на КУНГУР.
Машина сворачивает в лес, съезжая с асфальта, ее трясет как отбойный молоток, что заставляет Антона проснуться и протереть запотевшие окна.
Кладбище. Сотни и сотни могил, крестов, оградок.
Антон пару раз в мыслях проклинал Твиста за то, что тот не пригласил его на похороны или что-то типа того. Он не знает куда и когда там обычно зовут, он никогда так близко не сталкивался со смертью. Но в противовес обиды на Твиста в нем орал гнев на самого себя. С чего ты вообще взял Антон, что хоть как-то относишься к их семье? Кто ты такой, чтобы тебя хоть куда-то приглашать? Какое право ты имеешь стоять с его родителями и безутешно лить слезы?
И сразу становилось тошно.
— Останови. — Командует Антон, Твист смотрит в зеркало заднего вида, продолжая движение.
— Немного осталось. — Опускает он его окно на полную, с волнением осматривая этот зеленовато-бледный тон кожи.
Антон откидывается на сиденье, смотря в кожаный серый потолок, подавляя в себе волнующие позывы, концентрируя внимание на шуме начинающегося дождя, капли которого ветром заносило, заставляя врезаться в лицо парнишки.
Смеркалось.
Машина останавливается, чуть не увязнув в размытой колее. Ребята выходят, Антон опирается на дверцу, сгибается и пытается отдышаться.
— Ты как? — Встряхивает его Паша.
Антон кивает, глядя, как его белые кроссовки съедает грязь.
— Немного укачало.
Капли закатывались за шиворот, стекали по лицу, собирались на волосах, капелью били с кончиков пальцев.
Они шли, огибая оградки могил, пряча глаза от веток. Антон с леденящим душу страхом вглядывался в фотографии, даты, пластиковые цветы, венки, конфеты, размокшее печенье вперемешку с грязью. И тут они останавливаются.
Антон долго не мог заставить себя выглянуть из-за спины Паши. Он безумно хотел вновь утонуть в голубых глазах, но не готов был разбиться о скалу, на которой это море было выгравировано.
Страшно. Очень. Его ведет. Он смотрит под ноги и делает пару шагов вперед. Колени врезаются в черную оградку. Шею, ее парализовало настолько, что голова не могла подняться. Твист стоял рядом и молчал.
Оградка, трава, плита, земля, еще плита, цифры, стертое временем имя, фотография, фуфф…
У Антона подгибаются ноги, он садится на оградку и закуривает.
— Кто это?
— Гребенников Александр Романович. — Отчеканивает Твист, но даже сквозь эту чеканку Антон смог расслышать пару нот любви. — Сашка.
Окурок из рук падает на сырую траву, а губы произносят это имя по буквам. Антон его уже слышал раньше, но не придал этому значения и похоже очень зря.
Он тогда пролез к Арсению спать, тот был в отрубе жёстком, но парнишка все-таки разбудил его своим появлением. Арсений сразу забрал его в объятия и зарылся в непослушные волосы. Антон наслаждался этим глубоким дыханием над ухом, он чувствовал, как Арсений проваливается в сон, и уже собирался отправляться за ним следом, но тут над его ухом раздалось это имя. Антон сначала подумал, что ему показалось, он приподнялся и развернулся, и увиденное напрягло его куда больше неизвестного имени. Лицо Арсения было преисполнено сожалением, светлой радостью и болью. Антон тогда отмахнулся, но надо было спросить.
— Кто это?
— Он был рядом с Арсением задолго до моего появления. Он был ему семьей, другом… — Твист берет продолжительную паузу. — Всем. Он был для него всем. Они хотели уехать после девятого, тогда появился я. Я помню, что меня должны были познакомить с Арсением, я ждал этой встречи, и я помню, как его привезли, нет, я помню, как его притащили в августе. Его дедушка был в ярости. А я был слишком мал, чтобы понять что к чему. Каким-то чудом Арсению и Сашке дали доучиться вместе до выпуска. — Садится и он на оградку. — Сашка все время жил у нас, когда дедушка был в отъезде. Лучшего человека я не встречал. Он был светом, струящимся чистым светом. Он был всем. — Всматривается он в почти стершуюся дату, которая была выгравирована десять лет назад. — А потом был выпускной. Их класс снял какой-то дом в Сочи, дедушка отпустил его, ведь воспоминания об этой ночи Арсений потом будет рассказывать внукам, провожая их на выпускной. Я помню тот вечер. Он пришел ко мне проститься. Мы за эти два года не вышли на статус выше сожителей, поэтому его поведение мне показалось странным. Недельная поездка, а столько серьезности и пафоса. — Усмехается он, находясь в том дне. — Неделя превратилась в полгода. Я не видел его полгода. Его притащили в январе, как подарок на рождество. Я не знаю, что с ним произошло, но он изменился. До этого он со мной общался хорошо, читал, обучал, возился, но никогда не любил, да и относился не больше чем к знакомому мальчику, но с зимы по лето мы стали братьями. — Сжимает он руками оградку. — Он страдал, но ничего не говорил, просто много… Ужасное время было… Очень. Я никогда до этого не думал, что во мне сможет так откликнуться чужая боль. Сашку с тех пор я больше не видел, да и Арсений тоже, а осенью он женился на Агате и поступил на второй курс МГУ. Но дня не было, чтобы он не пытался его найти. Он был помешан на этом, он ничего вокруг не замечал, вся его жизнь свелась к поиску, он стал сходить с ума. — Обнимает Твист себя руками. — Это очень страшно, когда ты видишь перед собой человека, который не видит тебя. Мне было четырнадцать, когда я ему соврал. Саймон нашел Сашку, все подстроил так, чтобы Арсений успокоился. И он успокоился, ему было радостно знать, что Сашка живет в браке с детьми на краю географии, он счастлив и здоров, а главное жив и любим. Я знал, что это ложь, но Арсений успокоился, а для меня это было главным. А после я впихнул в него вайлдберриз. Он увлекся. Он развелся. Он существовал, функционировал, но был мертв, мертвее мертвого. А по пьяни всем бордельным мальчикам отвечал словами Есенина: «Кто сгорел, того не подожжёшь». А потом появился ты. Я не верил, до последнего не верил, но того Арсения, которого ты видел каждый день, я видел последний раз десять лет назад. — Твист замолкает, рассказ не закончен, но его предел исчерпан.
Тишина, а вместе с ней и напряжение. И тут раздается смех.
— И что ты хочешь? Чтобы я этого Сашку оживил? У меня что в паспорте фамилия Франкенштейн? — Смеется Антон, прикрывая рот ладошкой.
Твист обходит оградку, опускается на уровень Антона, который сидел на земле, и звонкий шлепок разносится по кладбищу.
— Я не могу у тебя просить этого. — Оглаживает он щеку Антона, которая горела красным, уже не содрогаясь в улыбке и смехе. — Но попрошу. Я не нашел его, но нашел Агату, я уверен, раз нашли ее, то скоро выйдем и на Ар… — Застревают слова у него на полпути, заставляя прокашляться. — На него. И когда это произойдет я его не спасу, мне нужна будет твоя помощь. И я попрошу, чтобы ты ее оказал.
Антон ничего не понимает, он ловится за влажную холодную оградку, проскальзывая руками, поднимается, вышагивая, как новорожденный Бэмби, отступает, врезаясь в чью-то могилу, оглядывается и идет к дороге.
— Нахрен… Пошли нахрен… К черту все… — Уходит он, переходя на бег.
«Какого черта! Думали… Да что они вообще думали? Что я тут буду покойника воскрешать? Пойду к Арсению, который хрен пойми где?! Может он там же лежит! И буду убеждать его, что я лучше этого Сашки? Этого светлого светила всего светлого?! На что они надеялись?! Похрен! И на этого Твиста, и на этого Сашку и на Арсения! И вообще причем тут я?! Пусть ищут другого парня на роль замены призрака прошлого! Лучше бы его Агата закопала! Лучше, чтобы там был его портрет! А не этого Сашки! Я не он! Пусть сами разбираются! Пусть… Пусть делают, что хотят! Меня не касается… Меня больше ничего не касается… Все это уже давно не имеет смысла… Нет! Оно никогда не имело смысла! Он просто использовал меня… Я… Я… Он… Как он мог, просить меня стать его парнем, если он у него всегда был! Он всегда был замужем, только не за Агатой, а за этим Сашкой! Посмертно…»
Антон делает шаг, поскальзывается на перегнивших листьях и катится, врезаясь в оградку.
«Я не могу. Я слишком мал. Я не должен быть в этом. Меня не должно тут быть. Все должно было быть не так. Я должен был вызвать лифт, подняться домой, смыть с себя остатки жизни, выйти на балкон, закурить, запрокинуть голову, обрадоваться, что тети Лены нет, сходить в душ и забраться под одеяло, получая благодарности от Иры за экзамен. И дальше… Никаких встреч, завтраков, объятий, супа, глаз, губ, рук, пиццы, балконов, Москвы. Ничего!»
— Твист! Антон! — Разрезает Паша стену дождя, бродя из угла в угол то по земле, то по костям, то по листьям.
Они должны были уехать два часа назад, но Антон не вышел к машине, да и, в принципе, на дорогу, которая вела с этого кладбища. Они ждали сколько могли. У Твиста первого сдали нервы, он вооружился телефоном и вышел из машины в темноту. Паша выскочил следом и бежал за его фонариком, пока тот не погас, а потом еще с километр по инерции. И вот Паша уже непонятно сколько плутал по кладбищу, как призрак.
— ТВИСТ! АНТОН! — Кричит он, понимая, что шум дождя поглощает звук, как только он покидает его губы. — Да вашу ж за ногу! — Фыркает он и вглядывается в темноту, стараясь разглядеть хоть один движущийся силуэт.
17 СЕНТЯБРЯ
«Я ждал его. Ждал его с того момента, когда увидел распределение первокурсников по общагам. Веры никакой не было, поэтому я раз сто все перепроверил. Да, так оно и есть. Иван Вайс 159 комната. Сердце сорвалось в бешеной пляске, голову наполнили мысли, которые искрились, как короткое замыкание, а руки тряслись от волнения и предвкушения. Со мной никогда такого не было. Я всегда отличался ровным характером, благодаря этому я всегда и продвигался. Ровный. Ответственный. Исполнительный. Дружелюбный. Но в тот момент, да и в любой момент до этого и во все последующие, моя прямая покойника превращалась в кардиограмму марафонца, только прибывшего на финиш. У Супермена криптонит. А у меня он. Только если криптонит был нейтрализатором, то Твист самый жесточайший катализатор. Это пугало, но вместе с тем я так хотел обуздать это чувство. И вот он в моих руках! И я уже думал, как отомщу за ту шуточку, за которую меня коменды до сих пор подкалывают. После того, как он заселится, я переселю его недельки на две в шестую общагу, где в одной комнате живет по восемь парней, а аромат такой, что и противогаз не поможет. А потом заберу обратно себе. Да, это будет вполне справедливым наказанием.
Но прошло почти три недели, а он так и не появился, да и зачем ему? Живет где-нибудь в пентхаусе, заполненном енотами на каждом шагу, куда ему до наших клопов и тараканов. Да, меня испугала эйфория на грани с сумасшествием, узнай я, что он будет жить тут, но куда больше меня испугало то свербящее разочарование, когда я осознал, что его тут никогда не будет.»
Паша мирно спал в своей кровати, он доделал первую нисхрена упавшую расчётку и теперь нежился, радуясь, что вроде даже успеет выспаться. Но не тут-то было. Его подушка завибрировала, а вслед завибрировала его голова.
— Ррррраааа… — Поднимает он телефон и с пятого раза принимает вызов. — Что?! Да вашу ж за ногу!
Он распахивает одеяло, скидывает ноги, натягивает толстовку, вылетает в коридор и идет на девятый, заставляя рассыпаться в крошку каждую ступеньку под своими шлепками.
Дверь на девятый этаж чуть ли с петель не слетает, когда в коридоре появляется председатель. Собравшиеся сонные студенты тут же убирают телефоны, но Паша уже их запомнил.
— Удалить! Просочится хоть в одну группу, выселю! — Рычит он, жмурясь от света. — Три часа ночи, кому тут делать нехуй?! — Осматривает он собравшихся, останавливаясь на старосте, которая его и разбудила.
— Я пыталась их успокоить, но они пьют, курят, орут на весь этаж и никого не слушают. — Показывает она на дверь туалета.
Паша выдыхает, беря себя в руки.
— Пожалуйста, расходитесь спать.
Студенты переглядываются и медленно расходятся, недовольно фыркая, что зрелище так быстро закончилось.
Паша подходит к двери с табличкой перевернутого треугольника, дергает за ручку, закатывает глаза, хватается за нее двумя руками и дергает так, что ручка чуть не вылетает, но вылетает парень прямо на него, который пытался удержать дверь изнутри.
— Вашу ж… — Видит Паша, как два парня пытаются попасть через дверь туалетной кабинки в унитаз своей мочой. — ВЫ В КРАЙ ОХРЕНЕЛИ! — И как вы можете понимать, в моче было все, абсолютно все, вся комната. — Ты! — Подбирает он парня с пола и кидает в сторону его комнаты. — Швабры, ведра, моющее. Бегом! А вы! — Зыркает он на оставшихся. — Три часа ночи! И если я через пять минут не лягу спать, вы вообще больше никогда спать не ляжете в этой общаге! Так что я засекаю, и чтобы тут все сверкало настолько, чтобы я в плитке свое отражение видел! И если ваши косые ебла думают, что на этом все и кончится, то чистите унитазы с мыслью о пожизненных отработках.
— Да, Паха, не кипишуй… — Хочет опереться на плечо председателя обсосанное пьяное нечто, но тот отходит, позволяя телу падать.
