Часть 32. ВЕДЬМА, ГАДЮКА, НЕКРОФИЛ...
25 июля 2024 г., 16:17
Примечания:
— Арс…сений…
«Хотите сказку? Как принцесса стала ведьмой? Ну так я вам ее расскажу.
Когда в семье рождается принцесса, король не искрится от радости, также как и королева. Но принцесса их никогда за это не судила, хоть судить она еще и не умела, ведь она видела, что королева, такая же не желанная принцесса, а король, такой желанный принц с вымотанными нервами. Так принцесса и росла, гонимая родителями, подсматривая, как те ночью пыхтят, в надежде выпыхтеть принца. Но вот оказия. У них не получалось. И принцесса в глубоком удручении росла без братика.
Как жаль. Плак. Плак.
И знаете, в чем оказия номер два? Если бы причина отсутствия братика была в королеве, то ее бы уже сослали в монастырь, заменив другой поплодовитей. Но дело было в короле. И когда он об этом узнал, то все взгляды устремились на принцессу, которой уже вот-вот стукнет шестнадцать, а это значит, что уже пора подыскивать подходящую партию, а лучше сверхподходящую, ведь доход короля, на какую валюты бы его не перевести, значился единой цифрой.
Король в партию принцессе нашел самую жирную, старую, бородавочную жабу, от которой тиной несло за километр. Жаба уже с одного взгляда готова была напрыгнуть на принцессу, а отец с одного согласия отдать дочь в ее липкие и скользкие лапы.
Узнав о скорой свадьбе, принцесса не плакала, не истерила, не устраивала погрома. Она уже давно поняла, что станет товаром, еще на этапе удаления гланд после уроков надлежащего обращения с мужским телом.
Но так просто принцесса сдаваться не собиралась. Это было не в ее духе. Не важно как, какими путями и какими жертвами, но она получит все сама. Образование, карьеру, любовь не по расчету. Она создаст свое собственное маленькое королевство и будет в нем править, даже если для этого нужно будет придать огню жабью кожу.
Принцесса была амазонкой, Жанной д`Арк, огнем, который ее и сжёг! Именно за стремление вырваться из пресловутого порочного круга ее и полюбил принц соседнего королевства. Они были друзьями. Настоящими друзьями. Они были целым альянсом, способным перевернуть мир. Их было трое. Прямо как Мушкетеров, но это другая сказка, а наша про принцессу, принца и его лучшего друга.
Они себя называли АСА. Детская причуда. Преподаватели вечно ворчали на них в стиле Гарри Поттера, ведь всегда, когда что-то где-то происходило, эти трое постоянно были рядом. А происходило все, что школа могла пережить и не могла. АСА бунтовал. Бунтовал как мог. Начиная от срыва уроков дымовыми самосмешанными бомбочками, заканчивая съебыванием в неизвестном направлении, взяв в заложники школьный автобус.
Они были счастливы, пока не закончился девятый класс.
Тогда принц и его друг на все лето пропали, оставив принцессу один на один с жабой. А когда они снова воссоединились, то принцесса навсегда превратилась в ведьму.
В конце десятого класса ведьма сбежала из замка. И характеры сильнее ломались при меньших обстоятельствах. Поэтому не осуждайте, что ведьма бежала, желая спрыгнуть со скалы. Но скалы не было, а вот небольшой охотничий домик ее семьи на пути попался, и она приостановилась в нем, чтобы перевести дух.
И каково было ее удивление, когда в охотничьем домике она обнаружила самую настоящую дичь. Король в самом неприглядном виде вытворял самые неприглядные вещи с самыми неприглядными людьми.
Это и стало ее началом, став для кого-то концом.
У ведьмы бы хватило голубей, чтобы разнести такую неприглядную весть по всем уголкам королевства. А поэтому король согласен был пойти на все, лишь бы сохранить тайну.
Ведьма, в отличие от своего отца, была не глупа. Она больше всего в жизни хотела стать свободной, но к сожалению состояние ее семьи уже было давно за чертой бедности, надо закрыть дефицит, а еще лучше вывести все в профицит. От родителей толку ноль. И тогда ведьма приняла для себя решение, ведь если и продаваться, как вещь, то только в самые заботливые руки, которые на ней и царапины не оставят. А такие руки уже давно были у нее на примете.
Ведьма потребовала у короля выдать ее за принца. За того самого, которого она знает с первого класса, и, который так старательно прикладывал подорожник ко всем ее ссадинам все десять лет.
— НЕВОЗМОЖНО! — Кричал король.
Но в ответ ведьма лишь заливалась хохотом. Ведь она и сама понимала, что это невозможно.
Для принца уже давно подготовили прекрасную партию, да такую, что это он до нее не дотягивал. А уж родители принца своих когтей и из мертвого тела невестки не выпустят, ни то что из живой. Поэтому «НЕВОЗМОЖНО» самое подходящее слово для такой аферы.
Время шло. Ведьма билась в нетерпении. И вот в один прекрасный день ее папенька уехал из дома на поиски.
Принц пропал! И за его поимку объявлена награда!
Король в процессе поисков узнал слишком много. И этого «многого» хватило, чтобы родители принца дали согласие на брак с ведьмой. Два короля заключили пакт о неразглашении тайны, а после сыграли свадьбу своих детишек.
Ведьма была рада. А принц…
Принц просто был.
И вот спустя семь лет печать иссохлась, пакт был рассекречен, ведьма узнала, что друг для принца был не просто другом.
Угроза королевству ведьмы была видна и слепому, одна тайна, а сколько бед, но даже пятилетний знает, что любую тайну для надежности лучше похоронить. Так ведьма и поступила.
Вот и сказочке конец, а кто послушал, молодец.»
— Можно?
— А? Да, заходи. — Равнодушно выпускает девушка из легких дым, сбивая вихрь снега. — Красиво. Соскучилась по таким снегопадам.
— Да, волшебно, так и до Нового года доживем. — Выходит парень на балкон, не сводя глаз с черной тонкой водолазки, которая вплотную облегала точеную фигуру, мешкает, снимает с себя пальто и танцует на месте, не зная теперь, куда его деть.
— Ты что делаешь? — Изгибается бровь, одаривая взглядом кошки замершего на месте парня.
— Я? А? Ничего. Вот. Возьмите. Холодно. Вы тут долго стоите. — Выпаривает он, вжимаясь в стеклянную дверь лоджии.
— Спасибо. — Снимает она локти с перил и выпрямляется, позволяя пальто опуститься на свои плечи. — Ты что-то еще хотел?
— Да. Иван Робертович едет сюда, нашел нас все-таки. К вечеру должен приехать.
— Он один?
— Да. Остальные повелись на тот адрес и едут прямиком к Инне Николаевне. Их отпустить после?
— Да, нет смысла больше их удерживать, после Твиста тут вообще все потеряет смысл. И все будет как раньше. — Пытается улыбнуться она, хватая пальчиками снежинки.
Тихий зимний вечер. Ни звука, ни писка, ни следа присутствия живого. Только девушка, в этом пальто походившая на стервятника, и парень, который топтался на месте будто пингвин. Два биения сердца в круге безмолвной зимы.
И тут их немое свидание прервал писк.
Парень подрывается первым и, не зная с какой стороны подлезть, смотрит на девушку с волосами цвета меди щенячьим взглядом, улавливая в ее безжизненном лице единственную складочку в уголке губ от полуулыбки. Девушка, не в силах больше издеваться, достает из внутреннего кармана пальто телефон и отдает своей правой руке, которая пусть и была исполнительна и преданна до неприличия, но вечно тряслась в странном треморе.
— Да. — Раскатисто, строго и недовольно приветствует он абонента с другого конца, кидает оценивающий взгляд на начальницу и выходит.
Девушка тяжело вздыхает, а затем зарывается горячим лбом в снег на перилах.
— Парень. Антон. Он едет за Иваном Робертовичем. — Заходит правая рука обратно. — С вами все хорошо? — Подходит он ближе.
— Он один? — Доносится тихий голос снизу, на что парень садится на корточки и смотрит вверх, выуживая уставшее лицо.
— Нет, с Оксаной.
— Очень интересно.
— Иииииии, в общем, они похоже следят за Иваном Робертовичем.
— Еще не легче, опять Твист разорется, такой маленький, а такой шумный. — Выпрямляется девушка, счищая снег со лба. — Ладно, пойдем, слишком уж много гостей для такого маленького домика, надо подготовиться.
— ГОНИ БЫСТРЕЕ, МЫ ЕГО УПУСТИМ!!!
— Не верещи под руку, у нас слежка, а не стритрейсинг!
— Он же уйдет!
— Куда? В лес? Тут одна дорога на ближайшие километров сто! Черт! Все! Захлопнись, а то высажу! — Пытается Окси дворниками счистить сугроб с окна, который влипал уже ледяной коркой.
— И куда его понесло! — Берет Антон скребок, открывает окно и высовывается наружу, заменяя дворники — У нас же был адрес… Он точно точный? — Чуть не выпадает он, когда машина подлетает на кочке, но хвала Богам, что он успел схватиться за ручку.
— Точно… Антон, мать твою! Жопу прижми и не скачи по всему салону! — Верещит Окси, чуть не пропуская нужный отворот, ведь видимость в ночи с плотной метелью нулевая.
— Тогда почему он едет совершенно в противоположном направлении?! — Побеждает он лед и шмякается обратно на сидение, откидывая скребок назад, попутно царапая щеку девушки.
— Тошка, высажу, ей Богу задрал. — Рыкает Окси, с рывка втыкая передачу.
А Антон бы и хотел сидеть на попке ровно, но растекающийся ток по телу просто шаровой молнией долбил его по всему салону.
— Антон! Успокойся! Да что ты творишь!!!
«Ведьма всегда думала, что недостаточно хороша для принца. Ее с детства учили быть идеальной. Идеальная фигура. Идеальная растяжка. Идеальное здоровье. Идеальная речь. Идеально в ней было все. От готовки и уборки, до ведения бизнеса и ширины тазовой кости. Но парадокс в том, что принцу ничего не надо было. Он не замечал ничего. Ни вкуса блюд, ни декольте ее платья, ни припухлости губ, ни блеска глаз. Он не видел ее грусти, печали, злости. Плохой ли он муж? Спорно. Ведь он хотя бы был. Он был. Он как и положено супругу все это время был рядом. Улыбался, подавал руку, подливал вино в бокал, смеялся, веселил ее друзей, сопровождал на всех показах и фотосессиях, путешествовал, смотрел фильмы, готовил, решал проблемы, но при том, что он был, его не было. Парадокс. А больше его отсутствия ведьму пугало, что принц ни разу за весь их брак не вспомнил о тех прекрасных годах их юности, о школьных проделках, слезах и растянутых ногах на физкультуре. Будто все это они делали не вместе. Но только тогда ведьма не знала, что влюбилась то она в принца, а вышла замуж за чудовище, чье сердце, заточенное в розе, было в руках призрачного фантома, погребенного под метрами стылой земли.»
— Ну и забралась же ты. — Заходит Твист, стряхивая с куртки снег.
— От тебя и не так заберешься. — Меланхолично наблюдает Агата за языками пламени в сером камине.
Твист вешает куртку, снимает кроссовки и проходит в деревянную гостиную, которую покрывал теплый свет огня, в данном случае не располагающий к какао и обнимашкам под пледом.
— Поужинаешь?
Твист осматривает стол рядом с креслом, на котором были выставлены все его любимые вкусняшки, но сейчас они вызывали в нем не желание, а усмешку.
— Я пришел за Арсением.
— Какой же ты все-таки упорный. — Вздыхает она, вылавливает щипцами уголек из камина и прикуривает. — Как таракан, вроде вытравил, а нет, живее всех живых. — Выдыхает она, спиной чувствуя этот недовольно дергающийся от табака нос. — Иди, раз пришел. — Показывает она вверх на второй этаж дома из сруба, куда Твист в секунды взбегает.
— Что это за дом? — Шепчет Антон, выдыхая пар в ухо Окси, ведь за время их слежки за деревянным домом с косогора машина успела выстыть.
— Дедушки Арсения, но это не точно. Мы мимоходом заезжали года три назад, особо не помню, да и на рассмотр времени не было.
— Ладно, я пошел. — Открывает он дверь, но его за капюшон затягивают обратно.
— Тошка, у меня осталась последняя нервная клетка… — Трясет она парнишку и замирает, переводя внимание с Антона на странный запотевший круг, появляющийся из ниоткуда на окне.
Круг становится больше и белее, чья-то рука по ту сторону стирает корку льда, а после перед ребятами появляется лицо, которое хитро подмигивает им.
— Пиздец, ну что? Доигрался! — Прижимает Окси Антона к себе.
— Не замерзли тут еще, а, ребятки? — Открывается дверь.
Рука Окси ныряет под сиденье, а глаза въедаются в непрошеного гостя, и тут водительская дверь открывается, и юных сыщиков выдергивают из машины за шкирку, как маленьких котят.
— Да ладно вам, Агата… — Пытается один гость успокоить брыкающегося Антона, а второй помогает подняться Окси из сугроба. — Переживает, как бы вы тут не застудились.
— Эй! — Привлекает второй внимание Антона, встряхивая Окси. — Сами пойдем или будем создавать сложности?
— Да пойдем-пойдем, что ж с хорошими людьми да в такую погоду и не прогуляться. — Натягивает Окси капюшон куртки, смотрит на краснеющего от гнева Антона, который готов был выкинуть любую глупость, и подмигивает, стараясь успокоить, но это не срабатывает, ведь глупость и Антон вещи неразделимые.
— Тошка, ты сказочный человек! — Взрывается Окси, увязнув по колено в сугробе.
— Человек? Люди ведут себя по-людски, а это свин! — Пытается удержать шестерка Агаты Антона, который предпринял попытку бегства, зарядив тому с размаху по лицу, разбив губу.
— А вы будто по-людски себя ведете?! Вы не свин! Вы мразь! — Верещит парнишка, погребенный под метрами снега.
— Не обращайте внимания, юношеский максимализм. — Меланхолично подмечает Окси. — Ало! Замерз?! Мы такими темпами до чая и обещанного теплого камина не дойдем! — Запинывает она ноги второй шестерки снегом, который кидает ленивый взгляд на Антона и плетется на помощь своему напарнику. — Придурки… — Достает Окси пистолет и с двух дротиков вырубает обоих. — Что? Тебя еще что-то удивляет? — Самодовольно убирает она пистолет обратно под кофточку, кривясь от ледяных соприкосновений. — Вставай давай, нам еще этих тащить полкилометра. — Прикладывает она руку козырьком и смотрит на деревянную будку, к которой вели две тропы свежих следов.
— А ты не могла их поближе хлопнуть? — Наконец-то вскакивает Антон.
— Могла не могла… — С хрустом спины хватает она одного и начинает тащить. — Я же не знала, что ты такой буйный.
Агата нежилась в кресле, потягивая глинтвейн, наслаждаясь монологичным криком, доносящимся сверху.
И вот снова крик, а после тишина.
— Какой неугомонный… — Играет огонь камина в бокале с гранатовым глинтвейном, и тут чуть лампа с потолка не падает от грохота захлопывающейся двери.
Стремительные шаги по скрипучей лестнице, глинтвейн разливается по полу, а девушку прижимают к стене, сверля остервенелым взглядом.
— Ты. — Шипит севший голос. — Ведьма. — Он так мечтал о ее шее в своих руках, но сейчас у него нет сил, закончился, выдохся. — Ведьма… — Отступает он. — Ведьма.
Твист вылетает, а после писка о помощи замерзшего на морозе двигателя, в дом снова возвращается тишина.
— Неугомонный… — Поправляется Агата, наступает шерстяным носочком в алое пятно пролитого глинтвейна, вздергивает носиком, поднимает с пола бокал, сдирает носок, выкидывает в камин, отчего все пространство окутывает вонь жженых волос, берет графин и повторно наполняет бокал.
— Стоять.
Агата замирает, глинтвейн, алой струей спадающий в бокал, переполняет его, обволакивает руку девушки, пропитывая края ее водолазки, и образует в районе второго шерстяного носка вторую лужу, которая сливается с первой, образуя океан.
— Привет, Антон. — Отхлёбывает она пару глотков, обходит лужу и падает в кресло, снимая второй носок и отправляя его вслед за первым. — Арсений там, Твист там, что-то еще интересует? — Даже не смотрит она на разгоряченного парня с пистолетом в руках.
Антон втюхивает Окси пистолет и взбегает вверх по скрипучим ступенькам.
— Ну и сука же ты.
Агата переводит взгляд на белокурую девушку и вскидывает бровью.
— Кто на что учился. — Откидывается она в кресле и с наслаждением закрывает глаза, ожидая услышать очередной монолог навзрыд умоляющего голоса.
Антон стоял, не в силах отдышаться, хрипя от подступающего рвотного волнения. Ручка перед ним ходила, а сердце трепыхалось, пробивая на кашель.
«Он там. За этой дверью. Он там…»
Антон делает глубокий вдох и медленно выдыхает, опуская плечи, на которых до сих пор чувствовал его руки.
В тот день, когда он увидел Иру на поводке Агаты, когда его сердце от страха перестало биться, когда он не знал, что делать, теплые ладони обхватили его плечи и забрали все волнение и страх. С Арсением всегда так. Рядом с ним всегда страх пропадает, но вот за него страху за это время он натерпелся более чем достаточно.
Антон встряхивает головой, стискивает зубы, впивается ладонью в ручку, открывает дверь, делая пару решительных шагов вперед, и открывает глаза, жадно впиваясь в каждый силуэт нового пространства.
Тут явно побывал Твист. Комната. Небольшая, по-юношески обставленная комната, заваленная книгами. Да не просто книгами, а разбросанными, разорванными, разваленными книгами. Невообразимый бардак. Тут просто ураган прошелся.
— Ты уж тут оставайся, а то так не находишься. — Доносится голос откуда-то из-под кровати, где горел тусклый свет настольной лампы, спущенной на пол, которую коротило, отчего в комнате стоял этот пугающий дребезжащий звук.
Антон нервно сглатывает и промаргивается, привыкая к темноте, вылавливая очертания кровати, а за ней чей-то силуэт.
Волнение бьет через край, и ему даже кажется, что этот дребезжащий звук исходит от него. Он делает пару несмелых шагов вперед, вырывая в бледно-оранжевом теплом свете усталое лицо Арсения.
— Я ведь останусь. — Тихо шепчет Антон, подходя ближе, боясь, что глаза его обманывают.
Арсений замирает, хоть его тень и продолжает скакать от прерывающегося света лампы.
Сердце рвется от тоски и облегчения, ведь это Арсений, живой Арсений.
— Ты что тут делаешь? — Шаг за шагом продвигается Антон вперед, пытаясь встать напротив, чтобы полностью рассмотреть его. — Где Твист? — Смотрит он в окно, откуда видно только темный лес. — Ты почему тут? — Шепчет парнишка. — Ты почему жив?
Арсений сидел на полу, повалившись спиной на кровать, упирая ноги в кучу разорванных книг. Его мысли невозможно было разобрать из-за отсутствия проявления хоть каких-то эмоций на лице. Взгляд пуст, а щетина старит его лет на десять. Одежда комом висела, стараясь стечь на пол и убежать. Заношенные трико, футболка и шерстяные носки. По его виду можно сделать всего один утешительный вывод: Агата к нему не прикасалась, иначе бы он тут блестел, воском намазанный.
— Арс…сений… — Медленно опускается Антон на пол, заглядывая в его лицо.
— Я тут живу, это мой дом, Ваня уехал, ты тоже уезжай. — Возвращается он к какой-то книге, которую теребил в руках.
— Это что кровь? — Встает Антон на четвереньки, протягивая руку к разбитым губам, но его ладонь тут же сбивают наотмашь, заставляя и так ошарашенные глаза округлиться в разы шире, а тело отскочить к окну.
— Уезжай.
Антон потирает жгущую руку, пытаясь узнать в этом чужом человеке хоть что-то родное.
— Арсений, посмотри на меня, ты узнаешь меня? — Медленно снимает он куртку, а следом и шарф.
Черный силуэт напротив замирает, тяжело вздыхает, опускает книгу на пол, медленно переводя взгляд на гостя, останавливаясь на губах, которые были сжаты в тугую линию.
— Антон, иди домой.
— Я без тебя не уйду. Смотри на меня.
— Я с тобой не пойду. — Возвращается он к книге.
— Я без тебя не уйду. Смотри!
Арсений фыркает, выглядывает из-за книги, испытующе смотрит на взволнованного парнишку и отворачивается.
— Иди домой.
Антон подрывается, хватает свои вещи и выскакивает, сбегая по лестнице прямо на улицу.
— Ведьма! — Порывается Окси к смеющейся Агате, но берет себя в руки и идет к двери на выход, которая тут же открывается, чуть не снося ее с ног.
Антон скидывает вещи на пол и взбегает вверх весь красный то ли от холода, то ли от гнева.
— Да что вы такие неугомонные то все. — Запрокидывает голову Агата, видя перед своим носом дуло пистолета.
Антон раскрывает дверь так, что она чуть с петель не слетает, скидывает ботинки и прыгает на кровать с характерным скрипом, заставляя голову Арсения отлететь.
— Что ты делал эти полгода?! А?! Книжонки свои читал, зарывшись в них как червь! — Рычит он, мня кровать.
— Ничего.
— Почему ты от меня ушел?!
— А зачем мне было оставаться?
— Да ты… Блять… Сам мне говорил! А! Говорил?! А?! Уууууу! Что?! Не говорил?! Так какого хрена ты сейчас тут сидишь будто я для тебя никто?! — Антон замолкает и падает на кровать, всматриваясь то в книги, то в Арсения.
Он берет первую попавшуюся, затем вторую, а потом бегло осматривает каждую цветастую обложку, выглядывающую из кучи.
— Ты их все прочитал? — Не произносит, а выплевывает он слова из обожжённого кислотой горла.
— Да.
— Продуктивно.
Тишина. Тишина, прерываемая этим противным звуком коротящей проводки, которую с секунды на секунду перемкнет и сгорит весь этот деревянный домик к херам.
— Ты плохой брат. Нельзя было так с Ваней, он… — Антон замолкает, не в силах сглотнуть, задыхаясь горьким комом. — Так нельзя было.
— Он знал, что рано или поздно так будет.
— Как так? А? Ты даже не видел этого «так» так и не смей так равнодушно говорить об этом «так». — Хрипит парнишка, привставая, чтобы доступ к кислороду был открыт.
— Он мне соврал.
— А ты мне соврал. А его бросил. Да я про себя ничего не говорю, ладно, я не имею права на что-то кроме похоже глубокого похуизма с твоей стороны. Но! Но с ним ты так поступать права не имел!
— Так странно. Он тут выговаривал, что я с тобой так права поступать не имел, так на что же я имею право?
— Ехать в Питер. Ладно, не в Питер. В Москву. Да хоть куда-то. Только с нами, а не с Агатой. — Вскакивает Антон с кровати, подходит к подоконнику и замолкает, позволяя слезам скатываться по щекам, наблюдая за неизменной позой Арсения через отражение в черном окне.
— Антон, уезжай домой.
Парнишка делает стремительные шаги к нему, падает на колени и обнимает, втягивая носом сладкий аромат чужих духов.
— Ты жив. Твист… Он тебя кремировал… Я думал, что ты мертв, я блять три месяца так думал, а ты жив. — Заикается он, сжимая напряженные плечи в объятиях, стараясь согреться его теплом. — Почему ты сидишь тут и делаешь вид, что я для тебя ничего не значу, что Твист для тебя ничего не значит, почему все так опять убого? — Вытирает он слезы его футболкой. — Поехали со мной. Ты сам мне говорил, сам обещал, говорил, что расстроишься, если я перестану с тобой общаться, а ты сам перестал и не выглядишь расстроенным. — Отрывается он, в очередной раз разбиваясь об толстый лед замерзшего океана, в котором он когда-то тонул. — Я не верю, что ты мне врал, я не хочу верить. Так почему ты тогда так себя ведешь? — Прижимается он обратно, заползая на его бедра, как коала. — Я тебе что-нибудь приготовлю, косячно, но приготовлю, и мы сериал не досмотрели, и змея не запустили, и я не могу без тебя туда возвращаться. Там все в тебе, кроме меня. — Поднимает он взгляд и отшатывается в сторону.
Такой безразличный, отстраненный, безучастный, чужой.
Арсений тяжело вздыхает, встает, скидывая с себя парнишку, как увязавшегося котенка, падает на подоконник и кивает на дверь.
— Уходи.
Антон занимает позу Арсения, откидывая голову на кровать, вытирая руками слезы.
— Это все из-за Сашки? Ты бы мне как-то сразу сказал, я бы, наверное, что-то да понял. Ты ведь его любишь. По словам Твиста его невозможно не любить. Я, наверное, от части понимаю тебя. — Зарывается он носом в руки, сложенные на коленях. — Потерять любимого человека… Все это несправедливо, с тобой так не должны были поступать. Мне жаль, что тебе так больно. Прости. — Встряхивает он головой, ожидая ответа.