— Я тебе сколько раз делал последние предупреждение?! — Припечатывает Паша ногой его к полу и вытирает им желтые лужи. — Пять минут! — Встречает он парня с ведром и какой-то тряпкой. — Пять минут… И это только на этот туалет, а потом вас ждут остальные и мужские, и женские!
— Паха… — Стонет еще один парень.
— А ты вообще не из нашей общаги, так что я тебя лично выведу и к твоему Коле отведу, чтобы ты еще и там все туалеты по… — Резко замолкает он, и его глаз дергается, чувствуя, как еще одно тело упало на него со спины. — А тебе я сейчас лично вломлю… — Оборачивается он, не верит своим глазам, отдергивает от себя влипшее в его грудь лицо, которое тут же припечатывает обратно, обнимая за плечи. — В общем, вы меня поняли. — Тут же стихает его голос, делаясь мягче.
Он перенимает из руки, которая сжимала его толстовку, ключи от комнаты и делает шаг, на что чужие руки сжимают только крепче, смыкаясь уже на лопатках, а ноги и вовсе идти отказываются. Паша подхватывает замершее тело, рюкзак, енота и скрывается за поворотом.
«Я его никогда таким не видел, никогда, он не дошел до своей комнаты, а дополз. Он не отлипал от меня всю ночь. Он не разговаривал. Он не плакал. Он вцепился в меня и жадно хватал воздух, хрипя, как астматик. Глаза его не смыкались, карауля звезды. Его била мелкая дрожь, но он будто ее не чувствовал. Страшно, я очень испугался. Под утро он утих. А когда я проснулся, он стоял в форме и собирал волосы в тугой хвост, уходя в универ с таким взглядом…
С таким взглядом спортсмены бегут, когда у них колено вывихнулось на половине дистанции. С таким взглядом боксеры выходят на ринг в последнем раунде. С таким взглядом из окопов со штыками бегут.
А позже крупица за крупицей я стал узнавать такие вещи, после которых я и на шаг его от себя не отпускал, да и у него не было сил убегать. Но эта была последняя ночь, когда он пустил меня в свою кровать, а все последующие я даже представить боюсь, как он их проводил.»
НАШЕ ВРЕМЯ
— Твист! — Кричит надорвавшийся голос в темноту.
Он уже замерз, а эти двое тем более пристыли где-нибудь.
Шум, листва, запах гиблой осени, пар из рта, темные обелиски, покосившиеся кресты…
Он делает шаг, и тут в него на полном ходу врезается тело.
— Ты куда ушел?! — Дышат ему в спину, нанося удар за дур. — Пиздец! Я тут все кладбище прочесал в твоих поисках! Одного придурка за раз мне с головой хватает, ты-то куда! — Успокаивается он и отлипает, осматриваясь по сторонам, кидая гневный взгляд на млеющего парня. — Ты его нашел?
— Нет.
— Пойдем, я отвезу тебя в отель, сдохнешь ведь завтра. — Бубнит он в сторону, хватает его за рукав куртки и тащит за собой, но рука соскальзывает, а Паша остается стоять на месте.
— Тебе-то что с этого?
— Что? — Хмурится Твист, подходя ближе, чтобы слышать хоть что-то кроме шума дождя.
— То. — Делает Паша шаг назад, осматривая вымокшего и продрогшего альбиноса напротив, который в данный момент больше походил на мышь канализационную.
Твист запрокидывает голову, разводя руками, очерчивая границы погоста.
— Заебись местечко выбрал! — Фыркает он. — Пойдем, не выебывайся! — Демонстративно делает он пару шагов вперед, но Паша остается на месте. — Дааа чтоб тебя! — Разворачивается он, обхватывая себя руками. — Что мне с того, сдохнешь ты от переохлаждения или нет? А то, что это мне потом с тобой возиться и лечить тебя, а мне пока и без этого всего хватает проблем! — Еще раз обводит он кладбище руками.
— Что прямо будешь лечить? — Улыбается Паша, подходя ближе.
— Да, парацетамолом, гадостью и чаем с медом, все как полагается. — Отворачивается Твист, разговаривая больше с деревом, чем с этим придурком. — Прошу шевелить ножками, а то мне еще эту пакость мелкую искать. — Руками показывает он направление в сторону дороги.
— Даже чаем с медом… — Протягивает Паша, пользуется моментом отвлечения Твиста на ярую жестикуляцию, подходит со спины ближе и приобнимает его за плечи.
— Да! — Тут же отлетает Твист и замахивается ногой. — Даже чаем с мёдом! — Пинает он дерево.
— Вы правда родственники. — Доносится смех откуда-то снизу. — И на все проблемы у вас одно лекарство - чай с медом.
— Антон! Я тебя сейчас тут и похороню! Ты совсем уже так пугать! — Мечется Твист из угла в угол, ища откуда идет голос.
— Сам ты пакость мелкая! Я тебя старше, прояви уважение!
— Крупная пакость! Так пойдет?! Ты что там делаешь?! — Видит он тело в канаве, в которой уже собралась лужа.
— Лежу.
— Ты ебанулся там лежать?!
— А еще я думал.
— Не знал, что ты умеешь.
— Хорошо, Твист, я согласен, на весь твой херовый план, который не сработает.
Твист делает шаг, поскальзывается и кубарем скатывается к парнишке.
— Я очень рад, что твое решение настолько взвешено. Три часа. Три часа! — Трясет он Антона.
— Но я повторюсь «план Х» - Хуевый план.
— Кто-то там что-то говорил про отель! — Кричит Паша сверху.
— Заебет. — Фыркает Твист, отряхаясь от земли.
— Странно все-таки ты проявляешь свою любовь. — Поднимается и отряхивается следом Антон.
— Что?! — Визжит Твист на все кладбище.
— Что у вас там?
— Так интересно, спускайся да сам смотри! — Рычит он на тёмный силуэт.
— Мда, поучился бы ты у Арсения. — Ползет Антон вверх из оврага, но его одергивают обратно за ногу.
— Нет никакой любви! — Заваливает Твист парнишку, пробивая пальцем дыру в его груди. — Понял?! Нет!
— А что тогда ты его вечно за собой таскаешь?
— Я? — Отпускает его Твист. — Да это он от меня не отлипает! — Шипит альбинос, косясь на озабоченного Пашу, который дожидался их сверху.
— Твист, все, кто от тебя не отлипают, разделяют судьбу лежащих тут, а он сияет, да еще и с перспективой чая с медом. А чай с медом в вашей семье откровенней кольца в бархатной коробочке. — Снова ползет Антон вверх, но его вновь одергивают, а вид на звезды застилает растерянное и одновременно с этим гневное лицо. — Да ладно, я никому не скажу, я умею хранить секреты.
Твист фыркает, хватает Антона за грудки и откидывает обратно в овраг, вода из которого окатывает и его. Твист поднимается, цепляясь ногтями за землю, а ногами вечно проскальзывая, падая моськой в замшелые лисья, отбивает руку помощи Паши и отряхивается.
— В машину. Оба. — Кидает он напоследок и уходит в ночь.
— Что ты ему сказал? — Вытаскивает Паша Антона.
— Да так, немного подкорректировал его физиономию. А то Твист без сучьего лица, лакмусовая бумажка того, что дела идут хуже некуда.
— Кто скажет ему, что машина в другой стороне?
— Уууууу, точно не я. — Хлопает Антон Пашу по плечу и уходит к дороге.
«Достану, хоть с того света, и пусть объясняется. А после закопаю на три метра, а лучше предам огню, чтобы телепортом домой вернулся в родные пенаты преисподнии.»
Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.
— Твист! Выходи! Ты тут не один! — Рвется Антон в душ.
— Ты и под дождем вроде помылся неплохо. Или тебе шампунь кинуть? — Открывается дверь, и в комнату выходит Твист в огромной футболке и с полотенцем на волосах.
— Настанет день, и я тебе въебу.
— Ага, загадай на Новый год, может Санта услышит твое желание. А лучше свечку… — Оборачивается он, и перед его носом хлопает дверь. — Ты что ржешь и какого хрена еще не спишь? — Оборачивается он на Пашу, который валялся на диване, обсыхая после душа, капая водой, скатывающейся с волос, на замшелый ковер.
— Жду, когда ты уляжешься, чтобы составить тебе компанию. — Кидает он сучий взгляд из-под прикрытых ресниц.
Твист хочет сказать очередную колкость, но реальность жестока. В этом городке на отшибе Урала из всех возможных комнат эта сама приличная и менее протраханная, но тут прикол такой, что всего два спальных места: полутороспальная кровать и диван.
Неделя пути на два руля, деформация спины под сиденье, четыре часа на кладбище, холод, дождь, мрак, какие-то засохшие пироги из круглосуточного ларька, объезд трех «отелей», полная неизвестность впереди и это только за последнее время. Он обязательно повыебывается, но точно не сегодня.
Твист кивает и уходит в комнату, а Паша охуевая смотрит ему вслед.
— Стоп. — Вскакивает он. — Стоп! — Вбегает он в комнату, останавливаясь в дверях. — А как же… Стоп! Что даже без нахуй это туда, я тебе не просто ебало разъебашу нахуй, я тебе ебало разъебашу нахуй, в мире есть две вещи, которыми я восхищаюсь: радугой и твоей тупостью… — Смотрит он, как Твист спокойно пролазит в кровать под пятнистое одеяло, притягивая к себе своего огромного Мистера Енота. — И даже, Паша, заебал. — Опускаются его руки до колен, не понимая, где стоит камера.
— Паша, заебал, спать ложись. — Бубнит тот в енота, оставляя парню место у стенки.
Паша еще минут пять ждет подвоха, вглядываясь в бледное лицо с отпечатком столетней усталости, кивает, немного приоткрывает окно на проветривание и тут же получает шипение.
— Если ты не заметил, тут не то чтобы прям разжарило. — Пытается Твист отогреть ледяные ступни об не менее ледяные икры.
— Не выношу спать в духоте, а с учетом твоих недовольных охов вздохов, ты весь кислород израсходуешь за две минуты.
Твист шумно выдыхает, а Паша приоткрывает окно еще чуть шире.
— Похуй. — Прячется он под одеяло и прижимается к еноту.
Паша медленно пролазит на кровать, падая на холодное, пахнущее плесенью постельное, занимая место между стеной и Мистером Енотом. Он осматривает белый потолок с желтым разводом от потопа, закрывает глаза, пытаясь уснуть, но все в нем кипело, дрожало и искрилось. Он оборачивается и встречается нос к затылку с плюшевым енотом, которого прижимали к себе тонкие руки.
Руки, он часами их разглядывал. Тонкие, костлявые, с просвечивающими венами и в кровь ободранными ногтями. Он даже название им дал «руки смерти».
Паша сам не заметил, как его подушечка пальца стала очерчивать полумесяц запекшийся крови вдоль кутикулы. Твист вздрагивает, и из-за плюшевого уха высовывается пара пепельных и сонных глаз, на что Паша отрицательно качает головой, продолжая оглаживать более черные пятна на белой коже.
— Опять все изодрал, все тебе неймется.
Твист сжимает руки в кулак и утыкается обратно в Мистера Енота.
— Сладких снов. — Очерчивает он выпирающие костяшки и складывает руки под подушку.
Ветерок обдувал голые плечи Паши, было свежо и тепло, а это идеальный баланс, который вместе с усталостью били с двух сторон по мозгу, вырубая его. Но такой климат нравился далеко не всем. Твист вошкается, перекатываясь на другой бок, и стягивает почти все одеяло на себя, окукливаясь.
И тут Пашиных щиколоток касается что-то очень холодное, он вскакивает на локти и смотрит на Твиста, который в таком же шоке смотрит на него, выглядывая из-под одеяла, как из-под паранджи.
Паша приподнимает бровь, заталкивает руку под одеяло, закатывает трико, а после хватает Мистера Енота, на что Твист шипит и прижимает его крепче.
Эта была легендарная битва, в которой Паша с парой вывихов все-таки победно откладывает Енота к стене, а сам придвигается к Твисту, который смотрел на него своими огромными глазами, пряча пистолет под подушкой.
— Можешь греть об меня ноги, тело, душу, хотя сомневаюсь, что она у тебя есть. — Падает он на животик, обнимая руками подушку.
Твист смотрит на Пашу, на его выпирающие лопатки, на забитые руки, осторожно укладывается обратно, отворачивается и прижимает пяточки к горячим икрам.
— Ебать, ты вроде в душе был, знал, что вентиль с красной отметиной включает горячую?
— Спокойной. — Прячется Твист в одеяле.
«Паша… Паша, Паша, Паша, я сначала не воспринимал его всерьез, его недалекая натура у него на груди вытатуирована, но все оказалось куда сложнее, ведь я оказался ценным подопытным.»
21 СЕНТЯБРЯ
Твист сидел в общажной комнате. Все Пашины угрозы про переселение в шестую общагу так и остались угрозами, ведь буквально на следующий день появления альбиноса в здешнем заведении он переселил его в двушку к соседу, который почти всегда на работе. Сегодня он тоже на работе, ну, Твист виделся с ним с утра, провожая только проснувшимся взглядом в уник, потом он забегал в обед, чтобы переодеться и свалить на работу.
Твист был рад его отсутствию. Ведь теперь никто не мог помешать его рандеву. Он ждал, сидел и ждал. В холодильнике были пироженки из самых лучших кондитерских, а на столе стояли суши и вино. Он не притронулся ни к чему. Он сидел, очистив единственный стол от макулатуры, и ждал. Арсений не пропустил ни одного его дня рождения и этот не должен был пропустить. Твист знал, что он придет, но время шло, а его не было. И может дело в том, что он собственноручно сжёг его тело в гробу, а прах оставил в усыпальнице? Пусть так. Но ждать ему это не мешало. Он ждал. Упорно ждал. В комнате стало совсем темно, но тело Твиста не изменило своего положения.