Он ждал его долго, настолько, что уже страшно было словом нарушать эту тишину.
— Я подумал насчет твоего предложения. — Медленно встает Антон с пола и подходит к Арсению вплотную. — Я не буду твоим парнем. — Хватает он его за щеки и поднимает лицо на себя. — Ты мудак конченный.
— Уезжай.
— Не хочу. Поехали со мной, пожалуйста.
Арсений выдергивает свои щеки и отворачивается, удар, удар, Антон избивал его грудь будто боксёрскую грушу, пока не выдохся, упав головой в его плечо.
— Почему все так, почему все так-то… А?! — Отрывается он, запускает руку в черные волосы, резко разворачивает равнодушное лицо на себя и целует, пытаясь пробиться через застывшие монолитные губы.
Треск. Взрыв лампочки. Звон осколков о пол. Запах гари.
Антон в страхе отпрыгивает, а через секунду уже стоит на коленях, содрогаясь от пульсирующей боли в руке, которая находилась во власти Арсения.
— Потому что люблю Сашку и всегда любил. — Объявляет приговор монотонный севший голос. — А ты головой подумай. Ты тупой малолетка. От нехер делать на мужиков прыгаешь? Проверься у психолога. Займись учебой. Устройся на работу. В твоем случае до отношений пока бы лет пять еще дорасти, а не вешаться к каждому, проявившему хоть какое-то участие в твоей жизни, на шею. Мне всегда было от тебя так противно и мерзко, от осознания того, что тебя развести как нехрен делать. Ты хуже чернильниц в барах Микки. Бери да снимай. Такая доступность. Хоть я, хоть Ира, хоть начальник твой любимый, хоть Витя. Мерзко. Ни капли достоинства. Вот, что я о тебе думаю. Сашка был не такой. Сашка… Ты на его фоне просто мерзость. — Отпускает он хрустящие запястья Антона. — Страдали? Вы два брошенных котенка. Ване пора бы уже повзрослеть, а не за мной хвостиком таскаться. Да и тебе тоже. Ваш эгоизм моего участия в вашей жизни вот, чего вы хотели, вот, что вами двигало, а я вам говорю свое решение, так хоть тут заткните уже свое «хочу». Два извращённых ребенка. Проваливай. — Отшвыривает он его в сторону двери и разворачивается к окну.
Исступление.
Антон опомнился только, когда Окси нагнала его, накидывая сверху куртку.
старания страдания.
— Клочковская? — Антон кивает. — Страхование и логистика? — Антон кивает. — Так что молчишь, я тебе завтра принесу выстраданный трехтомник, мой покажешь да и все. — Пристально изучает она методичку. — Я же на карантине ей это и сдавала. Так что забей. — Улыбается она и приподнимает руками грустное лицо друга. — Ты что, котенок, расстроился? Так ты бы хоть иногда у взрослых тетенек спрашивал, они бы тебе помогали, не доводя твою правую руку до отказа. Как дрочить то сейчас будешь? — Смеется она.
Антон фыркает и собирает рюкзак.
— Мне завтра на третью надо.
— Хм… Я оставлю в нашей кафешке у уника, я как раз на открытие поеду, бариста передам, заберешь.
— Спасибо. — Накидывает он рюкзак на плечо. — Я куплю тебе шоколадку.
— Купи мне хату в Питере. — Строит она грустный взгляд, а ручками уже тянет Антона под шумок в каморку.
— О… — Останавливается парнишка напротив дивана, который шел шаблоном во всех филиалах. — Так может я тут перекантуюсь? О, а ты скоро домой? — Смотрит он на Аню, которая надевает пальто. — О, так может я у тебя перекантуюсь? — Аня усмехается и выходит. — Нет, я серьезно. Мне до дома три часа ехать. Аня, будь человеком.
— А не нагловато ли с твоей стороны к тетям в кровать проситься? Не дорос еще.
— Да я вообще места почти не занимаю… Ну, Аня!
— Почти… Ключевое слово тут «почти»… — Скидывает Аня с себя руку и ногу Антона. — А я ведь знала, что так будет! Знала! — Шипит она в потолок и все-таки уходит спать на раздвижное кресло, оставляя Антона одного.
Сны Антона становились все беспокойней и беспокойней ночь от ночи. Вот и сейчас он крутился, что-то бормотал, пиздил пустое пространство, то просыпаясь, то засыпая. Грани реальности для него смылись. И он себя уже чувствовал не посетителем царства снов, а проводником, через который вся гадость перла наружу. Он открывал глаза и старался поскорее заснуть, он закрывал глаза и старался поскорее проснуться. И если эта реальность была воплощением самого холодного и пустого ада, то по ту сторону реальность превращалась в чистилище, в котором мертвые имели голоса живых, а живые молчали, смотрели и молчали. Но эти два полиса чистилища и ада соединял один противный аромат, который преследовал Антона и днем и ночью. Аромат сырости, рыбы и моря, будто он вечный пленник Дейви Джонса.
— Рукт… — Тихо бормочет Антон. — Рукт мекраль! — Распахивает он глаза и хватает воздух, будто на последних секундах вырвался из пучины моря, прежде чем соленая вода бы заполнила его легкие.
Аня лениво пыталась приготовить хоть что-то похожее на завтрак, ведь ребенка надо накормить, а вечно засыпая над сковородкой и просыпаясь от запаха гари, все ближе становилась перспектива, что ребенок уйдет в школу голодным.
— Отстой. — Выкидывает она подгоревший хлеб с яйцом и начинает все заново.
Позади проносится беспокойная тень прямиком в прихожую.
— Эй! Ты куда?! А конспекты? — Захлопывается входная дверь перед ее носом. — А завтрак!
Он как молния скакал по всему унику, не переставая набирать один и тот же номер, проверяя лекционные кабинеты, кабинет актива, туалеты, тренажорки, заметенный снегом внутренний дворик, и в итоге он уже в сумерках дотащился до общаги.
— Ты что, все это время дрых! — Ставит Антон свой рюкзак на вскрытые порошочки терафлю. — Просыпайся! Просыпайся! Вставай!
Паша открывает слипшиеся глаза, чувствуя, как все постельное взмокло, пропитавшись его потом.
— Антон? — Хрипит он, пытаясь смахнуть парнишку как наваждение.
— Нам срочно надо в Кунгур.
— Куда?
— В Кунгур!
***
Антон смотрел на летающего по комнате Твиста, который заканчивал упаковку вещей, прокручивая в голове лишь один вопрос: — Что это было… Твист оборачивается на Антона, который наконец-то заговорил, и усмехается, откидывая сумки к дверям. — Арсений, мой брат, ты его не знаешь, вы с ним даже не знакомы. — Сканирует он комнату и кивает. — Поехали. Антон цепляет рюкзак и медленно выходит из очередной, финальной квартиры. Он, как приличный сын, должен был бы заехать к маме, но нет ни желания, ни сил. Все было зря, все было бесполезно. Они садятся в машину, и Твист медленно трогается, совершенно не желая уезжать вот так. Он уже и не помнил, когда последний раз проигрывал. А сейчас он даже не проиграл, его уделали и бросили, будто первоклашку на ринге ММА. — Что будешь делать дальше? — Осматривает Антон Твиста, на котором не то что сучьего лица не было, он вообще потерял весь свой напыщенно взрослый вид, превратившись обратно в малолетнего школьника, который угнал тачку у бати. — Закрою долги, тебе тоже надо. — Так, ты останешься? — А куда мне теперь идти? Не знаю. Ничего не знаю. — Шепчет Твист и съезжает на обочину лесополосы, а потом и вовсе выходит, удаляясь в лес, разрезая метровый сугроб. Антон, мешкая, выходит следом. Декабрь — паршивое время года. Недо-зима, недо-осень. Дождь. Холод. Мрак. Голые ветки. И серость с ранним заходом солнца. Вот и сейчас. Еще только четыре, а уже смеркается. Да еще и холод лютый. То ли дождь, то ли снег. Противно как-то. Антон падает на сиденье, расчищая ногами пожухлую траву, и закуривает, вглядываясь в маленькую мечущуюся фигуру вдали. «Эх, а я ведь даже отчасти сейчас завидую этому альбиносу, ведь в Питере его ждут. Каждый день, каждый час его там ждут. И отчасти Арсений был прав, им пора строить две совершенно обособленные истории. А какую историю строить мне? Димка, Серега, Витя, Ира, Аня. Они меня ждут, но не так как Паша Твиста, так меня навряд ли кто-то где-то уже будет ждать.» — Бросай курить эту гадость. — Встают напротив ботинок Антона черные меховые кроссовки. — Будем дружить? — Улыбается парнишка, запрокидывая моську вверх. — С тобой? — Изгибается тонкая черная бровь. — А до этого мы что делали? В карты играли? — Занимает Твист место водителя.***
17 ДЕКАБРЯ — Господи, спаси и сохрани, не зря ставил свечку. — Падает Антон на диванчик «кальянки» университета. Он нагнал, он успел, он сделал! За время его месячного отсутствия Димка, как искусный паук, ткал паутину лжи страшной болезни Антона, которая настолько подкосила юношу, что тот лежал и встать не мог, прямо как самый хитрожопый жук. Поэтому, придя в универ, Антону приходилось подыгрывать этой сказке, чтобы его не отчислили. Две недели без сна и он все сдал. Он сдал все долги! И теперь у него есть возможность передохнуть, минуты две, ведь начинается сессия, и надо получать зачеты, а первый зачет как раз таки завтра. Антон соскребает себя с диванчика и плетется в сторону выхода, пробираясь меж толпы снующих то взад то вперед студентов. Все шло своим чередом. Студентам гранит науки, преподам «вы мне еще под Новый год сдайте свои работы, чтобы я их под елочкой сидел и проверял!», родителям «сынок, мы ждем тебя на Новый год… Да Лена! Подожди… Если ты не явишься, я лично за тобой приеду с огромным красным мешком и запихну тебя в него… Лена! В общим, сынок, приезжай…», а Антону «халява приди». Все-таки декабрь веселая пора. — Хей, грустный мальчик! — Запрыгивает на Антона сверху радостное нечто. — Смотриииии чтоооооо… — Впечатывается в нос парнишки зачетка. — Мой первый зачет по физре! Я уже на шаг тебя опережаю! — Спрыгивает Ира и радостно щелкает синей книжечкой как кастаньетами. — Лузееееер! — Хихикает она. — Ну и дура. — Усмехается он. — К третьему курсу пора уже знать, что первый зачет по физре приравнивается к заваленной сессии. — Пффффффф… Прирежьте всех черных кошек, чтобы они не перешли мне дорогу! — Смеется она. — Я не верю во все эти бабкины сказки. А ты! — Тыкает она в грудь друга, аккумулируя в себе весь пафос мира, даже немного забирая у Твиста. — Так уж и быть. Я. Великая Я. Подготовлю тебя сегодня вечером к завтрашнему зачету. Будь благодарен. — Смеется она, даже не предполагая, что настанет день, когда она начнет готовить друга к сессии. Антон улыбается и склоняется в благодарном поклоне. Знакомство с Пашей пошло на пользу Антону, ведь теперь он ходил в общагу как к себе домой. То к Ире с Викой, то к Паше, то… Нет, Твист в очередной раз пропал. Он, конечно, ходил в универ, но не так часто как должно, да и жил непонятно где. Периодически Твист вылавливал Антона и загружал его работой по Вайлдберису или по другим делам, а иногда просто тусил в его норе Хоббита пару дней, оккупируя его диван. У Твиста странное понятие о дружбе, но Антон пытается ввести его хоть в какую-то норму, но быстрее он придет к норме Твиста, чем тот снизойдёт до нормы Антона. — Привет, Антон. — Хеллоу. — Хай. — Привет. — Хаюшечки. — Ого, я думала, ты сдох. Вот этого он точно не ожила. Вика сидела за своим столом, откинув ноги на выдвинутую полку, Ира парила в открытое окно, попутно проветривая комнату, Софа тискала Димку сминая всю кровать, а Серега с ювелирной точностью разливал текилу по рюмкам. Что-то знакомое и такое забытое. Друзья. Смех. Галдёж. Алкоголь. Улыбки. Он делает еще пару робких шагов, рассматривая всех, будто призраков. Ему в руку втюхивают запотевшую стопку, и нос тут же начинает морщиться от запаха лимона. Он закрывает глаза и на автомате проделывает быстрый ритуал. Лижи, пей, ешь. Горечь и сладость, радость, радость, радость… — Вы что тут устроили? — Прокашливается Антон, забыв вкус алкоголя. — А как же зачет? — Что мы говорим зачету? — НЕ СЕГОДНЯ! Толпа оккупирует Антона. Швепс заливает футболку, лимонный сок глаза, соль рассыпается по полу, Софа перекидывает ее через плечо, попадая в Поза, который врезается в Иру, отчего вся стопка текилы оказывается на ее шее. — Похоже я сегодня текила герл! — Осматривает она себя, и комната взрывается смехом. Час… Ему хватило часа, чтобы потерять суть происходящего. Но он быстро пришел в себя, когда с его руки отодрали восковую полоску с куском кожи во всю ее ширину. — А… Аааа… ААААААААА… — Вопит он сиреной на всё общежитие, на что его быстро затыкают, чуть не душа подушкой. Он отбивается, выползая из-под захвата Софы, цепляясь руками за джинсы ржущего Поза, у которого на талии лежала рука Сереги, а над ухом его губы шептали что-то, отчего тот заливался смехом еще больше. — Раздавай! У Антона рябит в глазах от мелькающих черно-красных рубашек карт, так ловко скачущих в руках Иры. — Ты как? — Встряхивают парнишку за плечи, отчего пространство вокруг начинает кружиться. — Так будет легче. — Льётся белый крем на красный прямоугольник посреди отдепилированной руки и размазывается новым бежевым маникюром. — Уууууу, кто-то отлетел. — Лаванда! Лаванда! Вызывает база! Лаванда, ответьте! Антон вырывается из клуба картежников, поднимаясь с пола, и уходит в туалет. — Лаванда не ответит. — Пау пау пау паууууууу… Антон улыбался. Он был почти счастлив, но странное чувство, разъедающее его изнутри, омрачало праздник, отчего он улыбался еще шире. На протяжении месяца его не покидало странное чувство. Будто он что-то забыл, будто он что-то не сделал, будто он не может вспомнить слово, а оно в этот момент вертится на языке, как стриптизёрша вокруг шеста. Но как бы он не старался докопаться до сути дела, он понял только одно — с прошлым покончено. Со всем. Он не хочет тянуть этот пиздец в Новый год. А еще он понял, что его мучал не разрыв с Арсением, а любопытство ребенка. Ведь он всего лишь хотел узнать, что случилось после 1 июля, и где Арсений. Он узнал, и теперь ему намного легче жить. Но что он забыл? Он медленно сползает по плитке прямо на холодный пол, выдыхая от наслаждения. В любом случае это уже не важно. Все закончилось… Все… Все…***
— Все только начинается! Вы мне зачет будете не то, что до Нового года сдавать, а до самого Рождества! — Помилуй нас грешных. — Перекрещивается Поз, косясь на Иру, которая еле сдерживает смех. — Воды… — Стонет Антон откуда-то из-под парты. Ира передает ему сумку. — Я буду выставлять зачет на основе ваших посещений, три прогула уже на автомат можете не рассчитывать, а также погляжу на содержание ваших конспектов. Кто сейчас возьмет ручку и начнет переписывать, не зачет… Поз морщится, а Ира в панике разгонят облако дыма, идущее из-под парты. — Антон! — Шипит девушка на друга, который сидел, держа коленями бутылку BonAqua, зубами электронку, а руками слипшиеся кусочки пиццы, оставшиеся со вчера. — А еще помимо билетов вы будите защищать тему каждой пропущенной лекции! — Кружит препод возле доски коршуном. — Отдай! — Сражается Ира с Антоном под хохот одногруппников. — Вот! Шастун! Первым и пойдешь! — Падает в кресло препод, дожидаясь короля всех прогульщиков. — Я дома… — Открывает Хоббит дверь своей норы и падает прямо в коридоре, измученный этим днем. — Блять… — Видит он, как по стене прямо в ванную убегает таракан, не первый и не последний за весь период его проживания тут. Он знал, что надо переезжать. Он даже пару раз возвращался в старую квартиру, но не выдерживав и минуты, сразу уезжал, ведь там будто время остановилось. И Антона бесило, что такая мелочь его так трогает. И скоро он переедет, назло себе же и переедет! Он доползает до дивана прямо в куртке, ведь форточка тут почти не закрывалась, а единственная батарея еле грела, закуривает и снова пытается нащупать этого маленького дятла на подкорке мозга. Антон сам от себя не ожидал, что после слов Арсения с него будто приворот снимут. Рассудок вернулся, туман сошел, а все его поведение казалось таким по-детски глупым. Облегчение. Сначала его это напугало, ведь в моменте он думал, что сойдет с ума, а сейчас его это даже не трогает. Не трогает, не волнует, не злит. Может он сам придумал и поверил в чувства к Арсению? Сам убедил, сам поверил, сам разочаровался. Но после раздумий на тему, какая же он бесчувственная скотина, Антон стал склоняться к мысли, что этот дятел в его голове знает то, чего Антон пока не понимает, и именно знание этого дятла не дало словам Арсения уйти дальше ушей и задеть хоть один фибр души хозяина. Сейчас же хозяину осталось лишь понять, что не дает ему спать по ночам. Что эта за мысль, из-за которой он скоро сменит нору Хоббита на палату с белыми стенами.***
— Я, конечно, понимаю, что у нас всего лишь зачет, но настолько не иметь понятия о теме разговора, Антон, это даже вообразить невозможно. — Приспускает преподавательница очки. — Вы точно до конца выздоровели? Антон пожимает плечами, въедливо рассматривая ее странные зеленые стрелки цвета не кислотного диджея, а болотной тины. — Давайте поступим так. Вы приносите завтра мне свой конспект, я вам по нему зачет поставлю, хорошо? А то с таким самочувствием вам лучше на основных экзаменах сконцентрироваться. Антон улыбается и кивает, на крыльях благодарности покидая кабинет. — Твою мааааать… Пиши. Пиши, пожалуйста, пиши. — Умоляет он свою руку не сдаваться, заполнив всего сто страниц и переписав тем самым половину конспекта. — Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… — Решает он испробовать все средства. — Ого, пришел в два часа ночи, чтобы сиськи помять пусть и воображаемые. Антон останавливает зарядку пальчиков в достаточно двусмысленной позе, а потом встряхивает руками и передвигает Ане свои***
Паша ничего не замечал, кроме таблеток жаропонижающих. Антон ничего не замечал, кроме пойманного дятла в своих руках. Для обоих тридцать часов плацкарта пролетели незаметно. Они вылезли из поезда утром. В Кунгуре было намного холоднее, и они не слишком-то оказались к этому готовы. Паша, замотанный в шарф, накинул на себя еще и капюшон, отчего превратился в черную гусеницу. А Антон не замечал ни снега, ни жесткого минуса, ни слепящего морозного солнца, ни хруста снежинок под ногами, он лишь что-то загуглил, а потом потащил Пашу в неизвестном направлении. А тот и не сопротивлялся, он готов сделать что угодно, лишь бы поскорее вернуться в свою теплую кровать. Почти все что угодно. Хорошо, он готов сделать все что угодно, но не то, для чего Антон купил две лопаты в строительном магазине и притащился с ними на кладбище! — Антон, дай-ка лучше их мне. — Тянет Паша руки к парнишке, который отскакивает, готовый драться за них до последней капли здравомыслия. — Я объясню. — Начинает Антон свой длинный рассказ. Там было все и эпилог, и пролог, и залог, и некролог, но лопата, кладбище и безумный Антон, Пашу не убедили. — Даже при условии, что Твист не сильно верующий человек, он за кощунство над могилой, особенно над этой могилой, тебя туда вторым слоем прикопает. — Наблюдает Паша, как Антон, давно сняв куртку, в одной толстовке пытается пробиться сквозь два метра промерзшей земли к гробу. — А нееееет, мы же про Твиста говорим, он тебя заживо сожжет маленькой газовой горелочкой, чтобы ты прочувствовал всю тяжесть своего преступления. — Распинается он, нарезая круги меж могилами. — Да тем более под этот облезлый фоторобот, — счищает он снег с надгробья. — Извините, Александр. — Учтиво склоняется он. — Полмира подойдет! — Смотрит он на Антона, которому поможет разве что удар лопатой по голове. — Ты как хочешь, а я в этом участие принимать не собираюсь. — Накидывает он капюшон и уходит. — Но если там его нет, то во всем снова появится смысл! — Кричит ему вдогонку Антон. — Ну и проваливай! Без тебя справлюсь! — Втыкает он лопату в землю и начинает аккуратно снимать припорошенную снегом паутинистую траву, которая покрывала свободный от мрамора кусок земли. Декабрь, скоро Новый год. Кунгур, почти столица Урала. Антон, почти некрофил, как он недавно себе и предсказывал. Разгорячённое работой тело испускало еле уловимый пар. Белый снег покрывался черной пылью застывшей земли. А окружающие Антона немые наблюдатели смотрели на него с черно-белых портретов то с интересом, то с испугом, то с разочарованием, то с презрением. Утро. Чистое. Светлое. Морозное. Антон хотел закончить быстро, но с учетом его продвижения, ему похоже тут придется просидеть до Рождества. Туканье и скрежет разносится на километры, страх, что вот-вот кто-нибудь услышит и придет, подгонял итак запыхавшегося парнишку, но тут рядом с наконечником лопаты втыкается второй. Антон поднимает голову и видит раздетого Пашу. — Мне с вами скоро и исповедь не поможет. — Фыркает он и начинает копать. Антон улыбается, что-то радостное и теплое окатывает его с ног до головы, открывая второе дыхание. — Слушай, а вы с Твистом встречаетесь? — Втыкает Антон лопату в землю и откидывается на железную оградку, стирая с шеи капли пота, которые быстро стыли на морозе. — Мы? С ним? При условии, что я его не видел с момента отъезда из Новосиба? Конечно, да! Просто у нас отношения на расстоянии! — Втыкает Паша лопату по самую деревяшку. — Как и у вас. — Усмехается он и кидает взгляд на Антона. — Сорян, просто, если раньше я хотя бы знал, что Твист вечно рядом с Арсением крутится, то сейчас хрен знает вообще где он! — Да, меня он тоже давно не навещал. Он как таракана увидел у меня дома, больше не возвращался. Передохни. — Ага, с ударением на третий слог. — Падает Паша к Антону, протирая лицо снегом, и начинает смеяться. — Мы же так до правды не докопаемся. Гребаная ж ты Антон Ненси Дрю. Антон смотрит на могилу, на ту жалкую кучку земли рядом и вскакивает, берясь за лопату, но после замирает, оглядываясь по сторонам. — Ты чего? — Я? — Улыбается Антон, почесывая голову. — Я… — Смущается он и подпрыгивает к Паше, шепча на ухо. — Ну пиздец, давай еще памятники обоссым! Антон, поимей хоть немного уважения. — Встает он и начинает копать. — Я очень хочу. — Стонет парнишка. — Может туда? Земля оттает. — Антон, ты конченый! Давай, сначала в могилу нассы, потом насри, пиздец, с кем я общаюсь вообще! — Ну мне очень надо… До меня поездной чай и кофе дошееееел… — Иди к дороге, и если я увижу хоть на одной могиле желтый… — Я понял. Я же не совсем. — Смотрит он на лопату и на раскопанную могилу Сашки. — Я. Не совсем. — Втыкает он лопату и ускакивает, по дороге извиняясь перед усопшими за свои следы. Антон видит дырку в заборе, шмыгает туда и пристраивается к полузаброшенной остановке у дороги. — Ой, как хорошо… — Скулит он от удовольствия, стараясь максимально скрыть звук своего вандализма. — Мама, а у того мальчика водичка бежит. — Блять. — Мельтешит Антон, окрашивая снег в желтый. — Не смотри. — Уводит мать дочку подальше, даже не ведя бровью. Антон по-быстрому сворачивается и бежит обратно, сгорая со стыда, думая, почему его еще не убили? Может, потому что тут такое в порядке вещей? — Блять. Это плохо… Это очень плохо… — Резко тормозит Антон и тут же прячется за памятником, разговаривая с высеченным на нем солидным генералом с усами. — Это очень плохо! Рядом с Пашей стоял мужчина, по-видимому охранник, по-видимому кладбища, по-видимому недовольный раскопками трупов на вверенной ему территории. — Надо что-то делать… Есть варианты? Эх, толку от вас. — Машет он рукой на солидного мужчину с усами. — Это мой брат, младший, мы сегодня разбирали вещи на чердаке старого дома, и я нашел его предсмертное письмо. — Отыгрывает Паша безутешного брата, подрубая все свои актерские способности. — И в этой записке он просил похоронить его вместе с его любимым телефоном. — Достает Паша свой айфон, утирая попутно слезы. — Товарищ охранник, ну скажите, что я за брат если проигнорирую