И тут раздался стук, а следом открылась дверь.
— Ты спишь? — Заходит Паша, снимая тапки, и, наверное, эта была единственная комната, где он это делал, ведь тут было стерильно. — Не спишь. Надеюсь, этот романтический ужин для меня? — Улыбается он, занимает свободный стул, палочками подцепляет ролл и сжёвывает его, запивая соусом. — А ты чего сидишь? А? — Игриво подмигивает он. — Ты забыл какой сегодня день?
Твист фыркает и отворачивается к окну.
— Уйди, я тебя не приглашал.
— Председателя не приглашают, он приходит сам. Так какой сегодня день? — Закидывает он еще один ролл.
— Мне не до поздравлений.
— А очень зря, я как раз спешил, даже телефон взял, чтобы снять такое.
— Какое?
— Первый день твоих отработок! Так что вперед и с песней прибирать кухни, там как раз все закончили кушать готовить.
— С хрена ли? Если ты не заметил, я образцовый проживающий! — Разводит он руками.
Паша берет палочки, хватает его за край футболки и притягивает к себе.
— Если ты не заметил, я все еще в негодовании от твоей прошлой выходки, и если ты думаешь, что я склонен к жалости, или у меня плохая память, хрен тебе, бери свою наглую тощую жопу, тряпку и вперед вместе с обоссышами драить кухню до блеска, и если я замечу хотя бы крошку в самом темном углу, ты сегодня, радость моя, спать не ляжешь, а если и ляжешь, то только в шестой общаге, а тебе напомнить еще раз про шестую общагу?
В глазах Твиста сверкают молнии, а щеки втягиваются, делая лицо похожим на скелет.
— Знаешь, в чем прелесть власти? — Нервно выдыхает он, опаляя губы напротив. — Она быстро сменяется. — Усмехается Твист.
— Но мне ее хватит, чтобы сегодня… — Придвигается Паша ближе и сливается с этим несносным парнишкой в зрительном контакте. — Ты делал все, что я скажу.
«Сука. Я его на дух не переношу. С семи вечера. До одиннадцати. Я, а также еще три отбитых парня, прибирали кухни. И вот чтоб вы знали. Когда включаешь духовку, понадобится две секунды, чтобы плита обросла шубой из тараканов. Представьте, сколько их было в разных углах, сколько упало на меня, сколько проползло по моим ногам, сколько раз я убивал председателя, и сколько раз я хотел свалить. Пиздец… Никогда. Никогда этого не забуду. Люди просто свиньи. Просто. Свиньи.»
— Устал? — Встречает Твиста из душа Паша, который ел роллы, пил вино и то ли по-хамски, то ли по-хозяйски уже открывал свой ноут для просмотра фильма.
— Пшел вон. — Рычит Твист, подходит к столу, делает глоток вина и идет к двери, которая была закрыта. — Ключи. — Смотрит он на Пашу.
— Час и я уйду. — Строит он самый милый кошачий взгляд.
У Твиста дергается глаз, он подходит к тумбочке, достает маникюрный набор, берет оттуда две тоненькие палочки и возвращается к замку, вскрывая его нехитрыми манипуляциями.
— Пшел вон.
— Я впечатляюсь тобой встреча от встречи все больше.
— Я устал, уходи. — Настаивает на своем Твист. — Четыре часа, это бесчеловечно, а тараканьи лапки я до сих пор на себе чувствую, уходи.
Паша кивает, встает, проходит мимо парнишки, который если бы не гнев на председателя уже бы пал и уснул, останавливается и выжидающе смотрит, с туманной улыбкой на лице.
— Что еще? — Дергается бровь домиком.
— Я рад был провести с тобой этот день. — Наклоняется Паша и целует парнишку в плечо, прикусывая футболку. — Спасибо, что помог. — Снова ловит он зрительный контакт ошарашенных глаз. — Сладких снов, будет скучно, заходи. Я всегда тебя жду. — Подмигивает он и выходит.
— Стой.
Паша улыбается и оборачивается, уже мысленно сидя на кровати с бокалом в руках.
— Ключи.
— Умеешь ты обламывать. — Дует он губы и передает ключи.
— Ты даже не представляешь насколько. — Усмехается Твист.
— А хотя, нет, не хочу, чтобы ты спал спокойно. — Останавливается в дверях председатель. — Хочу, чтобы ты думал обо мне. У меня, как у председателя, есть доступ ко всем ключам каждой комнаты, так что, я всегда могу к тебе заглянуть. Всегда. — Уходит он, довольный этой гневной моськой.
22 СЕНТЯБРЯ
«На следующий день я нашел в комнате рюкзак, его рюкзак, и… В общем, там было что-то шуршащее, и да, я его открыл, а там оказался подарок мне на День Рождение. И в тот момент меня настигло осознание, что он пришел, чтобы поздравить меня, а весь последующий цирк он устроил, чтобы меня отвлечь и поиздеваться. И я ведь реально до момента его прихода был в шаге от окна, а после я и думал только о том, как пережить этот вечер. Тогда я понял, что надо следить за ходом его мыслей более пристально. Я накинул рюкзак и понес его отдавать. Дверь открыл сосед, который куда-то бежал, и я воспользовался моментом и зашел. Паша спал, а я залип часа на два, изучая его татуировки.»
— Ты бы хоть чайник поставил… — Нарушает тишину утра сонный голос.
Твист выходит из своих мыслей и кидает взгляд то на Пашу, который смотрел на него с сонно-блаженной улыбкой, то на чайник.
— Это был намек, чтобы ты его поставил.
Твист кивает, медленно встает, ставит его, с минуты ждет, быстро снимает, открывает крышку и льет воду из фильтра.
— Чудо. — Усмехается Паша. — Чего не спишь в такую рань?
Твист пожимает плечами, а потом показывает на стул, где стоял рюкзак.
— Ты забыл.
— Ну, не забыл, а оставил.
Морщинки трогают лоб, спрятавшийся за челкой, а глаза въедливо изучают рюкзак.
«И в тот момент я понял, что надо не просто следить за ходом его мыслей, а въедливо просчитывать каждый его шаг.»
— Доставай, а то я слишком не хочу отсюда вылезать. А лучше доставай и залезай ко мне. Да ладно, дай помечтать с утра. — Подмигивает он этим стянутым в тугую полоску губам.
Твист стоял. Стоял, пока не закипел чайник, находясь наедине со своими мыслями, а Паша просто смотрел на него, то засыпая, то снова просыпаясь. И когда он в очередной раз открыл глаза, на его тумбочке стоял чай, а рюкзак был вскрыт.
«В тот момент он явно понял, что заинтересовал меня. Давно на моем пути не встречалось такого сочетания сучьей натуры и блестяще выстроенной иллюзии хорошего парня. Мне захотелось прямо там его препарировать, чтобы посмотреть, что скрыто за этими масками.»
НАШЕ ВРЕМЯ
— Паша, ты спишь? — Шепчет Твист, отрывая свои пятки, которые уже прогрелись до костей.
— Считаю, как ты нещадно тратишь кислород своими гневными охами вздохами. — Бубнит он в подушку.
Твист садится, задыхаясь от биения собственного сердца.
В комнате было темно, а еще мерзко, но в кровати было тепло и уютно.
— Я редко, когда это говорю, но спасибо за время и силы, и бессонные ночи и дни в машине. Я имею черту увлекаться, не задумываясь об окружающих.
— Я знаю. А что вдруг тебя пробило на откровения?
— Появилось время подумать.
— Спал бы ты лучше, а не думал, завтра день будет не лучше.
— Поэтому может я и не хочу, чтобы ночь так быстро прошла. — Падает он в одеяло, прогибаясь до надрыва кожи на спине.
— Ну, тогда я не приму от тебя слов благодарности.
Твист оборачивается и смахивает с глаз челку, чтобы Паша увидел его взгляд непонимания.
— Хочу компенсацию.
— Да, имеешь право. — Кивает Твист. — Я обдумаю этот вопрос и найду соразмерную плату. Слышал, летом как раз прилетает какой-то канадский психолог, практику у которого мечтают пройти многие наши именитые врачи. Психологи это ведь врачи? — Оборачивается он на Пашу, который смотрел на него, как на самого милого щеночка.
— Нет, не врачи. И не психолог он, а психотерапевт, а вот они уже врачи. И я уже все придумал.
— Что?
— Хочу, чтобы ты этой ночью расслабился в моих руках.
Твист мало когда троил, но вот этот мозгоправ у него вызывает ступор за ступором.
Паша улыбается, цепляет его за руку и тянет к себе, на что Твист с огромными глазами миллиметр за миллиметром поддается.
— Вы не спите? — Появляется в дверях Антон.
Твист отдёргивает руку и отскакивает, чуть не падая с кровати.
— Нет, заходи, тут сегодня никто не спит. — Хихикает Паша.
— Не хочу поднимать панику… — Осматривается Антон. — Мимо моего дивана сейчас прополз таракан, и больше я туда не вернусь.
У Паши была секунда, чтобы словить уже вырывающееся тело.
— ТВОЮ МАТЬ! — Выцарапывается Твист из капкана рук. — Я в машине посплю! Отпусти! Свали! Я тебя уебу! Блять!
— Так… — С трудом удерживает Паша беснующийся сверток одеяла. — Давайте обезопасим себя и продолжим мирно спать, один таракан - это не трагедия.
— Это пиздец!
— Согласен. — Поддакивает Антон Твисту.
Они отодвигают кровать на середину комнаты, Твист с фонариком проводит ее досмотр, Антон смазывает мятной пастой ножки и вычерчивает проекционный квадрат кровати на потолке. А после они вновь пытаются заснуть, только уже втроем.
— А куда игрушку?
— В жопе у тебя игрушка, а это Мистер Енот Старший. — Вырывает альбинос из рук Антона своего любимчика.
— Твист, Мистер Енот Старший с нами не поместится. — Тактично указывает Паша ему на стол.
— Тут вы оба можете не поместится, а Мистер Енот Старший поместится всегда. — Сдвигает всех Твист, укладывая рядом с собой Енота.
— Спокойной ночи. — Подает голос Антон, отбирая себе кусочек одеяла, которое от натяжения скоро трещать начнет.
— Да спи уже. — Фыркает Твист.
— Заебись поездочка. — Резюмирует Паша.
«Паша… Он странный. Сначала он просто хотел меня выебать, а потом я заметил в его глазах другое желание. Он хотел выебать мой мозг. И за шесть месяцев у него это получилось и неоднократно. Я прямо чувствую его скальпель в своей голове, и как он им там ковыряется. Это мерзко. Очень. Я долго этому сопротивлялся. Но шесть месяцев. Шесть, мать вашу, месяцев! Если он пережил весь этот пиздец из-за желания выебать меня или мой мозг, то перед желанием такой силы стоит склониться с уважением.»
Твист чувствует, как на его талию падает рука, которая прижимает его спину к горячей груди.
Тяжелое дыхание, ритм чужого сердца, обжигающее тело, решительный хват.
«И пусть он и думает, что просканировал меня лучше рентгеновского аппарата, я заставлю его самодовольную моську разбиться о стекло суровой реальности!»
Твист оборачивается с такими гневными огромными глазами и с таким охреневше открытым ртом, что это все стает в разы охреневшее, когда он врезается кончиком носа в кончик носа Паши.
Паша замер, желая ощутить на губах это сбитое придыхание, но Твист не дышал и не моргал, впадая в ступор. Паша трется носиком о его острый нос, улыбается, убирает с лица пару пепельных прядей, которые застилали эти безумно красивые глаза, придвигается и осторожно целует, языком приоткрывая искусанные губы напротив шире, прижимая его тело к себе крепче.
«И почему я его еще не изгнал? Что в нем такого особенного? Что в нем такого, ради чего стоит сохранять его жизнь?»
Паша отстраняется, парнишка медленно выдыхает и хочет начать орать, но Паша прикладывает палец к своим губам, косится на спящего Антона, ухватывает Твиста за подбородок, закрывая его рот, и отворачивает к еноту, ложась рядом, вдыхая морозный аромат его волос.
«Так блэт, вы что тут ебнулись все в край?! Я блять тебе не просто ебало разъебашу нахуй, я тебе ебало разъебашу нахуй!»
Паша замечает краем глаза смену всех стадий принятия на лице Твиста, а потом это альбинос оборачивается вновь с таким противозачаточным лицом, что пиздец, да еще и с кучей претензий в придачу.
— Ты обещал сегодня ночью расслабиться в моих руках.
Твист гневно выдыхает, вцепляясь в его волосы, и оттягивает эту самодовольную моську от себя.
— Я спать в машину. А завтра тебе… — Вжимается он в подушку, ведь как бы он не снимал скальп, эта ухмылка напротив становилась ближе.
— Ты обещал. — Просовывает Паша руку под его лопатки и приподнимает на себя. — А еще раз обернешься ко мне с такой претензионной на мою физическую целостность моськой, выебу прямо тут и Антона не постесняюсь.
«А еще в последнее время я не понимаю, где он шутит, а где он серьезен, где он проверяет, на что я способен, а где в открытую издевается надо мной. И это все чаще и чаще заставляет меня впадать не просто в ступор, а в панику.»
Паша укладывает Твиста на подушку, придвигается ближе, улыбается ему в губы и целует так легко и просто, будто они встречаются уже всю жизнь. Он не настойчив, не резок, не страстен и не истошно аккуратен и нежен. Он не заходит далеко, а просто целует его, как спящие листья весеннее солнце. Искренне, без драмы, без серьезных намерений, без присваивания и навязанных обещаний.
Паша отрывается, медленно ведет руку с талии, по ребрам, на шею и останавливается на скулах, поглаживая большим пальчиком его впалые щеки.
— Я не пущу к тебе ни одного таракана. Ни к тебе, ни к Мистеру Еноту Старшему. — Моргает он, а Твист все так же смотрит на него охранявшим взглядом, не моргая.
«А еще эти ямочки. За них можно убить, а можно и спасти.»
— Спи спокойно. — Улыбается Паша, чувствуя, как рука в его волосах больше не снимает скальп, а еле ощутимо придвигает его к себе.
«И глаза… Они бы восхитительно смотрелись в формалине.»
Паша останавливает поглаживания пальцем на подбородке, приоткрывает его рот и целует, наконец-то слыша, что тот хотя бы стал дышать. Он отвечал также холодно и равнодушно, как отвечает ему в жизни на каждую реплику, кинутую вскользь. Но в этом ледяном отчуждении Паша нашел свое упоение.
Он отстраняется, Твист приходит в себя, гневно выдыхает, смотрит на спящего Антона, скляжет зубами в сторону Паши и отворачивается к Мистеру Еноту Старшему.
Паша возвращает руку на его талию, и ее тут же хватают так жестко, что кости трещат. Паша утыкается в тонкую шею, опаляя ее горячим дыханием. Твист ахает, отпускает его руку, натягивает на себя одеяло, слыша пару смешков умиления над собой.
«Пусть я пока и отпускаю ситуацию на самотек, но когда я разберусь с Арсением, то лучше бы тебе Паша бежать, хотя, и это тебе не поможет.»
22 НОЯБРЯ
Антон просыпается от боли в районе желудка. Он сглатывает, а во рту привкус желудочного сока. Гадко. Ни еды, ведь вчера ночью они не нашли ни одного работающего магазина, ни тепла, ведь все одеяло перетянул Твист, и Антону пришлось использовать спину Паши в качестве батареи. Мда, он все ждал, когда его утро наконец-то станет добрым, но как назло, оно становится все беспощаднее.
Антон протирает глаза, смотрит на кучу рядом, состоящую из одеяла, Енота, Паши и Твиста, которого вообще видно не было, спрыгивает с кровати, как зомби идет в ванную, поворачивает вентиль, чувствует небольшую щекотку, когда таракан пробегает по его пальцам… Таракан? ТАРАКАН!
— Сука! — Отлетает он в стиральную машинку и засовывает руку в порошок, провожая взглядом рыжее пятнышко, заползающее в стояк.
Твист же просыпается не от знобящего холода, а от адской жары. Темно, душно, нежно, уютно… Он выползает из-под одеяла, сдавленный разукрашенными в черный руками.
— Фуууф… — Поступает в легкие бриз спасительного кислорода.
Твист сдувает челку с глаз и смотрит на умиротворенное лицо напротив. Веснушки уже угасали. Летом его мордочку осыпало, будто на нее солнце чихнуло, да и волосы отливали медью, сейчас же, с наступлением осени, все краски в нем поутихли, уступая место этим чернявым бровям, оттеняющим волосы, припухлым губам и напряженным желвакам. У Арсения они выступали только, когда он рычал, а у Паши всегда, даже в расслабленном состоянии, зато в какие милые ямочки они превращались, когда он улыбался. А это тело… Выгони его в мороз на улицу, дымиться начнет, как загнанный бык, настолько оно пылало жаром.
Твист утыкается мордочкой в подушку и гневно пыхтит, приводя себя в чувства, а привести стоило, ведь эти руки, которые опоясывали его, да с учетом поползновений парнишки вверх к кислороду, сейчас располагались не совсем там, где должны.
И стоило ему успокоиться, как в еще не до конца проснувшуюся голову влетело воспоминание их полуночного поцелуя. Ну как их. Твиста нагло засосали, ну не прямо засосали, и не то чтобы нагло, скорее в край охамевше поцеловали на ночь… Пиздец!
— Я тебя придушу… — Отрывает Твист раскрасневшееся лицо и медленно соскальзывает с кровати, стараясь не будить приговоренного к смертной казни.
Твист выходит в гостиную и снова протирает глаза, потому что творился какой-то сюр. Антон стоял посреди комнаты, чистил зубы и крутился на одном месте, как заведенный. Твист не мешая его сумасбродству, проходит в ванну, берет щетку, чистит зубки и тут замечает на своей щеке черное пятно. Он придвигается к зеркалу, видит самое противное создание на земле, давится пастой, пулей вылетает, пролетает мимо Антона и запрыгивает на кровать, пару раз прыгая на ней.
— Ты чего… — Шипит Паша, жмурясь от света.
— Валим отсюда через минуту. — Также быстро уносится он в гостиную.
А свалили они не так и далеко, но в место куда более приятное.
Поутру, после плотного завтрака, трем парням удалось снять двухкомнатную квартиру. Хозяйка раз сто сказала им не устраивать вечеринок, взяла залог в три раза больше положенного, посмотрела на них взглядом полного недоверия и отдала ключи. И пока ребята обживали по сравнению со спидозной ночлежкой чуть ли не хоромы султана, Антон успел куда-то смыться. Твист, отоспавшись, нашел на кухне только Пашу, который полностью был поглощен обучением, настолько, что и не заметил, как альбинос ушел.
— Вот ты где. — Могло бы это звучать мило, как например, если бы Твист был заботливой мамой и нашел на чердаке грустящего сына, который забился в угол, чтобы не слышать ссоры родителей. Могло бы. Вот если бы только Твист, как ошалелый, не искал его, накручивая себя до безумия, под каждым камнем Кунгура. — Предупреждай о своих перемещениях или хотя бы бери трубку. — Падает он рядом с парнишкой на теплую, но слегка влажную землю, покрытую листвой.
— Он сел, туда ему и дорога. — Изучает Антон выгравированное лицо на застывшем куске мрамора. — Он стоял тут. Даже представлять не хочу, насколько ему было больно.
Твист откидывает голову на оградку и блаженно прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Сегодня было так тепло.
— Он умер десять лет назад. А Арсений все десять лет искал его. Узнай он сразу… Он бы пошел следом. Он жил надеждой новой встречи, а сейчас, как бы это убого не звучало, но я надеюсь, что ты смог занять хоть немного места в его сердце, иначе пиздец.
— Если бы так было, то он бы наверняка за все это время дал о себе знать. Да и с чего ты взял, что он жив? Я… Зная тебя, я все же надеюсь, что ты опирался хоть на какие-то факты.
Твист усмехается.
— Хотел бы, но Паша считает это слепой верой, да и я, знаешь ли, тоже так думаю, но вера во мне, и правда, есть, и она слепа.
— Что произошло? Я ведь видел, что что-то не так, а ничего сделать не смог, да и он не говорил. В последние дни он сильно изменился, хоть и старался делать вид, что все хорошо, но такое не скроешь.
— Десятое июля, вот что произошло.
Антон смотрит на Твиста, ожидая объяснений.
— Десятое июля - день встречи выпускников его класса. С момента их расставания, он не пропустил ни одну. Ни одну… Однажды, они с Агатой летали в Африку, она очень хотела на сафари. И обратно он вернулся с какой-то гадостью, перезаражал полдома, сам чуть не подох. Серьезно. — Смеется Твист, так, что даже покойники бы встали и застыдили его. — Он стоял на коленях, его выворачивало в унитаз, врач клеил на него пластыри с жаропонижающим и обезболы колол, ведь кости ломило люто, и вот в таком состоянии он упорно пытался застегнуть на себе рубашку, чтобы к вечеру приехать на встречу выпускников. Это дошло до какого-то маразма. Он чуть меня не прибил, когда я пытался его вразумить, а Агату вообще выслал загород. Короче, и смешно, и грустно. Он на полу валялся… — Останавливает он истерику. — В общем, кое-как его усыпили, а мне пришлось ехать вместо него, а потом я узнал, он проговорился на отходосах, что Сашка обещал, что они обязательно сделают свой мем. Ну, знаешь, мем, что спустя год после выпуска, на встрече выпускников уже все должны быть с машинами, с детьми, при деньгах, вот это все, и они должны были там встретиться, пить и говорить, как их задолбали жёны с Миланом и Монако. — Кивает он на могилу. — По-любому этот придумал. И Арсений каждый год шел туда в надежде, что Сашка сдержит обещание. Но спустя с десяток раз обломов для него ежегодная встреча стала черным днем календаря. Но в этот раз… — Смотрит он на Антона как-то уж больно серьезно. — Он отказался ехать. Он сказал, что останется с тобой.
Твист замолкает и отворачивается, вглядываясь в эти черты: легкие, светлые, улыбчивые… Свет Сашки пробивался даже через метры стылой земли.
— Вот почему ты за мной вернулся. Чтобы он остался со мной, вернувшись к тебе. — Усмехается Антон. — Я потерял человека, которого знал три месяца, ты потерял человека, которого знал всю жизнь.
— Я никого не терял, просто пока не могу найти. — Вскакивает Твист. — Но я найду. Земля большая. Да и мест, куда бы он мог от меня спрятаться, не так уж и много.
— Он мертв. Не превращайся в Арсения, который всю жизнь искал призрак прошлого. — Отрывается Антон от памятника и вздрагивает, увидев перед собой животный оскал.
— Заключим пари. Если я прав, и он жив, то ты для меня исполнишь три любых желания.
Спорить на жизнь близкого человека не верх ли цинизма? Но у Антона давно стерлись все моральные, законодательные и духовные нормы.
— А если не прав, то ты мои.
— Договор, но учти, если я и спорю, то не проигрываю.
Заключают они сделку.
— Вы бы хоть погулять сходили, погода шикарная. — Заходит Паша в комнату, где на кровати валялись Твист и Антон, желая заменить себе ноги, ведь уходились они знатно.
— Вот знаешь, — смотрит Антон на Твиста. — Иногда, я разделяю все твое недовольство в сторону Паши.
— Чего?
— Поживешь с нами чуть дольше, твое иногда превратиться в всегда. — Откидывает Твист голову на Антона.
— Чего?
— И что, мы так и будем тут сидеть? — Смотрит Антон на Пашу, который после плотного ужина ушел вновь в свой ноутбук, потягивая чай.
— В плане «тут»? Тут, как квартира или как город, или как образ жизни?
— Мы еще долго будем мотыляться по ночлежкам? — Переформулирует свой вопрос Антон.
— Пока не найдем Арсения, или пока Твист не решит, что искать, нет смысла, или пока нас не выследят, и это только те «или» информацией о которых я располагаю. Я делаю курсовую, можешь пройти для нее тест? — Разворачивает Паша экран на Антона, ослепляя его улыбкой.
Антон устало вздыхает, ему уже порядком надоело не вкуривать, что происходит. Он чувствовал себя третьим лишним другом, который пришел к первым двум, чтобы посмотреть сериал, а они уже давно начали без него, и вот он сидит, смотрит второй сезон четвертую серию и нихрена не вкуривает.
— А что вообще произошло за все это время? — Садится Антон на подоконник и приоткрывает окно, в которое тут же будто через рупор врывается шум машин, галдёж местных алкашей и свист ветра.
Паша подвисает, закрывает ноут, оглядывается на шум воды, доносящийся из ванны, а потом смотрит на Антона и улыбка безмятежности спадает с его лица.
Твист стоял, прислонившись спиной к влажной и холодной кафельной плитке, слушая разговор через вентиляцию, которая выходила прямо на кухню. На его лице давно не было улыбки, но сейчас она появилась, а грудь задрожала, жадно хватая насыщенный паром воздух.
5 ИЮЛЯ
— Чего тебе?
— Мне? Мне Арсения можно услышать?
Твист встает и покидает кабинет, оставляя двух партнеров без внимания, выходит в приемную, в коридор и подходит к автомату с гадким и сладким.
— Твист!
— Я и с первого раза тебя услышал. — Открывает он колу и делает пару глотков.
— Отвечай, где он?!
— Антон, я тебе перезвоню. — Скидывает Твист вызов и пинает ногой стену, чувствуя, как у него хрустнула пятка.
«Я соврал, нет, поначалу я бы даже и перезвонил, но тогда я еще не знал, в каком мы дерьме.
Первого июля, после того, как я высадил Иру, то поехал по важным делам в кафетерий, где у меня должна была состояться важная встреча с Меренговым рулетом. Но как только я скоротал томное ожидание эклером, то раздался звонок. Звонил Антон, а когда звонит Антон, то ничего веселого не жди, он вообще какой-то невеселый. Сначала я подумал, что Ира мне соврала, описав наше сожительство не с самой лучшей стороны, хотя оно было идеальным, насколько только позволяла ситуация, но нет, все оказалось куда хуже. Арсений сказал кодовое слово, а это означало, что нужно тянуть время, вызывать подкрепление и просить упаковать рулет с собой. И как бы я не торопился, я не успел. К моему прибытию, Арсения уже не было, Агаты тоже, но я быстро их выследил — они ехали в аэропорт, ну и я погнал с ними же, а что, семейная поездочка, я же все-таки деверь.
Агата нисколько не удивилась нашему соседству в бизнес классе, да и Арсений тоже. Арсений жаловался на Агату, Агата жаловалась на Арсения. Пять лет, а не меняется ничего от слова совсем. По приезде Арсений пообещал, что в этот раз он с ней точно разберется, а она сказала ему про какие-то бумаги, так они и разошлись. И я думал, что на этом все будет кончено, как и сотни раз до этого. Но нихрена подобного. В этот раз в Агате что-то изменилось — ей конкретно так снесло крышу.»
3 ИЮЛЯ 10:00
— Вам что не спится в такую рань? — Выползает Твист и видит на полу в гостиной Арсения и Кастика, которые пялились в ноут.
— Доброе утро, ты когда спишь такая сладкая булочка, падай к нам, я кофе с пончиками принес. — Трясет Кастик коробкой.