Сашкино последнее желание? А? — Одиннадцатый айфон. Любимый телефон вашего брата, умершего десять лет назад? Паша строит густые брови рыбкой, улыбается и кивает. — Пройдемте со… — Замирает охранник, закрывает глаза и падает на Пашу, открывая вид на Антона с лопатой и лицом, отказывающимся давать отчёт своим действиям. — Пиздец. — Пиздец. — ПИЗДЕЦ! — Доносится голос из-за спины Антона. — Пиздец. — Уходит земля из-под ног Паши. — Пиздец. — Резюмирует Антон, со всего размаха уебавший Твиста по голове лопатой при развороте. Тишина. — Я… — Откидывает Антон лопату. — Мы убили Твиста! — Вот нет. Ты убил Твиста. — Ошарашено хлопает он глазками. — Блять! Ты нахрена его уебал?! — Я не знал, что он позади меня стоит! — Я про охранника! — Патовое положение! — Патовое? Вот, что такое пат! — Показывает он на Твиста. — Все, я сваливаю. — Ты не можешь меня бросить. — Хватает Антон Пашу. — Могу, видишь, я сваливаю! Он тебя убьет, меня убьет, причем таким способом, что о сожжении ты будешь умолять, лишь бы он прекратил пытки. — Паша, он же наш друг, не драматизируй. Смотри, он дышит, все хорошо. — На твоем месте я бы его добил, ведь его жизнь в данном случае твоя смерть. — Меланхолично подмечает Паша, пытаясь взять хоть какой-то контроль над ситуацией. — ПИЗДЕЦ! Откуда он вообще взялся?! — Мечется Антон из угла в угол. — Что делать?! Нахрена я вообще опять в это влез! — Зыркает он на Сашку. И тут на его плечи падают руки, отчего он отпрыгивает чуть ли не на другой конец кладбища. — Для начала нам надо успокоиться. Ну уебали Твиста разок, может что на место встанет. — Паша! — Проверяет он пульс охранника. — Надо их в тепло. Паша! Убери от него руки! — Я просто проверяю его физическую целостность. Создание то хрупкое, а ты со всего маху да лопатой. Неее, Антон, тебе точно пиздец. Пиши завещание. — Смотрит он на небольшой синячок в районе скулы. — Да за чтооооооооо! — Ладно, пойдем, устроим еще один склад тел! — Подхватывает Паша Твиста. — Он же не пешком сюда приперся. — А его… — На второй заход оставим. Антон кивает и бежит за Пашей. Сумерки, кладбище, безмолвные могилы, покрытые снегом, и две фигуры в тени, которые скоро начнут рыть на ощупь. — Сколько он может пролежать в отключке? — Копает Антон, надрывая руки. — От пяти минут до пяти часов. — Не уступает ему Паша. — Надо свалить раньше. — Молись, молись, Антон, чтобы там… — Теряет равновесие Паша и летит вперед, утягивая за собой Антона. Они выкопали уже достаточно, придумав свой способ. Сначала они выколачивали лопатами приличный куб земли, а потом с двух рук выкидывали его из могилы, таким образом им удалось докопаться почти до самого гроба. — О, ты очнулся… — Щебечет Антон, вглядываясь в черную тень над собой — А мы волновались… — Растягивается улыбка на лице Паши, в которую тут же прилетает горсть земли с лопаты. Ребята переглядываются, вскакивают, путаются в своих же телах, вскарабкиваются, но Твист наводит на них пистолет, и они падают обратно. — Только дёрнитесь. Мне не принципиально в каком виде вас тут закопать, но перед этим я все-таки хочу услышать ответ на вопрос, какого хрена вы тут делаете? — Скидывает он пальто и приступает к захоронительным работам, ссыпая горы застывшей земли на ребят. — Все-таки вероятность мала, что ваш мозг лишился рассудка одновременно. Тишина. Твист хмыкает и сталкивает огромный кусок земли на ребят, отчего Паше чуть бедро не перешибает. — Там нет Сашки! Это блеф! — Верещит Антон, протирая забитые землей глаза. — Почему же? Желаемое за действительное? — Берет Твист перерыв, разминая в секунду забившиеся руки. — Нет! Я точно знаю, что его там нет! Я видел его! В Норвегии! В рыбной лавке! Это точно был он! Только старше! Эти глаза и улыбка, а еще нос приплюснутый, это точно был Сашка. Он… Он говорил по-русски с неким акцентом, но он точно из России. А еще у него желтая машина! А еще он спросил откуда я и улыбнулся, когда услышал про Питер! Это точно он! Ты говорил, что он теплее солнца. Да! Это так! Как только он появился, я сразу это почувствовал, он как солнце, нет, он как карп в японском саду. Он! Это точно он! Антон замолкает, а точнее его затыкает новый обвал. — Да и пошел ты! — Рычит он и начинает копать руками, сдирая ногти от забившейся под них земли. — А парнишка может быть прав! Я бы на твоем месте подумал. Земля перестает сыпаться, а после все продолжается. — Как вы меня задолбали… — Прикрывается Паша руками, хрипя при каждом вдохе. Твист как заведенный закапывал могилу, а Антон как землеройка рыл, нащупывая что-то равномерно холодное. — Я нашел! Стой! Твист! Я докопался! Дай мне открыть! Дай! Дай! — Верещит парнишка, вцарапывающийся уже в деревянный гроб. — Не смей. — Доносится скрежет ледяного голоса. — Вылезайте. По одному. Живо. Паша послушно вылазит и отряхивается, даже не смотря на Твиста. — Нет! Я не вылезу! Не вылезу… — Роет Антон дальше, устраивая целый земляной фонтан. — Хорошо… — Выдыхает Твист, подходит к могиле и целится в Антона, но тут его со спины окольцовывают руки, прижимая к себе. — Я его держу! Доставай! — Нет! Вы придурки! Вылезай оттуда! Я вас убью! Обоих! — Вырывается Твист, стреляя дротиками в землю, стараясь попасть в ногу. — Как! Да как вы можете! Ублюдки! Антон затягивает к себе лопату, ускоряя археологические раскопки. И вот, когда уже можно было подцепить крышку, его постигло разочарование — крышка была прикручена на торчащие золотые штыри. Но отступать он не намерен. Кофта слетает с его тела, падает на первый штырь, служа перехватом, чтобы не смозолить руки при откручивании. Немного усилий и на снег вылетают длинные золотые шпильки с резьбой, вид которых вызывает новый приступ истерики у Твиста. Антон втыкает лопату под крышку и приподнимает. Крышка медленно приходит в движение. Черная полоса мрака пробивается наружу, засасывая в себя весь свет. Трупный запах бьет Антону в нос. Смерть зовет его прилечь. И тут из-под крышки показываются черные руки. — Нет… Я не могу! Я не могу… — Вылазит Антон из могилы, трясясь осиновым листом на ветру. — Я… Я не могу… Но его там точно нет. Поверь мне. — Смотрит он в выплаканные глаза, которые сверкали болью, яростью и сожалением. — Друзья верят друг другу. — Улыбается Антон дергающейся улыбкой, обнимая себя. Твист обмякает в руках Паши, вставая коленями на снег. Его забранные в хвост волосы совсем растрепались, а тело в водолазке выглядело уж больно дохлым. Он умывает лицо снегом, а после встает, подходя к краю могилы. — Лучше бы мы с тобой в карты играли. — Поднимает он свое пальто, встряхивая с него землю, и уходит к дороге. — Пошли вон. — Съедает тьма его силуэт. Антон и Паша располагаются на полках плацкарта, не желая обсуждать произошедшее. Все было слишком глупо, слишком наивно, слишком смешно. Мы найдем миллион доказательств, знаков и символов в поддержку нашей надежды, и ни одного слова в поддержку здравомыслия. Кладбище превратилось ни то в полигон, ни то в строительную площадку. По всему периметру квадрата километр на километр были выставлены фонари. — Начинайте. — Отдает команду парень, чье лицо искажали тени, придавая неестественно мертвое и пугающее выражение. Двое рабочих кивают и под хоровую команду поднимают на тросе крышку гроба. — Готово! Парень отмирает и медленно следует к оскверненной могиле. — Антон, за что ты выбрал Арсения? — С его приходом все в моей жизни обрело смысл. А ты Твиста? — С самой первой встречи, когда его от меня забрал Арсений, я почувствовал такую злость, что этот незнакомый мне парень так открыто и всецело отдается кому-то, и с тех пор я хочу стать тем, кому он также открыто сможет довериться. Это не любовь и не одержимость, это бесконечное отчаяние осознания, что еще долго я не выйду на тот уровень, когда смогу сделать его жизнь безоблачной и легкой. — Желание лучшей жизни для человека и приложение к этому желанию усилий и называется любовью. Тошнота и страх. А еще глубокое сожаление. Ведь только один человек виноват в том, что этот гроб сейчас занят, тот человек, который сейчас нарушил все законы упокоения души, чтобы убедиться, что этот гроб свободен. Парень застывает напротив вертикально поднятой крышки гроба. — Прости меня, Сашка. — Делает он пару шагов, чуть не проваливаясь в пропасть, и заставляет себя смотреть. Его зрачки сужаются, застилая белым глаза, превращая его в слепого, ноги подкашиваются, а белый истоптанный снег покрывают капли крови, прорвавшие капилляры в носу. Он падает.***
Звонок в дверь. Витя сползает с дивана, ставя незамысловатый сериальчик на паузу, и идет открывать. — Ебаааать, за окном зомби апокалипсис? — Осматривает он Антона с коробкой пиццы в руках будто восставшего из могилы. — Я перехватил твоего курьера. — Передает он коробку. — Можно переночевать у тебя? Витя улыбается и отходит, позволяя парнишки зайти. — Паша, можно? — Заходит Твист в темноту, где свет шел только от настольной лампы. — Я… — Отрывает он глаза от пола и несмело проходит в комнату, замечая на кровати укутанное в пять одеяльных слоев спящее тело. — Я… — Пытается он сказать хоть слово из подготовленной речи, прижимая к себе Енота и теребя лямку, перекинутого через плечо рюкзака. — Я… — Закусывает он губу и садится на кровать. — Я поеду, но я вернусь. — Хмурится он, заполняя гневным сопением всю комнату. — Я точно вернусь к… — Уже не обнимает, а душит он енота, цедя каждое слово. — Я… Я поеду, а после вернусь. — Встает он и идет к двери, метая гневные молнии. — Фуууууф… — Выдыхает он, медленно возвращается, скидывает енота и рюкзак на пустующую кровать соседа, а потом садится обратно к Паше. Ему нравилось, пусть он это и не хотел признавать, но ему нравилось составлять компанию его сну. Слышать это ровное дыхание, следить за вздымающейся спиной, всматриваться в слипшиеся реснички и слегка приоткрытые губы. Во сне он казался таким ребенком, спокойным и беззаботным. Твист работал, периодически поглядывая на него из-за ноутбука, пил чай, ожидая, когда аромат разбудит его, засыпал, не в силах устоять перед этой атмосферой безмерного спокойствия. Но еще больше ему нравилось, когда он просыпался. Иногда Твист не сразу понимал, что Паша уже не спит, и, в очередной раз выглядывая из-за ноутбука, пересекался с этими сонными глазками, и легкая улыбка растягивалась на их лицах. Или Твист уже видел, что Паша вот-вот проснется, и не сводил с него глаз, ему почему-то доставляло удовольствие быть первым, кого он увидит при пробуждение. Тогда Паша улыбался и всегда поднимал одеяло, призывая Твиста пройти к нему на получасовой досып, но Твист никогда не шел, а Паша только усмехался, но раз за разом продолжал так делать. А Твист продолжал не понимать, на что тот надеется. Но сейчас что-то в Паше Твисту не нравилось, что-то было в его лице напряженное, отталкивающее, неестественное. — Не покончив с делами прошлого, нельзя разбираться с делами будущего. Я покончу, а потом вернусь и разберусь с тобой, надеюсь, за это время ты не переселишь меня в шестое общежитие. — Наклоняется он и оставляет поцелуй на щеке, отчего скрытый челкой лоб сминается в гармошку, а легкие поцелуи покрывают все лицо спящего парня. — Так. Стоп. — Осматривается он и замечает на столе филиал аптеки Клеверок. Там были лекарства и от горла, и от носа, и от температуры, и звездочка… — Ты бы еще над картошкой сел дышать, придурок. — Уходит Твист.***