«Кастик… Короче, ему тридцать пять, у него жена, которая видимо из жалости за него вышла и также из жалости пару раз с ним трахнулась, ведь каким-то боком у них появилось двое детей. Потому что другого объяснения их супружеской паре я найти не могу. Это же не мужик. Это… Ну… Кастик. Хоть и ростом под два метра, да и брутальную щетину имеет с зализанной укладкой, но вот он сам как розовый пончик с радужной посыпкой. Я читал о его прошлом, и у меня вопросы, почему он до сих пор не сука в портупеях, а Кастик…»
Твист падает к ним, берет кофе с пончиком и облокачивает голову Кастику на плечо, получая утреннюю порчу прически.
«Не, ну просто душка, видели бы вы его жену. Бри из Отчаянных домохозяек ее тотемное животное.»
— Что вы делаете?
Арсений выныривает из-за ноута и кидает строгий взгляд на Кастика.
— Да так, разводом занимаемся.
— Оооооооочень весело. Это я забираю с собой. — Хватает Твист со стола коробку пончиков и уходит к себе.
«Я сделал вид, что поверил, а после узнал, что за документы это были. Первый, акт дарения маркетплейсного бизнеса Арсения Агате. И это самое меньшее из зол, ведь он недействителен, потому что всё записано на меня. Но вот далее шел новый брачный договор, по которому при разводе все акции, имущество и так далее и тому подобное переходит супруге. Пиздец? Пиздец будет, когда узнает Татьяна Владимировна, она же Агату тупо пристрелит. Да и Арсений, судя по его виду, не так от этого далек. Ведь если умрет Агата, то все останется как есть, но вот если этой дуре придет в голову убить Арсения…»
3 ИЮЛЯ 22:00
— Ты мне опять врешь?
— Да не вру я тебе, серьезно, на выходных валенки поеду закупать и сразу к тебе. — Валяется Арсений в свой комнате на кровати и разговаривает с Антоном по видеосвязи. — Антон, ты знаешь, что доверие в отношениях играет ключевую роль.
— У нас нет отношений.
— Ну, почему же, я вот к тебе вполне неплохо отношусь. Да ладно, ладно. Твиииииииииист! — Стучит брюнет в смежную стенку. — Либо ты идешь ко мне, либо я иду к тебе!
— Пиздец, теперь понятно почему он тебя постоянно выгоняет.
— Договоришься Антон, я ведь приеду и пиздец тебе.
— Ха! А я маме пожалуюсь. — Брюнет улыбается и идет в соседнюю комнату. — Твоей. — Арсений замирает и порывается сказать еще что-то этой самодовольной моське, но лучше он потерпит до возвращения в Питер.
— Я вхожу! — Чуть ли не с ноги открывается дверь в комнату Твиста.
— То, что ты входишь, я еще из твоей комнаты услышал. — Оборачивается на него недовольная моська, которая в свете монитора выглядела пугающе.
— Ты опять тут свой организм разлагаешь?
— Хочу и разлагаю, как ты верно подметил, организм мой.
Твист сидел в геймерском кресле, с наушниками на шее и обнимал огромного енота, а когда включили свет, то полностью спрятался в толстовку, как настоящее дитя ночи.
— Скажи ему, что я еду закупать валенки на выходных, а потом сразу валю в Питер.
— Привет, Твист! — Улыбается довольная моська в экране телефона.
— Ага, чем ты меня слушал, когда я тебе говорил, чтобы без тебя я его не видел, иначе…
— Я помню, но у меня работа, а у него обстоятельства.
— Расписку в следующий раз прилагай. А что касается тебя, никаких выходных, пойдешь вон послезавтра.
— Эй! Это мы еще обсудим! — Тыкает Арсений в Твиста пальцем и уходит к себе.
«Я не знаю, верил ли он тогда в то, что говорил, возможно, он чувствовал надвигающийся пиздец, ведь не зря у него так тряслись руки. Он договорил, умылся, я уже лег спать, как он пришел ко мне. Он не спал всю ночь, а просто лежал, смотрел на меня и о чем-то думал, а я то проваливался в сон, то просыпался и вновь, и вновь видел этот обеспокоенный взгляд, от которого и мне стало неспокойно.»
4 ИЮЛЯ
«Все началось как обычно. Завтрак. Я уехал в офис. Арсений уехал на встречу с Милой. Он так и не рассказал, что случилось первого июля, а лишь перевёл тему. Он съездил, закупил валенки, вернулся под ночь, поговорил с Антоном, взял ауди и уехал в Питер, чтобы сделать ему с утра сюрприз.»
НАШЕ ВРЕМЯ
В глазах темнело, слишком много пара, слишком мало кислорода, дышать нечем. Твист скатывается по стенке на дно ванны, съеживаясь в позу эмбриона, сдавленно выдыхая, чувствуя приход.
«Я был готов, что вблизи десятого июля такое поведение от Арсения ожидать можно, но в этот раз все было по-другому.
Пятого июля Арсений скрылся. Двадцать второго июля Татьяна Владимировна попала в больницу с прострелом печени. Очевидцы говорят, что стрелял Арсений. Сергей Павлович спустил на сына всех собак, и результатов это не дало. Я же знал, что Арсений ни за что бы не поднял руку на любимого человека, не то чтобы пристрелить, а поэтому начал искать Агату, которая как сквозь землю провалилась.
Третьего августа умер Сергей Павлович, отравление, а официально инфаркт.
Седьмого августа умерла Татьяна Владимировна, врачи не смогли ее спасти.
Агату я так и не нашел. Ни Агаты, ни Арсения. Их не было даже на похоронах.
Восьмого августа схватили меня и заперли в каком-то подвале. Десятого августа за мной пришел Саймон, сказал, что пришел бы девятого, если бы я так бездарно не попался.
Одиннадцатого августа я взял управление компанией на себя. Саймон, Мария и Ирина Владимировна оказались куда кстати, ведь вместе со мной к управлению пришли и люди Агаты. А саму Агату мы искали, искали и нашли.
Отгадайте где? В монастыре!
Она проходила какую-то аскезу, короче алиби у нее было стопроцентное. И в тот же день, когда мы ее нашли и попытались оттуда вытащить, ее адвокаты подписали соглашение на развод, которое Арсений подавал еще до заключения нового брачного договора.
Эта сучка все предусмотрела!
Она развелась с ним без него задним числом, прибрав в свои руки ВСЕ! Только она не предусмотрела одного: Арсений еще не вступил в полное наследование, а автоматом оно к нему перейдет спустя полгода, но и она никуда не торопилась.
Агата вернулась в монастырь, оставив на каждом углу своих людей. А нам надо было очень срочно найти Арсения.»
Паша косится в сторону ванной, отмечая, что как-то Твист слишком долго принимает водные процедуры, но вскипевший чайник заставляет его отвлечься на приготовление нового чая.
— Поэтому он сейчас чувствует себя хуже загнанной лошади на скотобойне, и при этом я, как психолог, заявляю, что он неплохо держится, но это «неплохо» поддерживает призрачная надежда, что Арсений жив.
— Стоп! — Поджигает Антон новую сигарету, чувствуя, как у него едет крыша.
Твист буквально выбрасывается на пол из ванны, припечатываясь голым торсом к желтому липкому линолеуму.
— Что ж так херово… — По настоящему пугается Твист, ведь сердце давило, в глазах мутнело, а инфаркт уже не казался чем-то таким недостижимым. — Очень… Херово…
Антон вскакивает и начинает рассекать по кухне.
— Пиздец! Но! Арсений ведь жив! С чего вы вообще взяли, что он умер-то?! Ты сам сказал, что Твист его тупо не мог найти! Это не значит, что он мертв! Что за выводы?! Мертв и не можем найти, это разные вещи!
— Твист собственными руками его кремировал.
— Как… — Замирает Антон посреди кухни.
«Как-как… В огне, как людей еще кремируют. Антон, начни уже соображать хоть немного…»
31 АВГУСТА
«Я был в Барнауле. Черт знает, бегал я за Агатой или от нее, или все еще искал Арсения. Я, как шарик в пинг-понге, летал по всей необъятной географии нашей страны и тут…»
— Да… — Сносит парнишку с набережной буйным ветром.
— Иван, приехал Арсений, и он хочет ехать на могилу родителей, я его сопровожу, приезжай.
— Понял. Вылетаю.
«Я, правда, летел на всех крыльях, но расстояние не уменьшишь пальчиками на айпаде. Четыре часа. Слишком долго. Ведь по приезде меня Саймон повел не в семейный склеп, а в морг для опознания.»
Белая, холодная комната. Стол, тряпка, укрывающая тело. Саймон, который первый раз в жизни плакал, держа за плечи полузелёного мальчишку, которому сейчас не то что семнадцати не дашь, но и семь с натяжкой.
— Обширный инфаркт...... — Тараторил доктор вывод медицинской экспертизы.
Твист не слышал, что говорил патологоанатом. Звон. Один бесконечный звон, переходящий в писк.
— Тело опознано? — Отрываются безучастные глаза от протокола и смотрят на пожилого старика и мальчишку.
— Нет… — Дергаются засохшие губа, а рука падает, утягивая с тела, которое закатывали в холодильник, простынь. — Нет… Не опознано… Это не он…
— Иван, поставь подпись, это он, прими это стойко. — Сжимают его плечи дубовые руки.
Врач подносит бумажку, Саймон помогает Твисту удержать ручку и вывести подпись, но не закончив, Твист отшвыривает себя от этой компании в сторону холодильников.
— ЭТО НЕ ОН! — Будит он визгом всех покойников и начинает суматошно скользить руками, изучая подсунутое ему тело, которое все почему-то называли Поповым Арсением Сергеевичем.
— Это он. — Отрывает его Саймон и утаскивает, пока парнишка, срывая голос, вцарапывался в своего брата.
«Наш особняк стали называть «ведьминым домом». Ведь столько костров в нем давно не разводили. Татьяна Владимировна, Сергей Павлович, Ар… фуууууф, Саймон.»
НАШЕ ВРЕМЯ
— Антон, тебе может нашатыря, у меня где-то был? — Охлопывает Паша карманы, глядя на Антона, который скатился на пол, прижимаясь к холодной батарее. — С тобой-то что? — Отступает Паша в коридор, чуть не врезаясь в бледного Твиста, который шел шаг за шагом по липкому линолеуму на кухню, обмотанный полотенцем. — Да вы что тут… — Впадает Паша в секундный ступор и подлетает к Твисту, на что тот отталкивает его от себя.
Твист подходит к Антону, покачивается и падает на пол, разрезая кожу спины выпирающими позвонками. Антон поднимает выцветший взгляд, и его зрачки сужаются в страхе. Откуда в этом альбиносе столько уверенности? Его тело не верит, его мозг не верит, его сердце не верит, что Арсений жив. Все в нем сомневается. Но этот пепельный взгляд уже давно отринул веру, оставив для себя одно четкое знание.
— Я повторяю еще раз. Он жив. И нехер тут драму строить. — Прилетает Антону смачная пощёчина, да такая, что он отлетает и бьется головой о батарею. — И если ты хоть на секунду в этом сомневаешься, то вали к херам! — Рычит он и поднимается, удерживаясь за счет опоры руками в стол и стул.
— Откуда… Откуда ты знаешь?! — Вскакивает следом Антон, утирая щеку от боли и слез. — Ты сам был недавно в этом уверен! А сейчас что изменилось?! А?!
Твист смотрит на стол, который украли года так из две тысячи седьмого. Ведь на фигурных ножках шатко-валко удерживалась панель с 3D рисунком дельфинов, скачущих в волнах. Они улыбались, были довольными и счастливыми. Этот стол никак не вписывался в интерьер здешнего места.
— Я знаю это. — Уходит он в комнату.
3 СЕНТЯБРЯ
В крематории стояли двое. Твист кроме Саймона никого не пустил. Саймон за эти три дня скукожился, превратившись из поджарого шуга дэдди, моложе цифр в паспорте лет на десять, в старика из очереди в поликлинику к шести утра. Странно, как Твист раньше не замечал его седины, морщин, нервной тряски, желтых пятен… Саймон для них с Арсением был всегда страшной рукой правосудия, ослепленные беспрекословным авторитетом, они и не заметили, как кнут в его руке уже давно сменился на пряник для своих любимых воспитанников.
— Это не он… — Шепчет Твист.
Гроб трогается, Саймон подходит ближе и прикладывает руки к дубовому лаковому каркасу, провожая своего Сеню в последний путь.
— Покойся с миром, мой мальчик, да пусть дедушка твой меня простит, что не уберег.
— Это не он… — Дрожат бледные губы, в противовес глазам, которые видят, как Арсений пропадает в адском пламени. — Не он… — Катятся хрустальные слезы по бледным щекам.
«Саймон не выдержал всего пришедшего за смертью не моего брата. Беда не приходит одна. Но я знал, я знал, что это был не он. Я помню все. Его морщинки, складочки у губ и на уголках глаз, отлив его иссиня-черных волос, плавность ушей, жилистость шеи, изгиб верхней ямочки губы, густоту бровей, длину ресниц. Я помню все, но это лицо, даже будь оно трижды мертвым, не могло принадлежать ему.»
НАШЕ ВРЕМЯ
Паша выходит из душа и надевает какие-то шмотки то ли свои, то ли Твиста, уже не разобрать, ведь так быстро он еще никогда не покидал свое насиженное место.
31 ОКТЯБРЯ
«Это был самый упойный Хэллоуин.»
Особняк на отшибе Питера. Активисты своей небольшой тусовкой, которая насчитывала под сотню человек, готовы были разнести его в щепки. Алкоголем был залит каждый сантиметр шестнадцатигектарного участка, а в воздухе витали частички белой пыли. Свет, музыка, ночь, тайна запретного. А маски на лицах не оставляли ни единого шанса слову «нет».
Паша, изрядно перебрав, весь вечер обхаживал одного эльфа с острыми ушами, длинными белыми волосам, мускулистой грудью, тонкими губами, какой-то мантией и посохом.
И вот, в каком-то тесном коридоре, в толпе разговоров, поцелуев и схода миров всех фэнтези, ужастиков и детективов, он наконец-то смог найти укромный уголок.
— Паша, я к тебе все три курса подкатывал, а стоило мне к тебе остыть, как ты сам прибежал. — Ухмыляется эльф, гуляя руками по черной рубашке, которая обтягивала каждую складочку подкаченного торса, блестящему пиджаку с карикатурными треугольными плечами, мохнатым полосатым ушам и такому же хвосту, черным глазам, которые скрывала черная маска.
Паша фыркает, хватает его руки и заламывает у того над головой.
— Обожаю твой твердый характер. — Скользит язык по пухлым губам, пока глаза не могут оторваться от этой черной мордочки енота с торчащими в разные стороны усами.
Паша припечатывает его бедрами, лишая права на самостоятельные действия.
— Енот полоскун, поласкаешь? — Усмехается эльф и по-сучьи отклоняет голову, выставляя загорелую шею напоказ.
Паша проводит кончиком носа по пульсирующей сонной артерии, сотрясаясь в искрах адреналина, которые буквально заставляли его биться в еще неизвестном экстазе, и целует, жадно, пылко, по театральному, как и учили, в уголок губ с запрокидыванием головы, даря зрителям самый убедительный ракурс.
Прямо в противоположной стороне коридора в другом таком же темном углу с треском сжалась бутылка колы в тонких руках. Музыка сменилась, поток тел лавиной хлынул из коридора в зал, а из зала в коридор, и когда Паша отстранился, то темный угол был пуст, о том, что там вообще кто-то был, напоминала лишь бутылка колы, которую пинал уже чей-то кроссовок.
Зритель поверил.
«Возможно, я был слишком убедителен, ведь когда я вернулся в общагу, то столкнулся нос к носу с Твистом, который держал в руке Мистера Енота Старшего, а за плечом болтался рюкзак. Рюкзак за плечами Твиста привычное дело, но вот когда в его руках появляется единственное, что он похоже любит, тогда дела плохи. Плохи настолько, что он больше не вернется в покинутое место.»
— Ты куда?
Твист равнодушно отступает вбок, огибая преграду, и делает шаг со ступеньки, фыркая от руки, которая буквально сжала его кисть.
— Не люблю, когда мне не отвечают. — Резко дергает слегка нетрезвый председатель ночного беглеца своей общаги на себя.
Одно движение и Пашу от падения с высоты восьми этажей отделяла лишь та рука, которой он держался за Твиста.
«Ой, блять… Второе наблюдение из моего «Дневника Наблюдений» за подопытным: не страшно, когда он верещит, это даже прикольно, мне даже нравится, страшно, когда он молчит и смотрит. Смотрит так, что внутри все покрывается льдом, ведь это взгляд не человека, а Снежной Королевы. В этот момент лучше сразу биться головой об что-то твердое, делать вид, что отшибло память, брать билет и улететь далеко-далеко и надолго.»
Твист резко дергает рукой вниз так, что Паша падает на колени, ударяясь головой о железные перила лестничной площадки. Гул разносится по этажам, а следом треск кадыка Паши, когда Твист впечатывает его шею кроссовкам в ту же проклятую перегородку.
— Ревнуешь. — Улыбается Паша, шепча на парсултанге, и замолкает от усиления давления на свою шею.
«Видели бы вы в тот момент его глаза, просто искры летели, летели, падали на мой хэллоуинский костюм Енота, заставляя меня гореть.»
Сверху раздаются странные перешёптывания басистых голосов, Паша смотрит вверх в бесконечный пролет, откуда уже бежали то ли детские аниматоры, то ли наспех загримированные злодеи.
Твист гневно фыркает на этот шум, сводит брови, отпускает Пашу и сбегает вниз, пролетая мимо двери на шестой этаж, впечатываясь в дверь, ведущую на шестой этаж. Его хватают за руку, протаскивают по всему шестому и прячут в закутке неподалеку от пожарной лестницы.
— Это что за нахрен опять?! — Мечется Паша между видом из окна на главную лестницу и парнишкой, который все также продолжал молчать.
Твист смотрит на свое запястье, которое в очередной раз сжимала рука, медленно поднимает взгляд, пересекаясь с черными глазами енота, и чувствует облегчение спадающего хвата.
— Говори, что за нахрен?! — Встает Паша напротив парнишки, у которого скоро пар из ушей пойдет от количества обрабатываемой информации. — Ваня!
Твист смотрит на Пашу, кидает взгляд на главную лестницу, по которой сбегал спецотряд, косплеющий студентов, резко дергается, вылетает на пожарную лестницу, сбегает вниз почти до первого этажа, замечает еще один спецотряд и возвращается, доставая по ходу дела телефон.
— Пойдем. — Выхватывает Паша телефон из его рук и утягивает за собой на самый верх, останавливаясь возле железной решётки, которая вела на чердак.
Твист, не раздумывая, проталкивает Мистера Енота Старшего через прутья и пролазит за Пашей, проваливаясь в темноту.
Запах плесени, влажность, холодок, завывание с крыши, голоса, эхом доносящиеся со всех сторон, и сердцебиение, которое хотелось остановить, ведь от его грохота, казалось, и стены трясутся.
— Ваня, что происходит? — Раздается шепот над ухом, а позже из-за спины парнишки на свет выходит темный силуэт и выглядывает из-за стены на лестничную площадку, где стояла пара парней, следящих за входом.
Твист отступает в темноту, врезаясь спиной в стену, а после чувствует, как его ладонь берет в замочек теплая рука, тянет на себя, с его плеч забирают рюкзак, а его место занимает теплый пиджак из грубой ткани, а затем его ведут еще выше.
Темнота, темнота, темнота, Твист уже перестал ориентироваться, когда они остановились возле железной двери, по краям которой шел еле заметный свет и прорывался ветер.
Паша отпускает руку Твиста, чувствуя, как тот сжимает пальчики, не желая отпускать.
Дверь медленно открывается, издавая прерывистые стенания ржавого железа, и Твист буквально ахает, выходя на крышу, с которой весь Питер был виден как на ладони.
Он подходит почти к самому краю, забывая обо всем, разворачивая Мистера Енота Старшего, чтобы и ему было видно.
— Илья Эренбург как-то сказал, что вид Парижа стоит смерти, стоял бы он тут, то бы сказал, что вид Питера стоит жизни. — Подходит Паша к бортику, претендуя на нового героя во вселенной Марвел или DC. «Человек енот» звучит неплохо. — Прямо по крыше жилого дома до конца, отворот на чердак, спуск по лестнице, выход из подъезда с другой улицы. Это единственный путь отсюда. — Вдыхает он морозный холод октября, уворачиваясь от пролетающих в ночи потухших листьев.
Твист кивает его спине, порывается к стене, ведущей на крышу жилого дома, с разбегу запрыгивает на нее, подтягивая себя руками и тут вспоминает про рюкзак, который находился не у не него за спиной. Он разворачивается и видит, как на крышу запрыгивает Паша.
— Что? Председатель несет ответственность за своих проживающих. — Улыбается он и обступает Твиста, уходя вперед, припадая к крыше, как пума.
«Я не уверен, но в тот момент мне показалось, что я слышал легкий шепот неразборчивых слов, и я даже понял их смысл, и ни разу в этом не сомневаюсь, и когда-нибудь я об этом его спрошу.»
НАШЕ ВРЕМЯ
«Он со мной не разговаривал до того, пока мы не залезли в джакузи к Антону. Месяц! Почти месяц!»
Паша заходит на кухню и опирается на холодильник, с умилением наблюдая за Твистом, который в очередной раз верещит.
— И если хоть кто-то тут увидит таракана, грызуна, клопа, Фреди мать его Крюгера, мне об этом знать не обязательно, ебитесь как хотитесь! — Оборачивается он на Пашу, фыркает и уходит в гостиную, оставляя Антона спать на диване.
— Ну что, мой друг, может уже хоть переспим, раз так часто проводим ночи вместе? — Улыбается он и пролазит под одеяло. — Моя спина в вашем распоряжении.
— Прости, там было пиздец как холодно, а одеяло у меня забрали, я так чисто инстинктивно… — Тараторит Антон.
— Да забей, в этот раз у тебя аж две батареи. — Утыкается он в подушку.
— А знаешь, Антон, иди-ка ты в ту комнату. — Раздается голос в темноте над ними, что не могло не улыбнуть Пашу.
— Это с хрена ли? Батареи еле греют, а тут тепло, и вообще, я уже сплю. — Заворачивается парнишка в одеяло.
Паша чувствует, как лицо Твиста искажается в недоумении, а поэтому он оборачивается и обнимает Антона, добивая бедного альбиноса.
— Хорошо. Я достаю телефон, фотографирую, а при случае печатаю на огромном ватмане А1 и…
— Я понял. — Вскакивает Антон и утопывает в гостиную.
Тишина. Тишина затянулась. Уже даже Антон улегся, да и гул за окном стих, а Твист в кровать так и не лег, продолжая сидеть на столе, который впритык подходил к дивану.
— Знаешь, Ваня, я недавно имел дивную возможность наблюдать, как ты полчаса смотрел на два одинаковых лимонада в автомате, и складочки недовольства на твоем носике не давали мне покоя. Это о чем так остервенело можно думать, стоя у автомата? Я видел, как ты учишься и работаешь, ты это делаешь с такой легкостью, что и бровью не ведешь. А там было такое лицо, будто Морфеус таблетку предлагает. Примерно, как сейчас. Я и лимонад из автомата, не знаю радоваться мне или огорчаться. — Перекатывается Паша на другой бок и всматривается в голые ножки, болтающиеся над полом.
— Не одинаковых. — Отмирает Твист. — Один вкус я беру всегда, другой новый, я думал, какой взять. Один мне принесет стопроцентное удовольствие, второй может испортить день.
— И что ты выбрал?
— Сто процентов. Я не рискую, когда дело касается действительно важных вещей.
— Риск дело благородное, поэтому ты пьешь лимонад, а не шампанское. — Двигается он к батарее, освобождая место для Твиста.
— И откуда столько уверенности, что после твоей ночной выходки, я пришел сюда с тобой спать? — Меняется его лицо с меланхолично-задумчивого на надменно-раздраженное.
— Сорян. — Садится он, отчего одеяло спадает с его груди, обнажая забитый торс, рука поправляет взъерошенные волосы, а глаза с прищуром осматривают это очарование. — Но ты бы начал опять верещать на весь дом, а я очень устал, и надо было тебя хоть как-то заткнуть. — Резко хватает он болтающуюся ногу за щиколотку, на что Твист тут же реагирует и пытается забрать ее обратно. — А после моего поцелуя, — осторожно обхватывает он его ступню, придвигается и целует, обжигая парнишку взглядом из-под густых ресниц. — Ты прямо шелковым стал, ночь была сказочной, мне понрави-ЛОСЬ! — Шипит он потирая разбитую губу, в которую тут же прилетел удар с пятки.
— Я признателен за всю твою неоценимую помощь в последние дни… — Спрыгивает Твист на пол.
— Месяцы. — Слизывает Паша кровь с рассечения.
— Месяцы, но завтра я хочу, чтобы ты уехал.
— Что так? — Пытается он выловить беглый взгляд.
— Все происходящее тебя не касается, хочу, чтобы ты вернулся в общежитие и продолжил учебу.
Твист разворачивается и хочет идти, но останавливается, слыша скрип пружин позади. Он оборачивается, и его валит с ног смачная пощечина и боль рассеченной губы. Треск. Твист падает на стол, удерживая свое тело руками.
Звон. Боль. Ожог неожиданного касания. Он языком проверяет губу, впитывая металлический привкус.
— Губа за губу. — Подходит Паша со спины к нависшему над столом парнишке.
Ухмылка. Твист утирает кровь, размазывая ее по щеке, отталкивается ногами, вставая на руках, и лягает Пашу в грудь, отчего тот отлетает, врезаясь копчиком в гарнитур, а головой в вытяжку.
Грохот. Сдавленное рычание. Скрип покосившегося старого стола.
— Это был ответ на твой поцелуй. — Оборачивается Твист, улавливая новые пугающие грани отлетевшей кукухи этого председателя.
Паша отрывается от тумбочки, медленно разминая тело, делает пару решительных шагов вперед, на что Твист позволяет к себе приблизиться, вдавливаясь, почти садясь на стол.
— Ваня, на поцелуй отвечают обычно немного иначе. — Осторожно ведет Паша руку от выпирающей тазовой косточки тощего парнишки, выше, к животу, на ребра, грудь, шею, рвано выдыхая в его губы, которые дрожали в нетерпении в паре сантиметров, дразня и маня своей красной «помадой».
Твист сглатывает, чувствуя полный контроль на своей шее, и придвигается еще ближе, запуская руку в растрепанные волосы, сжимая их, желая, чтобы Паша почувствовал ответный контроль.
— Думаю, у меня будет шанс реабилитироваться. — Шепчет он в губы напротив и поднимает пепельный взгляд, на что Паша тут же сдается.
Столько лет нещадной работы над собой и закалки своего сердца, чтобы никогда не вестись ни на одни красивые глазки и сладкие речи, и вот оно, это знаменитое исключение из правил.
— Ах… — Делает последний вздох Твист, приоткрыв рот, чувствуя удушение.