— Ну ты и любишь поспать. — Заходит Витя в комнату, оглядывая Антона, который так и не встал с кровати. — Ты хоть завтракал? — Проходит он на кухню, скидывая офисную сумку. — Обедал? Ужинал? Видимо, нет. — Выгружает он продукты. — Ты ко мне надолго? Нет, я тебя не выгоняю, просто насколько мне планировать наше времяпровождение, чтобы не впасть в состоянии фрустрации при твоем очередном побеге? — Захлопывает он холодильник и вздрагивает. — Доброе утро. Антон кивает и ставит чайник, доставая кружки. — Не знаю, пока не выгонишь. — Хорошо, а выгонять тебя как? Поганой метлой или пинками? Антон подвисает, на что Витя только смеется. — Расслабься, живи сколько хочешь. А теперь важное партийное задание, ведь я умираю от голода, а мне надо отчет скинуть. Достань противень, смажь ноги соусом, выложи в противень и убери в духовку. Сможешь? Антон хлопает глазками и отрицательно качает головой, думая, что речь идет о его ногах. — Ничего, разберешься. «Это было каким-то полубредом и наваждением. Я последний раз болел в школе, классе в десятом да так, что меня в больницу переводили на временное проживание. Уколы, ужасное питание, тараканы, разводы на потолках, больные люди, на фоне которых я казался здоровой насмешкой, а этот запах гнили и спирта до сих пор стоит у меня в носу. Больше я не позволял себе болеть никогда. Но видимо мое никогда не такое уж и долговечное. Ведь каким-то чудом это свершилось. Зато теперь я самостоятельная личность и сам решаю куда ехать, а куда нет, поэтому пусть я хоть помру, но в больницу не поеду. Это каким надо вообще быть придурком, чтобы заболеть?! И казалось бы с чего? Переутомление? Люди раньше не знали, что такое переутомление. Обморожение? Люди раньше в минус сорок босиком ходили. Грипп? Люди раньше могли себе позволить слечь только от чумы. Вывод один: наш организм вырождается. Я умру. Сначала у меня закипит кровь, потом свернется белок, тромбообразование, инсульт, инфаркт и гроб. Эх, а я ведь только начал жить. О, нееет, я умру от отравления таблетками, я уже чувствую, как у меня печень отказывает.» — Лапкой будешь дергать? Хотя, доверия к тебе все-равно нет. «Лапкой? Какой лапкой? Ай!» — Вот так, а говорил, что не будешь.***
— Шкет, давай бегом! — Да иду я! — Выскакивает Антон, попутно застегивая рубашку. — Мда, может тебя не в уник, а в садик? — Себя в садик вези. — Накидывает он пуховик. — Я бы с удовольствием, вот знаешь, никогда не любил сончасы, а сейчас бы с них не слезал. — Закрывает он дверь. — Ты зачётку-то хоть взял? Антон кивает, фыркает, выворачивает рюкзак прямо на бетонный пол лестничной клетки, отчего все карандашики и ручки скатываются по ступенькам, и бежит обратно в квартиру, перебирая все проклятия по дороге. — Ты почему нихрена не съел! Я для кого старался?! Просыпайся и жри! — Меня тошнит. — Меня не волнует. «Самое ужасное — это когда тебя тошнит. Ненавижу. Я как-то отравился и меня дня три тошнило от всего. И я в попытках съесть хоть что-то, лежа на кровати смотря в потолок, перебирал блюда, от которых меня не стошнит. И такое блюдо нашлось — курица запеченная, нога или крыло не важно. Ну или куриный бульон сойдет.» — Ты как? Вроде, температуры нет. Поспи, вечером еще тебя прокапаю. — Ты так заботлив. — Мне тут до конца обучения жить, а иметь под рукой своего председа очень удобно. — Я тебя выселю, собирай манатки и проваливай. — Ладно, спишем это на временное помутнение рассудка. Эй, отдай руку. Эй! Это моя рука. Эй! Как можно так быстро вырубаться…***
— Ты чего все еще не спишь, у тебя же завтра экзамен? — Приоткрывается дверь гостиной комнаты. — А? Я уже ложусь, решил повторить, все равно экзамен вечером, ты только меня, как пойдешь, не буди. — Бормочет Антон, вылезая из-под одеяла. — Если ты сейчас не ляжешь, я тебя не буду будить, как пойду, я тебя подниму с собой на завтрак. — Да все ложусь. — Демонстративно убирает он ноутбук. — Споки. — Закрывается дверь. — Ага, с тобой уснешь. — Освещает его лицо экран раскрывшегося ноутбука. Антон проматывает гугл документ на миллион страниц, умиляясь своей же наивной глупости, и удаляет его, все-таки после всего произошедшего он больше не имеет права называть себя кандидатом геелогических наук. Если вы не уверены, что хотите удалить документ, то нажмите «отмена» 5…4…3…2…1. Антон успевает в последнюю секунду, сохраняя великие труды в области изучения нетрадиционных отношений для потомков. Паша просыпается от странного ощущения. Он медленно открывает глаза, пытаясь понять, что происходит, да и вообще, где он, а главное с кем? Его голова лежала на чьих-то голых ногах, руки плотно обхватывали чьи-то колени, а в своих волосах он чувствовал чьи-то пальчики. Он хмурится и медленно отрывается, жмурясь от света экрана планшета, которым освещали его лицо. — Ну наконец-то. Может свалишь уже с меня? — Твист? — Отворачивает он от себя планшет. — А в твоей кровати такое разнообразие, что лишний раз лучше имя переспрашивать? — Твист. — Улыбается Паша и падает обратно, устраиваясь поудобнее на чужих ногах. — Эй! Свали с меня! Не смей вырубаться! Какой ты тяжелый… — Вздыхает тихий голос и дергает ногами, пытаясь высвободиться. — Во всех отношениях. — Возвращается он к планшету, дочитывая очередной экзаменационный билет. Паша чувствует, как на его лоб падает холодная рука, измеряя температуру лучше любого градусника. — Ты как? — Скорее жив, чем мертв. — Шипит он, прокашливаясь. — Простите. — Попей. — Протягивается ему кружка. Паша привстает на руки, хрустя слежавшейся спиной, и осматривает этого незнакомого человека в тени. Твист сидел на его кровати, облокотившись на избитую деревянную спинку. Не изменяя привычки, на нем была футболка, которая торчала из-под толстовки, ведь было открыто окно, призванное выстудить заразу, а на ногах короткие шорты, которых будто и не было. Волосы собраны в небрежный пучок. Уставшее лицо с припухлостями под глазками прикрывала чёлка, и скрывала тьма, которая царила в комнате, единственным источником света в которой был планшет. И странное дело, на односпальной общажной полуживой кровати он чувствовал себя вполне комфортно. Но главное, он держал в руке чай, а стол выглядел, как склад медсестры с какими-то шприцами и бутыльками. — Будешь? — Выводит Твист Пашу из своих мыслей, на что тот кивает, берет чай и делает пару глотков. Мед, лимон, чабрец и еще что-то теплое, что согревало изнутри пусть чай был и остывшим. Паша перетягивает к себе планшет, выключая его, давая глазам отдохнуть в полной темноте, которая спустя минут десять рассеивается, как только Паша и Твист привыкают к марку, освещаемые теперь уже лучами луны и фонарей, которые, отражаясь о снег, калейдоскопом били во все окна. — Да что? — Щетинится Твист, не выдерживая этого изучающего взгляда. — Что ты тут делаешь? — Отдает он чай. — И снова по кругу… Сижу, к экзамену готовлюсь. А что нельзя? — Забирает он обратно планшет. — Можно. Ого, снег. — Резко переключается Паша на окно, где огромные хлопья сыпались дождем. — Ого, на улице зима, это нормально. — Да ты посмотри. — Я видел снег, я не в Африке живу. — Он крутой, волшебный, такого еще не видел. — Заколебешь. — Фыркает парнишка и оборачивается, улыбаясь и укладывая голову на спинку кровати. Эти четыре дня, да какие дня, эти полгода его изрядно вымотали, а тут будто скрытая петля времени. Маленькая комната, ободранные обои, разваливающееся всё, односпальная кровать, огромное окно и снег. — Да, неплохо. — Оборачивается Твист обратно. — И все-таки ты талант. — Смотрит он на уснувшего рядом Пашу. — Талант создавать проблемы. — Берет он планшет, наблюдая, как полуживой поползень вновь устраивается на его бедрах. — И синяки на моих ногах. — Запускает он руку в жесткие волосы.***
— Второй раз здесь — это слишком опасное постоянство. — Проходит Витя в нору Хоббита, стараясь не касаться стен. — Оу май, да вы педант. — Ну не то что… — Нате, и это, и еще вот это. — Заваливает Антон Витю вещами. — Извините, белых тканевых перчаток не нашлось, но позже поделюсь с вами кусочком мыла. — Это ведь все не ко мне? — А к кому еще? Давай, давай, меньше слов, больше дела. — Выталкивает он Витю, а сам заканчивает упаковку своих манаток. — И как я только мог здесь жить? Пиздец! Вот если бы в словаре понадобилась иллюстрация слова «убого», то можно было бы приклеить фотографию этой квартиры. Он только сейчас осознал насколько она убога. Он жил тут около двух месяцев, но сейчас не вынесет и часа. — Эй! Только я работать буду? — Возвращается Витя. — Да! — Улыбается Антон и заваливает его новой партией шмоток. Ключ в замке, три поворота, открытие двери с задержкой. Биение сердца, ёжики в носу и в пятках, судорога рук, легкое головокружение. Антон стоял на пороге, оглядывая прихожую, отдавая всю волю здравомыслию. Прихожая, всего лишь прихожая, а не: — Красиво стоишь. Ой, а что с настроением, неужто похмелье? А я говорил тебе вчера меньше пить. — Доброе утро. Вот не то, чтобы у меня не было желания тебя убить. Но сегодня я над тобой сжалюсь. Это гель, но его надо пить, не мазать, а пить. Выдавливаешь в ложку столовую, ешь и запиваешь. Понял? — Побег? Это всего лишь прихожая. Антон выдыхает и отлетает. — Чего стоим, меня ждем? Я пришел. — Проходит Витя в комнату Антона, скидывая коробки, обходя квартиру. — Шкет, ты меня поражаешь, такие хоромы променять на нору. У тебя еще не закончился пубертат, и ты склонен к эмоциональным необдуманным выходкам? — Выглядывает из-за косяка гостиной хитрый лис. — Ха, ха, ха… — Начинает саркастично смеяться Антон, медленно погружаясь в истерику. — Ты это, так больше не шути, а то меня чуть не разорвало. — Прячется он на кухне, утирая брызги слез. — Ты будешь кофе или чай, тут это вполне приготовимо. — Хватается Антон за дверцы кухонного шкафчика и раскрывает их с таким пафосом, будто он хранит в себе золотую коллекцию, а не две баночки, доживающих свой век. — Я буду кофе… — Подходит он к Антону сзади, хватаясь за ручки дверцы шкафчика, полностью покрывая руки и тело парнишки. — А ты будешь таскать вещи. — Закрывает он шкафчик, разворачивает на себя Антона, с улыбкой смотря в эти удивленные глаза. — Что глазками хлопаем? Машина там, ключи вот, вперед и с песней. — Выталкивает он его в прихожую. — А я тут как-нибудь сам справлюсь. Антон подходит к лифту, ощупывая спину, к которой будто прилипло чужое тепло. Было не противно, было странно. Иногда Витя ведет себя странно, но в последнее время это иногда превратилось во всегда, может поэтому он все-таки и решился покончить с норой Хоббита и вернуться домой. Паша просыпается под вечер и сразу ощупывает кровать. Никого. Он осматривает стол — пусто. Кровать соседа — ни одного следа присутствия. Он скидывает ноги, которые непривычно приземляются на липкий линолеум, а не на тапки, усмехается и потягивается. «Ну конечно, его даже часовое нахождение здесь абсурдно, не говоря уже о ночёвке. Пусть это и был сон, но ради таких снов можно и не выздоравливать.» Паша делает шаг и замирает. Еще шаг, еще шаг, он чуть ли не танцует, а после припадает к полу, протирая его подушечками пальцев. «У нас что сменили линолеум? Ну, за месяц отсутствия я бы не удивился и капитальному ремонту. Хотя, нет! Ему бы я как раз и удивился. Да я бы охренел!» Он включает свет в ванной, открывает дверь и зависает, осматривая синяки на венах. «Я что успел сколоться? Ну… Может просто отлежал. Стоп. Это что, масочка для волос?» Паша подозрительно осматривает фиолетовую баночку, заполненную иероглифами, и начинает смеяться, даже не представляя, как его почти лысый сосед пришел к мысли о ее покупке. — О, Господи! Я думала, ты уже подох. — Рассматривает Ира блеклую тень председателя, выползающего на кухню. — Ты куда поперся? Тебе кто вставать разрешил? Где твой смотритель? Паша падает на подоконник, прижимая лоб к холодному