Паша сжимает его горло крепче, припирает к столу жёстче, припечатывает к своей груди до хруста позвоночника. Желваки жадно выпирают, а взгляд испепеляет. Он склоняется, почти касаясь губ напротив в поцелуе, но перед тем, как блаженно прикрыть веки, он замечает, как еще секунду назад изнеможённые глаза напротив победно сверкают, а зубы закусывают улыбку. Паша все понимает. Он играл и проиграл. Опять. Снова. Но сделать уже ничего не может. Он ловил его, а попался сам. Секунда и Паша целуется со столом, а Твист победно заламывает ему руку, хватая за холку.
— Твиииииииист… — То ли устало, то ли гневно цедит председатель.
— Я тебя уже один раз предупреждал, чтобы ты думал прежде, чем что-то сделать! — Верещит он, заламывая руку так, что локоть почти касается плеча.
— О я думаю… Я думаю, настанет тот день… — Скалится он и оборачивается через плечо, убеждаясь, что Твист ясно представил, что это будет за день. — И я сполна тебе припомню все твои выходки. — Смакует он каждое слово. — А пока… — Резко подбивает он одной ногой колено парнишки, а второй пинает его в бедро так, что Твист с грохотом вилок и ложек отлетает в кухонный гарнитур.
— Да чтоб их! — Фыркает Антон, у которого уже глаз дергается от звуков разгромленной кухни. — Детский сад «Ромашка»! — Вскакивает он с кровати, направляется в смежную комнату и резко включает свет. — Вы что… — Разводит он руками, привыкая к свету. — Совсем тут уже? — Заканчиваются у него все силы орать от увиденного. — Ебнулись?
Перед ним развернулась картина с рингов ММА. Твист сидел в выдвинутой нижней полочке, подминая собой кастрюли, Паша нависал над ним, но не то чтобы он выигрывал, ведь его кисть находилась в сантиметрах от раскаленной электрической конфорки. И оба они были в разводах крови.
— Твист, тебе что заняться нечем? Отпусти его! Я серьезно! — Опирается он спиной о стенку, выдавливая из себя слова, вставшие поперек горла.
— Он первый начал! — Фыркает альбинос, упорно приближая Пашин ожог.
— Твист, я не Арсений, который тебе чуть ли не жопу подтирает! — Возвращается к нему голос. — Избалованное ты создание! Отпускай! Или пойдешь нахрен вместе со всеми своими енотами и херовыми планами в Хуево Кукуево!
Твист гневно сопит, кидая взгляд то на Антона, то на усмехающегося Пашу, и отпускает, отпинывая того от себя.
— Еще хоть одна такая выходка, я еду в Питер, а ты со мной в свою общагу к клопам, тараканам и соседям, а не в то уютное гнездышко, в которое тебя Паша засунул! Понял?!
Твист кивает.
— Иван, я не слышу.
— Понял, извини, что разбудил. — Опускает он взгляд, утирая губы.
— Паша, не лезь к нему.
— Понял, мы тихо.
Антон уходит. Твист медленно закрывает ящик и слышит сдавленные смешки за своей спиной.
Паша валялся на полу, весь измазанный кровью то ли своей, то ли своих врагов, и смеялся, сияя на всю кухню своими смоченными глазками и ямочками на щеках, держась за животик.
— Очень смешно. — Закатывает глаза Твист, вновь ощущая это треклятое тепло в районе желудка.
— Хуево Кукуево... — Смеется Паша, привставая на лопатки. — Меня туда сводишь, а, моська скалящаяся? — Задвигает он носочком ноги ящик, который начал задвигать Твист. — Обернись, я вижу, что ты тоже улыбаешься. Иван, я не слышу. — Передразнивает он Антона.
Твист насильно втягивает расползающиеся в улыбке щеки.
— Интересно, а как далеко Хуево Кукуево находится от Трипездовника?
— Пашаааа, ты рушишь свой образ интеллигентного человека. — Падает Твист лбом в тумбочку.
— Ого, сказал Ваня, который хотел мою руку приготовить, как людоед какой-нибудь. Слууууууушай. — Обнимает он альбиноса со спины, шепча на ухо. — А ты бы, и правда, это сделал?
— Тебе что Антон сказал?! — Вцепляется Твист ему в руки, которые сомкнулись капканом на его талии.
— Чтобы мы ложились спать. — Поднимает он бьющегося парнишку и несет к дивану.
— Чтобы ты ко мне не лез!
— А я и не лезу, я транспортирую. — Скидывает он его на кровать, падает рядом и заключает в объятиях, ожидая, пока тот перебесится, но тот и не думал беситься, он замер, отвернувшись к батарее, прямо как тогда ночью.
— От слова транспортир? — Хихикает Твист в подушку.
— Вот раньше я всегда думал, что ты с таким лицом размышляешь о чем-то важном, о вечном, о компании… — Отпускает его Паша и переворачивается на спину, вглядываясь в потолок.
— Овечном. — Продолжает хихикать Твист.
— Поскидывай мемы, мне очень интересно узнать, с чего ты выпадаешь.
Твист перестает хихикать и отрицательно качает головой.
— Да в смысле нет? Скинь. Говорят, что все надменные сверхумные вредные моськи выпадают с самой тупой тупости. — Оборачивается Паша. — Вот и проверим, насколько я прав.
Твист фыркает и уходит.
— Ну да, да, да, чего я еще ожидал… — Закрывает он глаза, чувствуя, как ноет его тело, а потом открывает их, чувствуя, как кто-то скачет по кровати.
Рядом падает Твист с Мистером Енотом Старшим и телефоном в руках.
— На. — Протягивает альбинос ему телефон с мемами.
Паша нерешительно перенимает и начинает листать, освещая тусклым светом экрана их лица.
Твист устраивается рядом, наблюдая за Пашиной реакцией. Он улыбался, листал, хмурил брови, долго думал, кидая взгляды на Твиста, чьи глаза выглядывали из-за Енота, а над некоторыми заливался смехом.
— Да что у вас тут опять происходит?!
Паша гасит телефон, и они притворяются, что спят, но Антон вырывает источник смеха и уходит, делая последнее предупреждение.
Ребята переглядываются и хихикают.
«Так странно снова слышать этот голос после месячного бойкота, хотя я не чувствовал себя бойкотированным.
Мы приехали после Питера в Анапу в какой-то Богом забытый отель. Я уснул сразу же, а когда проснулся, то этот Енот где-то схоронил мой телефон и карты, а взамен снабдил меня ноутбуком, новым телефоном и какой-то картой, оформленной хрен знает на кого. На все мои вопросы, возмущения, предложения он молчал. Хотя, когда и я замолк, то допер до всего сам. За нами гнались люди не глупые и не бедные, их целью было выследить Твиста, и он принял все меры, чтобы они этого не могли сделать. Уже не счесть сколько квартир и машин мы сменили. Сначала я переживал обо всем и опять же хотел добиться от Твиста хоть какого-то объяснения, но тот молчал, и позже я опять понял, что если я захочу уйти, он меня держать не будет, если я захочу остаться, то против он не будет. Спустя неделю, когда жизнь кочевников для нас стала базой, я заметил, что он наблюдает за мной. Если раньше, даже живя в одной квартире, он пропадал за какой-нибудь закрытой дверью, то сейчас он наблюдал за мной, когда я готовлю, учусь, слушаю лекции, сплю, ем. Он смотрел на меня так жадно и с таким интересом, будто всю жизнь жил один в лесу и только сейчас встретил сородича, каждое действие которого идет в резонанс с его привычным миром. Поначалу это меня напрягало, и теперь уже я стал прятаться от него за закрытыми дверьми, но потом, пораскинув мозгами, я понял, что для него, наверное, и правда, странно жить с кем-то кроме Арсения. Я как-то привык сначала жить в многодетной семье, потом в общаге, привык, что на кухне готовит пятьсот человек, в комнате толкается примерно сотка, в душе человека три, да даже если я в кровати по итогу буду спать один, это большая удача. А он реально ведь жил один или с Арсением, который не то чтобы там был прописан на постоянной основе. И после этого вывода наше существование стало еще куда страннее. Неделе на второй, теперь уже я стал наблюдать за ним, за его привычками, манерами, странностями. И это было интересно. Он молчал, и догадываться о его мыслях я мог по бегающему или стеклянному взгляду, по складкам на носике или на лбу, по его выправке: с утра будто его плитой прибило, ближе к вечеру слегка подпрыгивающей, как у кузнечика. Когда он начинал драть пальцы, кусать губы, гневно дышать или замирал на полдня. Все эти мелкие подсказки, для которых слова были излишними. А потом он начал меня пугать. Я слышал о таком, но так явно никогда не наблюдал. Мимикрия. Мы стали перенимать повадки друг друга. И это восхищало настолько же, насколько и пугало. И сейчас этот взгляд, положение тела, слипающиеся веки, говорят о том, что он уже улегся спать и никуда от меня не уйдет.»
— Ты ко мне неравнодушен.
— Ты как психолог должен понимать, что человек при внешней нестабильной среде стремится к чему-то постоянному и спокойному. Так что ты для меня не больше чем заземление, чтобы не поехать крышей.
— Было бы так, на твоем выпускном я бы не присутствовал. — Убирает он пряди с глаз парнишки, которые и без того прятались за енотом.
— Думаешь? — Усмехается он, уже закрыв глаза.
— Я уверен в этом. — Вдыхает Паша этот блаженный воздух покоя.
Твист замолкает, а после Енот, разделяющий их, уходит к стенке.
— Хорошо, в любом случае все риски свалятся на тебя, я предупредил. — Чувствует он жар, а еще щекотку в носу.
— Чмоча. — Улыбается Паша подносит к рту большой палец, лижет подушечку и стирает запекшуюся кровь с лица напротив, которое морщится и фыркает. — Будто в Пиле снялся.
— А не надо было мне по лицу хреначить. — Морщится он.
— А не надо было мне по лицу хреначить. — Снова лижет Паша палец. — Я ничего не могу поделать с тем, что тебе нравится пиздить людей, но не ворчи, когда и они начинают делать то, что нравится им.
— Во-первых, у нас почему-то все работает с точностью наоборот.
— А во-вторых? — Очерчивает влажная подушечка скулы, губы, нос…
— Мне не нравится тебя пиздить. — Открывает он глаза такие умиротворенные.
— Я знаю, да и я не хотел тебя по лицу хреначить, просто ты уж слишком часто пытаешься нащупать предел моего терпения, и в этот раз я решил утолить твое любопытство. — Просовывает Паша руку под его подушкой, придвигаясь ближе.
— Что?! — Хватает он его руку, когда та в очередной раз прикоснулась к его щеке.
— Но, так или иначе, когда-нибудь я нащупаю и твой предел терпения.
— Поздравляю! — Откидывает он его руку. — Ты его нащупал! — Заламывает он его, тут же сводя весь положительный настрой Паши на нет. — И если мое секундное желание передохнуть в твоих глазах выглядело, как контроль моих способностей твоими кривыми ручонками, ты даже и на пять процентов не был близок к моей капитуляции. — Вскакивает он на пол и уходит.
Твист, гневно топая чуть ли не по Антону, пробирается на свободную часть кровати и падает, утыкаясь в подушку и пиная матрас.
— Я все еще пытаюсь уснуть.
— Мышь полевка! — Шипит Твист, отрывается от подушки и также гневно топает обратно.
«Выбешивать его, как черпать воду из колодца, стараясь увидеть дно. Когда-нибудь я истощу его и доберусь до всех его чертей, если он не придушит меня подушкой во сне раньше.»
— Я скучал. — Бубнит Паша, устроившись на Мистере Еноте Старшем.
Твист подлетает к кровати и вцепляется в свое сокровище.
— Отдай!
— Нет.
Перетягивание длилось минут пять.
Твист падает на край кровати и утыкается лицом в Енота, оставаясь лежать на Паше.
— Отдам за поцелуй на ночь.
Твист отрывается, и Паша думает, что зря это сказал, ведь тот его сейчас реально убьет.
— Хорошо… — Выдыхает альбинос, проявляя смирение. — Но после этого ты уезжаешь в Питер.
— Хорошо, если ты этого так хочешь.
— Хочу.
Паша садится, улыбается, заправляя прядь пепельных волос за ухо, отчего Твист встряхивает головой, как буйная лошадь, возвращая свои локоны на привычное им место.
— Вредина.
Твист сверкает гневным взглядом, поворачиваясь на председателя, даже не думая отступать. Паша кладет руку ему на бедро и медленно поднимается вверх, проскальзывая широкой ладошкой на спину парнишки, который уже метался, удерживая себя на месте.
— И почему ты все время ждешь от меня какого-то подвоха? Мои действия, в отличии от некоторых, достаточно прямолинейны. — Оборачивает он его лицо на себя и придвигается ближе.
В ответ Твист лишь зажмуривается, чувствуя сближение. Его кончика носа касаются бархатные губы, а в руки всовывают что-то мягкое.
— Спокойной ночи.
Твист открывает глаза и видит легкую улыбку человека, который опускается в кровать и устраивается поудобней. Твист сжимает в руках Енота, медленно встает и уходит.
— Как все прошло? — Мечтает о сне Антон.
Твист кивает, показывая Енота, и ложится спать, прикладывая подушечки пальцев к носу.
29 НОЯБРЯ
«Знаете, что такое пиздец? Пиздец — это когда уехал Паша. Хоть я в него и верил, но этого альбиноса, граней не видящих, видимо, и правда, мог выдержать только Арсений. Ведь у меня тоже уже глаз дергается, но не от его действий, а от его бездействий. Прошла неделя. Мы каждый день меняли машины, квартиры, города, мы в буквальном смысле бежали, бежали со всех ног, непонятно отчего, непонятно для чего, просто бежали.»
Твист готов принять эту жизнь, попив чаю, перекусив каким-то бутербродом и приняв душ.