окну. Видок был еще тот. Припухшие глаза то ли от болезни, то ли от пересыпа. Отекшее лицо. Топорщащиеся волосы. Потрескавшиеся губы. Красный, шелушащийся нос. Тяжелое дыхание. Черная растянутая кофта, ворот которой оголял немного забитых плеч. Общажные черные триконы. Серые тапки. — Привет, Ира. Я до магазина планировал дойти, но сначала решил сходить до Твиста. Но похоже не дойду. Девушка хмурит брови, взвешивая свой диагноз, собрав видимый анамнез. — Это нормально, надо просто расходиться, а на улицу, правильно, сходи продышись, хоть микробы из тебя выйдут. — А какой смотритель? Коменды потеряли? Бляяяя, я же вообще из жизни выпал и перед самыми экзаменами. — Потягивается он и полностью залазит на подоконник, обнимая колени. — Я влип по самый Новый год. Ира снова хмурит брови, размахивая лопаточкой, но горящие котлеты ее отвлекают. — Да какие коменды, прикалываешься? У тебя же зона отчуждения, на этаж люди боятся заходить, не то что в твою комнату. — Усмехается она. — Таблички только не хватает — «осторожно злая собака». — Я злая собака? — Вскидывает бровками Паша. — Твист! Вот сука! — Наклоняет она сковородку и окатывает выползшего таракана раскалённым маслом. — Вот так тебе, жалкое отродье! — Ира, тебе тоже нужно отдохнуть, это даже для тараканов слишком жестоко. — Ага, два отдыха. Меня Твист как тебя не обхаживает, чтобы я тут валялась да высыпалась, а только напрягает! — Оборачивается она на Пашу. — Ты знал, что у него руки из жопы растут? Он ведь вообще не приспособлен к жизни в общаге. Как он еще не сдох? Я не могу. Это же просто ааааааа! — Верещит она. — При совместном проживании я это не особо замечала, там он как-то успешно закрывал свою беспомощность. А тут! Он меня достал! Поэтому, если в следующем году ты не переселишь меня в одноместку, я его во сне задушу подушкой! Паша млеет, любопытство распирает его, но Ира расскажет все сама, без вопросов и допросов, ведь она так долго готовила список жалоб. — Он меня ночью вытащил в свою комнату, чтобы я убила таракана, который забежал под его кровать! И не отпускал меня! А знаешь как тяжело найти таракана в комнате? Мы до шести утра там сидели, раздвигая и передвигая тумбочки и кровати. Хотя почему «-ли», когда всё делала одна я, а он в коридоре стоял! В итоге мы нашли целую семью тараканов за тумбочкой соседа, и этот альбинос выехал в ту же минуту из своей комнаты. — Куда? — Принимает он от Иры котлету в тарелки, где до этого лежала натертая морковка. — Ты дурак? Ладно таракана в комнате не заметить, но человека, да какого человека, Твиста, это талант. — Он у меня жил? — Нет, у меня! Паша, ты бы шел еще полежал дня два. — Вкусно, спасибо. — Облизывает он губы, с которых стекал котлетный сок. — Я думал, у меня бред. С таким успехом со мной должны были жить препод по экономике, коменды, военком и пара чертей. — Сейчас-то хоть как? Твист сказал, что к экзаменам ты у него не то что бегать, а летать будешь. — Я готов, хоть бегать, хоть летать. Партия сказала: надо! Народ ответил: есть! — Улыбается он. — Да ладно тебе, ну испугался ребенок таракана, что теперь, ты вот на первом курсе мне весь мозг вынесла своими клопами. — Да, но! — У тебя моркошка горит. Ира с визгом скидывает сковородку, вытягивая горелки, но потом плюет на это дело и засыпает все гречей, возвращая на плиту. Все же уголь — полезная вещь для организма. — Но ты бы видел, как он готовил суп, точнее я готовила, а он загонял мне теорию про перевод продуктов, и с его стороны будет гуманнее вообще к ним не прикасаться. Паша, я хочу в однушку, а это порядочная плата за нее. — Да, суп был вкусным. Ира хмыкает и отвешивает поклон в пол. — Вот спасибо! — Нооооооо… — Никаких «нооооооо». Однушка. — Но кто-то недавно очень сильно накосячил, а за косяки у нас положены отработки, считай, что это была отработка. — Еще один. — Вздыхает она. — Паша, ну ты там может все-таки подумаешь. Однушка и Ира звучит как нечто целое. — Строит она щенячьи глазки. — Я подумаю. А сейчас он где? — Я за ним что, слежу? Я его не наблюдаю и уже счастлива. Еще котлетку? — Не, спасибо, что-то как-то все еще очень не очень, но до улицы все-таки дойду. — Ну ты давай, если тебя не будет в течении часа, я вызываю поисковую бригаду. Паша кивает, отдает тарелку и хочет уже выходить. — А почему «злая собака»? — Объясни ему, кто такие коменды и как с ними общаться. Подсказка: на вы и шёпотом, а не на вы и пошли нахуй. Паша возвращается в комнату, замечая в каждой детали чужую руку. Вроде все так, а вроде все с каким-то отклонением от нормы, приятным отклонением. Какие-то цветастые баночки, аптечка под письменным столом, да и сам стол забит далеко не его документами и конспектами. Он бы и хотел вести себя адекватно, но адекватно не получается, привяжи к краям его губ гири, улыбка не слезет с его лица. На улице была настоящая зима. Темень, сугробики, снегопад, фонари, выжигающий микробы морозный воздух, фить фить фить пуховиков, студенты, курящие в куртках, шортах и сланцах… — Здравствуйте. — Приветствует председателя тот самый обоссыш, которому давалось уже столько последних предупреждений, что можно было весь универ выселить. — Здравствуйте. — Хмурится Паша, наблюдая, как тот тушит только прикуренную сигарету и скрывается, оглядываясь. Остальные двое только молча кивают, пряча взгляды. Паша пожимает плечами и, стараясь не поскользнуться, плетется в сторону гипермаркета, даже не зная, что ему там надо. Что-то может и надо, но он просто хотел проветриться. Послезавтра у него уже первый экзамен, а он еще не получил половины зачетов, херово, очень херово, так и на допсу дорога заказана. На улице мороз, тело горит, а стык пуховика и кофты покрывается замерзшей коркой пота. Он ненавидел болеть, да, никто болеть не любит, но он прямо ненавидел. Паша на автомате набирает больничный сет: апельсин, лимон, зеленуха, греча, кура, сладости и гадости; оплачивает и идет обратно, читая пришедшие сообщения, где его особо никто не потерял, а наоборот все желали поправляться. Вроде даже все и неплохо складывается. По прибытии в общежитие его перехватывает комендант, который мягко намекает на закрытие семестра и отчетность, все время повторяя «смотри по самочувствию». А после и того хлеще, Паша почти добрался до комнаты, как его на полпути останавливает староста-секретарь-зам, которая слезно просит проверить отчетность. — А как… А… — Плохо? Ужасно? Переделать? Сжечь? — Нет, все хорошо. Ты молодец, все правильно, да и оформление, но как так? — Троит председатель, не ожидая от человека, который больше смерти боится самостоятельных действий, отчета за семестр. — Я же секретарь, вся база у меня, я делала по твоему летнему образцу. Отнесешь коменданту? — А можешь сама отнести, он как раз только пришел, а то у меня… — Косится он на сумки. — Я понимаю, да, я отнесу, выздоравливай, не торопись. — Убегает она. — Пакеты, я хотел сказать, но ладно. — Топает он выше. — Очень странно. Настолько, что можно снимать сериал «Очень странные дела» новый сезон. Паша открывает комнату, скидывает пакеты, по привычке хочет пройти так, но снимает обувь, ведь если линолеум не меняли, то чистоту тут навел Твист, а он ее наводит один раз, а после убивает любого, кто ее нарушит. Паша закидывает продукты в, на удивление, и без того забитый холодос и цепляет боковым зрением Мистера Енота Старшего на своей кровати. Его сердце ёкает, дыхание перехватывает, а улыбка опять рвет лицо. Он прислушивается — в душевой кто-то купается. Удивительно. Как же быстро может выздороветь человек. Всего лишь за секунду. Паша скидывает лишнюю одежду, а точнее всю, обматываясь полотенцем, подходит к двери, хочет постучаться, но решает устроить сюрприз, да еще и оторванная щеколда, черт возьми, он еще никогда не был так рад оторванной щеколде. Паша заходит в теперь уже баню, а точнее хамам, ведь все пространство было окутано толстым слоем пара, аж дышать невозможно. На квадратном поддоне метр на метр за задёрнутой белой шторкой с морским принтом стоял по-видимому куриный окорок, ведь он не моется, он варится, судя по обстановке. Паша, тихо ступая, продвигается ближе, рука сама тянется к влажной шторе, на которую если дунуть, то она влипнет в тело, скрывающееся за ней. Он закрывает глаза и закусывает улыбку, предвкушая следующие секунды, а после цепляет пальчиками легкую ткань и медленно заглядывает вовнутрь, облокачиваясь на стенку, не желая торопиться. Худое тело первый раз за всю его историю существования розовело под струями кипятка. Голова уткнута в руки, которые были уперты в стену, разводя локти бабочкой. Волосы струились вслед за потоком, очерчивая зону скул, рот приоткрыт, жадно вырывая кислород, раздвигая плотную штору воды. Лопатки торчали, а позвонки холмиками выпирали прямо до… — Я тебя откормлю. Твист открывает глаза и выходит из сна, приводя свое тело в движение. Вода часто играет с нашим воображением разными голосами, он и не услышал его, но почувствовал холодок, а после чуть не обмер, увидев в отражении плитки позади себя человека. — Паша… Блять… — Выдыхает он, сотрясаясь всем телом. — Блять! Паша! — Хватается он за мокрую штору, окукливаясь, чуть не сдирая ее с петель. — Ты! Блять! Какого хрена ты голый! — Отворачивается он, прикрывая глаза ладонью. — Какого хрена ты тут голый! — Зашел с улицы. — Ступают его ноги на железный поддон. — Замерз, захотел отогреться, а тут уже отогреваются. — Прижимается он к спине Твиста, на что тот дергается, но длина шторы, не дает ему убежать. — Ты тут свариться решил? — Чуть убавляет он температуру, направляя душ немного на себя. — Или задохнуться? — Так, свали отсюда, или дай я свалю! — Шипит парнишка, косясь на свою одежду, которая висела на крючке далеко у входа, настолько далеко, что штора до туда точно не дотянется. — Вали. — Усмехается Паша. — Только я глаз с тебя не спущу. — Нервно выдыхает председатель, смотря на эту куколку, замотавшую собственные руки, оставив голыми плечи и ноги, а эта влипшая штора, просто кружила голову. — А что делаешь тут ты? — Обнимает он его за плечи, заглядывая в лицо, наслаждаясь этим растерянным блеском глаз. — У тебя за время болезни мозг атрофировался? Или ты существуешь только за счет кратковременной памяти? Ты мне этот вопрос задаешь в день раз по десять. — Шипит он в усмешку напротив, возвращая себе сучье лицо. — В общежитии проживаю. Тут стою. — Резко отдавливает он ногу Паше, со всего размаху вставая на нее пяткой. — В душевой, хм, давай-ка подумаем, принимаю душ! Что тебя еще интересует? — Плечом сбивает он его руки, максимально дистанцируясь, доводя гардину до грани падения. — А что ты делаешь в моей комнате? — Притягивает он его обратно, на что Твист лишь фыркает, продолжая смотреть на водосток, куда стремительно утекала вода. Паша улыбается, снимает душ с петли и направляет весь поток прямо Твисту в лицо, на что тот начинает крутиться, вырываться, плеваться водой, но в итоге разворачивается, хватая кислород, но, встретившись с голым забитым торсом и не только, отворачивается обратно, вставая на шланг, отчего душевая насадка с грохотом выпадает из Пашиных рук. — Не давал тебе сдохнуть. И что тебя так удивляет? Я что похож на тварь бездушную? — Пытается он отопнуть душ, пока его не хватают за ступни, а ноги не разводят так, что парнишке остается только ловить равновесие. — Нет, ты очень душная тварь. Ой! Нет! Ты не так понял! — Вскакивает Паша. — Ты не душная и не тварь. Я не то имел ввиду, ты самое милое создание. Да тебе на судьбе написано быть братом милосердия. — Крепит он душ обратно в петлю, снова создавая иллюзию