Паши не было неделю, и он это стал замечать, ведь с его уходом пришел голод и вечно лезущие в глаза волосы. За все это время Паша нормализовал его питание, ведь готовил он офигенно, а сейчас, Твист бы отдал все запасы своего сладкого и гадкого за его яичницу в виде блина, в которую были завернуты то овощи, то рыба, то сыр с ветчиной. Но все становится как-то уж слишком херово, и пусть он лучше будет от этого дистанцирован как можно дальше.
Твист заходит в комнату Антона, но самого Антона не находит, он уже собирается уходить, как замечает у кровати лист, который сквозняком сдуло с подоконника.
— Хм? — Хмурит он брови, оглядывая от руки намалеванный календарь с подписями.
1 июля — Арсений уехал
4 июля — Арсений говорил со мной последний раз
5 июля — я говорил с Твистом последний раз
16 июля — я уволился
18 июля — зачеркнуто
29 июля — 14 августа — Тоха
16 августа — 19 августа — ДР мамы
19 августа — Арсения и Твиста не было в квартире
21 августа — я ушел под стол
1 сентября — меня стошнило перед всей группой
16 сентября — собачки
17 сентября — я улетел в Норвегию
30 сентября — я прилетел в Москву
17 ноября — Феррато
19 ноября — меня забрал Твист
21 ноября — Сашка
Твист оглядывается, достает из-под батареи ручку и падает на пол, считая это неплохой идеей.
1 июля — я привез Иру и вернул Арсения домой
3 июля — я узнал про брачный договор Арсения
4 июля — я говорил с Арсением последний раз
10 июля — встреча выпускников???????
22 июля — Татьяна Владимировна попала в больницу
3 августа — умер Сергей Павлович
7 августа — умерла Татьяна Владимировна
8 августа — 10 августа — меня выловили
11 августа — я взял управление компанией
12 августа — я выехал из квартир
18 августа — подарок Майе Олеговне
31 августа — умерла кукла
3 сентября — крематорий
4 сентября — умер Саймон
5 сентября — крематорий
17 сентября — начало операции «ширма студента»
21 сентября — Арсений не пришел на мой ДР
22 сентября — Паша подарил мне Мистера Енота Младшего
17 октября — черный четверг
31 октября — конец операции «ширма студента»
10 ноября — Арсений избавился от телефона
17 ноября — встреча с Ирой
18 ноября — я нашел Сашку
19 ноября — я забрал Антона
22 ноября — Ирина Николаевна перестала выходить на связь
23 ноября — я отправил Пашу в безопасное место
26 ноября — Ирина Николаевна пропала
28 ноября — мы потеряли Агату
Твист задумывается. Все события слишком быстро стирались из памяти, и так просто их не вытащишь из забвения. Много было проблем с компанией, с судами, с людьми Агаты, мало было связи со своими, и постоянная спешка, страх и оглядка.
И тут из рук Твиста вырывается лист. Он замечает напротив ноги, обтянутые джинсами, поднимает взгляд выше и видит Антона, который кидает пакет с едой на кровать, уже гуляя взглядом по добавленным пунктам.
Твист откидывает голову на батарею и запускает руки в волосы, убирая челку с лица, ведь хуже быть не могло.
Могло.
Твист сидел за столом, напротив сидел Антон с листом и лицом следователя, в чьей власти было пустить альбиноса по всем камерам начиная с туберкулеза, заканчивая званием петушары.
— Третье июля, что за брачный договор?
Твист устал. Он из тех людей, которые готовы пройти сто километров по лесу вперед, но сдохнут на первом же километре, наматывая однообразные круги на стадионе.
— Расскажи мне, я заслуживаю знать все! — Рычит Антон, уныния в котором поубавилось, а вот поехавшей крыши хоть отбавляй.
Твист отлипает от стола, глухо стонет и откидывается на стул, запуская руку в упаковку с чипсами.
— Агата хочет завладеть компанией.
— Так.
— Она ей может перейти по пятидесяти процентам от доли в компании ее мужа при разводе или смерти.
— Так.
— Первого июля она подсунула брачный договор, после задним числом дала согласие на развод, которыми Арсений ее засыпал, так она получила бы часть компании.
— Получила бы?
— Арсений не вступил в наследование, а автоматом перейдет по истечению полугода. Поэтому ей торопиться некуда. Время на ее стороне.
Антон устало потирает лицо и читает дальше.
— Арсений был в этом году на встрече выпускников?
— Да. После уничтожения одного носителя информации… — Заговаривается он. — Короче, если он разъебет свой телефон, вся инфа с него прилетает на сервер, к которому я имею доступ. Десятого что-то стало с его телефоном, и я смог получить доступ к его файлам. — Твист встает и начинает ходить по комнате, уминая чипсы. — Как я понял, четвертого, когда он уехал к тебе, в их беседу класса, в которой они договаривались о встрече, написал Сашка, первый раз за десять лет.
— Мертвый Сашка.
Твист кивает.
— Арсений скорее всего тут же и перестроил маршрут, возвращаясь в Москву. Он стал ему писать, звонить, искать. Десятого Сашка не пришел, но пришел Арсений. И там скорее всего что-то произошло. Я не знаю, я выловил пару ребят, которые подтвердили его присутствие, но он ушел из ресторана с бывшим одноклассником, и этот одноклассник тоже как сквозь землю провалился. — Откладывает он чипсы и вскрывает колу. — Это была ловушка, и они знали на что ловить. Но о Сашке и Арсении, а тем более о их уровне взаимоотношений знали немногие. И то все уже умерли. Пара слуг… Я нашел почти всех, кого вспомнил, но я мог и не помнить.
— Ты ведь все помнишь. — Поднимает Антон взгляд из-за бумажки.
— Мне было мать его семь! Ты много помнишь из первого класса?
— Прости. — Антон смотрит на следующие пункты, кидая быстрый взгляд на Твиста, который делает глоток и кивает, скрывая лицо челкой. — Пиздец.
— Пиздец будет, когда она мне в руки попадется. — Ставит альбинос пустую банку на стол.
Антон меняется в лице и откидывается на спинку стула.
— Ты мастер подарка, я ведь чувствовал, что почерк мне знаком.
— А я что знаю?! — Взмахивает он руками. — Мне Арс все мозги спарил, что подарить маме Антона, да что подарить маме Антона… — Делает он скомканную пародию брата. — А тактично будет, если я поздравлю? А что она любит? Надо ее пробить…
— Чего?!
— Вот и я того же мнения. Как смог, уж извините. — Падает Твист за стол.
— Подписал бы, она была бы рада.
— Ага, очень. Она меня и не помнит, наверное.
— Она у меня часто спрашивает, как дела у Ванюшки. — Улыбается он, глядя, как Твиста ломает в смешанных чувствах.
— Я не Ванюшка. — Бубнит он и падает в стол.
— Саймон… — Вздрагивают губы Антона, и он отходит к окну, закуривая, а Твист тут же душит в себе горький ком. — Как все так получилось… Почему ты не пришел ко мне раньше?
— Зачем? — Усмехается он, водя пальцами по столу.
— Ты не должен был оставаться с этим один на один. — Хрипит Антон, расслабляя связки табаком.
— Я был не один, со мной были обязанности. Да и меня поддерживало, что я в этой гадости топ не один. — Смотрит он на Антона, который непонимающе хлопает глазками. — Признаться, я тебя недооценил.
— Ты следил за мной? — Доходит до Антона.
— Да, и знай, что этот урод закрыл дверь, мы ее открыли, и ты с разгона расхреначил лицо моего человека.
Антон подвисает, а в голове флешбеком всплывает воспоминание. Станислав Юрьевич. Он же закрыл дверь на ключ. То есть, если бы не слежка Твиста, то тогда он бы добежал до закрытой двери и… Антон встряхивает головой, радуясь, что этот урод остался в прошлом.
— Спасибо, я случайно.
— Да бывает. А если уж быть совсем на чистоту откровенным, Жанка и Илюха мои люди.
А вот этого Антон уж совсем никак не ожидал. Их было шестеро. Шесть бременских музыкантов, колесящих по стране. А их предводители — Жанка и Илюха.
— Арсений мне ведь потом голову оторвет, если с твоей хоть кудряшка свалится, а я подыхать из-за какой-то малолетней пакости не собираюсь.
Антон фыркает и возвращается к листочку.
— Стоп. Когда ты его последний раз видел?
— Там все написано.
— Нет. Тут ошибка. Тут явно ошибка! А ты мне врешь! Он ездил нихрена не за валенками, а чтобы поговорить с этим уродом.
— Поговорить… — Усмехается Твист. — Не самое подходящее слово для действий Арса в его сторону. Четвертого утром они говорили, а потом он свалил.
Антон наливает кофе, анализируя листок.
— Что за ширма студента?
— Меня словили, хотели уже грохнуть, но грохатель вербованный… — Твист вздыхает и отпивает кофе из кружки Антона, кривясь. — Сахар, знаешь, есть такое изобретение.
— Короче.
— Короче, мне надо было, чтобы Агата думала, что я учусь, предаваясь скорби и печали.
— И как все перешло в то, что вы с Пашей в бегах?
— Я не смог простить ей «черный четверг». Она в один день уволила и переорганизовала почти всю компанию, я ей прижал хвост, она взъелась. — Подпрыгивает Твист и выдергивает бумажку, тут же сворачивая ее и пряча в карман.
— Я все видел, что за разговор с Ирой?
Твист кукожится и отворачивается от Антона.
«Ты был прав Антон, я слишком логичен, чтобы верить, что Арсений жив, основываясь лишь на моем впечатлении от не его трупа. Я знаю анатомию человека, знаю, как видоизменяются мышцы за часы атрофирования, знаю про психологию, про наш мозг и систему самоубеждения. Я знаю про все. И я не стал бы себе доверять, особенно находясь в таком состоянии. И уж тем более не стал бы давать тебе ложную надежду. Но Ира. Ты ее можешь убить, а можешь сказать спасибо за смелость и преданность. Она испробовала все способы, но таки нашла возможность связаться с нами через официальное письмо в личный кабинет на личную почту студента. Туда бы даже я не полез при всем желании, но хорошо, что раз в сто лет туда залазит Паша. Мы с ней пересеклись семнадцатого, и Ира рассказала про все их встречи с Агатой, и про их сговор, и про спектакль лучшей пары для Арсения, который состоялся двадцать четвертого августа. А после Агата его увезла. Она бы не допустила его смерти. Ведь если бы она хотела его убить, то не дала разбиться его сердцу, глядя на такое представление. А значит, он жив. И он у нее.»
— Компания, в которой работал ты… Анатолий… Я поглощал компанию, и она мне помогла закончить.
— Семнадцатого ноября?
— Да, не люблю оставлять дела незаконченными.
Антон кивает и уходит к себе в комнату, падая на кровать без сил.
— Фуффф… — Вздыхает Твист и уползает в свою комнату.
3 ДЕКАБРЯ
«Я был уверен, что все закончится быстро. Когда меня забирал Твист, то я был уверен, что он уже знает, где Арсений, и мы тут же к нему поедем, но теперь я даже не знаю, на что надеяться. Дни тянулись бесконечно долго, а вместе с тем недели проносились. А я все никак не мог выкинуть из головы этого Сашку.»
Антон сидел за столом кухни очередного отеля. Было темно. Уже по-зимнему темно, хотя на часах доходило примерно девять. Твист спал, поэтому стол освещался только подсветкой над ним.
Антон мусолил в руках карандаш и трепал листы бумаги. Он хотел воссоздать образ Сашки, нарисовать его фоторобот, но у него никак не получался цельный образ. Он помнит эти глаза, эти губы, нос, и пусть его портрет был выбит на черном мраморе, он почему-то знал какого цвета эти глаза и волосы. А еще мертвые не говорят, но глядя на свои рисунки, Антон ясно слышал его голос. Вспоминать его фотографию, как смотреть полотно великого художника, на котором изображена очередная не менее великая битва. Ты смотришь, а уши слышат лязг сабель, топот копыт, ор, шум. Тут также. Антон смотрит на свои рисунки и слышит этот голос. Добрый, теплый, веселый. Он умер таким молодым, ему было как Твисту, а могло бы уже быть как Арсению.
— К черту! — Сминает Антон все листы и выкидывает в мусорку.
«Он умер и нече тут больше думать!»
7 ДЕКАБРЯ
Новосибирск. Очередная квартира. Очередной переезд. Очередные ключи в руках, но в этот раз все по-другому.
Твист подходит к двери и стучит. Антон удивленно смотрит на него, думая, что тот сошел с ума, но когда на его стук открывается дверь, вся усталость спадает с плеч, даря намек на счастье.
Твист буквально плюхается в объятия белокурой девушки, которая прижимает его к себе, а потом отстраняет за волосы и засасывает.
— Как я рада тебя видеть! Как же ты ужасно выглядишь! — Улыбается она и переключается на оторопевшего Антона. — Ну вот мы и встретились вновь, Тошка Тотошка!
— Окси… — Нерешительно заходит парень и тоже пропадает в ее объятиях.
«От нее пахнет жизнью, от нее пахнет светом, от нее пахнет надеждой.»
— Я рад тебя видеть вновь.
— Я тоже. — Засасывает она и его с полуслова.
Антон выбивается, отскакивает к стенке и в испуге смотрит на нее, а точнее на их ржущий с Твистом дуэт.
И тут откуда-то из глубин квартиры доносится мужской голос. Антон словно призрак идет сквозь стены на зов этого голоса.
— А ты значит у нас Антон? — Встречает его парень под два метра с брутальной щетиной, растрепанной укладкой и безумно милой улыбкой.
— Это Кастик…
— Юрист, я знаю, да, я Антон. — Протягивает он ему руку, в очередной раз падая с небоскреба под названием НАДЕЖДА.
— Ну что котятки! У меня для вас радостная новость! — Влетает к ним на балкон Окси. — Мы нашли Арсения!
— Как нашли…