дождя. — То-то же. — А кто тебя пиздит? Твист сжато выдыхает, когда по его бедрам начинают по-хозяйски гулять чужие руки, рассматривая синяки. — Свали от меня! — Рычит он, чуть не падая, но его вовремя подхватывают, ставя на ноги, опоясывая за талию и плечи. — Отпусти! И вообще если бы кто-то имел более маленький покатый подбородок, а еще лучше не спал на моих ногах, то их бы и не было, представляешь! — Зыркает он вверх, испепеляя гневом смеющуюся моську. — Покатый? — Ой все, свали, и дай я выйду. — Дергается он, дезориентируясь в потоке воды, стене пара, влипшей в него шторки и обжигающего тела, которое полностью блокировало каждое его действие. — Да пошел вон! Уже во второй раз, опять, снова! Он еще с кладбища не отошел, он уже и забыл насколько это противно не иметь возможности пошелохнуться. — Спасибо. — Сменяется его тон на спокойный и приглушенный, заставляя Твиста замереть, прислушиваясь. — Спасибо, Ваня. — Ведет он руку вверх по шее, разворачивая на себя это настороженное лицо. — Для меня никто такого не делал. — Убирает он прибитые к щекам прядки, замечая, как глаза напротив мечутся, а губы дрожат, не справляясь с обработкой полярных чувств. — А зачем ты изначально пришел ко мне? Ты ведь не знал, что я болею, ты меня оставил почти на месяц, ненавижу, когда ты так делаешь. — Сжимает он его до хруста позвоночника, удерживая за скулы пытающееся сбежать лицо. — Ненавижу, когда ты сваливаешь в закат, а потом появляешься с ни хрена взявшейся заботой, а потом ведь опять свалишь, да? — Мрачнеет его голос. — Почему с ни хрена? — Хмурится лоб альбиноса, после долгой обработки информации. — С хрена. — Хмурится его лоб еще больше, а скулы впадают донельзя. — Ты же обо мне заботишься, а мне что нельзя? — Поворачивается он, ощущая председателя везде. — Нельзя? — Приподнимается его бровь, а Паша чувствует себя первоклашкой перед строгим учителем. — Можно. — Тихо шепчет он. — Вот и все! — Кусает он его за руку, высвобождая лицо. — Я и без того из графика выбился, чтобы ты меня еще тут задерживал! — Очерчивает он взглядом душевую. — Так что отвали от меня и свали нахрен! — Верещит он, заглушая шум воды, резко замолкая. Он чувствует как широкая ладонь скользит с его талии к оголенным лопаткам, обжигая мокрую кожу похлеще душа. Парнишка резко порывается вперед, врезаясь в забитый торс, фыркает и отстраняется назад, сводя лопатки. Паша нервно сглатывает и резко прижимает его вплотную, наблюдая как спадающая с волос вода образует на плече парнишки небольшой водопад. Он сейчас бы отдал все, лишь бы Твист посмотрел на него, но тот, будто читая его мысли, осматривал железный поддон, ища пути отступления. Паша оглаживает большим пальцем угловатое плечо, которое тут же проваливается, но ему не сложно нагнуться чуть ниже, оставляя поцелуем красноватый след, на что Твист подгибает ноги, стараясь выскользнуть из его рук. — Уйдиииииии! — Угу. — Становится он твердым каркасом для старающегося утечь в водосток тела. Его острые колени ходили ходуном, врезаясь в бедра Паши, спина прогибалась, желая уйти из-под касания, ладони через штору упирались в накаченную грудь, ключицы выпирали, разрезая кожу, лицо краснело, нос щетинился, а глаза бегали, не находя покоя. — Не угу, а уйди. — Носом отпинывает парнишка его щеку со своего плеча. — Хорошо, только сначала я помоюсь. — Нехотя отлипает Паша, регулируя душ. — Сначала я помоюсь! — Открою тебе тайну, мы можем делать это и одновременно! Раскукливайся! — Радостно вскрикивает он на всю ванну. — Я тебя сейчас точно уебу. — Продолжает Твист изучать кафельные стены, поглядывая на свои вещи у двери. — Хорошо, тогда я тебя помою! — Тянет он его к себе за штору, будто Джим Керри луну. Твист со стоном отчаяния врезается головой в кафель, уже вообще жалея, что решил заехать к Паше. — Можно? — Оставляет он легкие поцелуи в выпирающие позвонки шеи. — Господи, если я скажу нет, вот если я просто сейчас скажу нет, ну ни хрена же не изменится, них-ре-на! — Долбится он головой об кафель, пока его за лоб не отклоняют назад. — Не-а, ну так можно? — Целует Паша альбинесенка в нос. — Да делай ты уже что хочешь! — Выворачивает он свое лицо. — Почему я тебя там не закопал?! Сколько от тебя проблем! — Да, я очень проблемный. — Осматривает Паша странные бутыльки. — Ты лучше скажи, куда дел моего соседа. — Я его съел. — Надо было тебе с первого курса у меня жить. — Моя детская психика бы этого точно не выдержала. — Ага, малолетка. — Я тебе въебу. — Да-да. — Давит он на руку шампунь с горным ароматом алтайских трав. — Стоп! — Пригибается Твист от его руки, как от метеорита. — Глупая идея, ты не сможешь, так, все, вали отсюда. — Выталкивает он Пашу, изо всех сил стараясь достать руки из-под шторы. — Ты меня, конечно, извини, но я собаку мыл, золотистого ретривера, так что с тобой справлюсь на раз два. — Переливает он шампунь из ладони в ладонь. — Иди сюда. — Притягивает он Твиста к себе за талию, доставая из угла. — Только на кожу головы и корни, не на всю дину, только на корни и чуть-чуть, а то голова высохнет. — Пищит он, принимая неизбежное. — Ага, сядет как после стирки, будешь как чупа чупс только наоборот. — Осторожно запускает он руки в пепельные волосы. — Это серьезно, ты знаешь, что у меня из-за отсутствия меланина кожа не предназначена для жизни? — Бубнит он себе под нос. — Я осторожно. — Массирует он его голову, заглядывая в балдеющее, как у кота, лицо. — А кстати, чуть не забыл. С комендами надо общаться на вы и шёпотом, а не на вы и пошли нахуй. — Да пошли они нахуй! — Шипит Твист, затыкаемый горькой водой, которая стекает вместе с шампунем по лицу. — Ваня, уважай труд людей, они тут впахивают за зарплату меньше моей стипендии. — Так они ни хрена и не делают, они к тебе ходят, как к себе домой. — Протирает он лицо лапками тираннозавра, которым с трудом удалось вырваться из-под шторы. — Регулярная согласовка действий входит в наши обоюдные обязанности. — Но не когда ты помираешь. — Оборачивается Твист на улыбающегося председа, который внимательно изучал фиолетовую баночку, строя из себя знатока корейского. — Я не помирал. — Отвлекается он и откручивает крышку. — Ага, слышал бы ты свой бред при сорокете, так бы не говорил. Ааааа, зовите священника. — Хихикает Твист, а после смущенно замолкает и отворачивается к стенке. — Конечно, можешь смеяться над больным человеком. Хотя, нет, ты что, можешь смеяться? — Достает он густую массу, размазывая между руками. — Отстань. Стооооой! — Снова пригибается он от его рук. — Что на этот раз? — Мне надо без воды с ней стоять минут пять. Отойди. — Пряча взгляд, проходит он вдоль шторной гардины к ее краю, куда не добивал душ. — Твист, ты взрослый мальчик, у тебя такой же, можешь смотреть. — Аааааааааааааааааа, помогите! ПО-МО-ГИ-ТЕ. — Бьется он головой о стену. — Неееееет! — Снова припадает он к земле, пряча голову. — Да что опять не так? — Разводит Паша лапки с бальзамом в сторону. — Только на длину. Корней, а уж тем более головы, не касайся. — А что будет? Голова ссохнется? — Заглядывает Паша в лицо парнишки, на что тот ему чуть нос не откусывает. — Да ладно, все! Собака кусака. Паша осторожно перебирает его волосы, промазывая и разделяя руками, кайфуя от странных ощущений. Он даже не знал, что волосы могут быть такими гладкими, и скользкими, и приятно пахнущими. — Ты линяешь. — По норме у человека выпадает около ста волос в день. — Встряхивает он волосами, забирая их из Пашиных рук. — Хорошо, буду после тебя водосток чистить, как настоящий мужик. — Забирает он обратно волосы, осторожно разделяя их на прядки пальчиками. Альбинос супится, а после Паша отчетливо замечает, как Твист отступает к нему на полшажка. — А вот ты в душе пять минут тупо стоишь? Ну, то есть просто стоишь? Как Ждун? — Дрочу, что пристал-то. — Усмехается он. — Не верю, требую доказательств. — Смывает он руки. — А это точно можно на волосы наносить? Ты не облезешь, а то даже с рук плохо сходит. Паша косится на Твиста, который так и стоял в углу, смотря в стену, заметно присмирев. — Так, продолжим, если ты жил у меня, то где бродил сегодня весь день, да и судя по Мистеру Еноту Старшему домой ночевать тоже не планировал приходить. — Моет он голову, наполняя комнату мятным ароматом морозной свежести. — Домой… — А? — Выходит Паша из-под струй воды. — У Микки, думал, что там и заночую. — Не заночевал? — Ну, как видишь. — А кто такой Микки? Маус? Тебя приглашала в гости мышь? Мне уже начинать волноваться? Твист усмехается, косится на Пашу, его глаза округляются, и он тут же отворачивается, стирая с щек смущение. — Подруга моя. — У тебя есть друзья? Нет, не в смысле, что… Да короче, забей, думал ты онли братолюб. — Я даже комментировать это не буду. — Тяжело вздыхает парнишка в углу. — Так познакомишь? Твист кивает, уже с трудом улавливая суть диалога. — Пошоркай спину. — Вытягивает он губку, которая пафосно болталась на ниточке. — Сам справляйся, не коротколапка. — Тогда я на тебя подрочу. — Проводит он пальчиками по высохшему плечу, на что тот дергается и окончательно влипает в стену. — Пять минут прошли. Смывай меня, и я пошел, а ты тут хоть что делай. — Фыркает парнишка. — Не прошли. Ну помоги человеку. Хорошо, шоркаешь мне спину и в расход, я сваливаю, а ты тут хоть масочки свои делай, хоть дрочи. Твист с трудом достает руку, отчего кокон гуляет свободнее, оголяя половину спины, берет губку, не отрывая взгляда от кафеля, и машет ей в воздухе. Паша улыбается и подстраивается, упираясь руками в противоположную стену, чуть сгибаясь в спине колесом. Пар становился гуще, вода уже полностью залила пол, движения Твиста перестали быть невнятно-хаотичными, сменяясь умеренно-настойчивыми. Паша оборачивается через плечо, ловя затуманенный взгляд пепельных глаз, которые скользили по его спине, вслед за рукой. — Ваня. — Окликает он парнишку, на что тот суетится, сам от себя такого не ожидав, а после и вовсе хочет уже убежать, наплевав на все шторы, но Паша хватает его за руку и резко затягивает под обжигающие струи воды, ловя его частое нервное дыхание. Твист оказался в ловушке двух стихий: огня и воды. — А я думал, когда ты перестанешь отводить от меня взгляд. — Перехватывает Паша губку и скользит по его плечам, лопаткам, спине, заполняя фарфоровую кожу пеной. — Ты хоть знаешь, сколько она тут провисела, а ее никто не стирал, тебя потом только в мирамистине отмачивать. — Запрокидывает он его голову назад, спускаясь губкой от шеи к груди. — Я стирал. — Закрывает парнишка глаза, пряча их от воды. Твист опять упустил этот переход, этот резкий, неожиданный переход, когда Паша вдруг становится слишком серьезным, а иногда даже смахивает на какого-то маньяка. Твист никогда к этому не готов, обычно он просто уходит, потому что не знает как разговаривать, вести, действовать с этим человеком. Но видимо пришло время познакомиться с ним чуть ближе. — Ты ведь только прошлой ночью подыхал на моих коленях, как же быстро тебя отпустило. — С тобой отпустит. — Осторожно очерчивает он подушечкой пальчика сходящий синяк на щеке. — Что? За углом стоит еще лопата для повторного уеба? Придурки. — Фыркает он и выворачивается, стараясь проморгаться. — Ты придурок, бесчувственный, жестокий, с поехавшей крышей. Ты меня там чуть не похоронил. — Да я извиняюсь! Каждый день извиняюсь! — Толкает он Пашу в стену, делая воду чуть прохладнее, чтобы остыть. — И я не жестокий! И не бесчувственный! И вообще договор исполнен, пошел вон! — Рычит он и показывает на дверь, но Паша продолжает стоять, придавленный к стене, одним только взглядом возвращая Твиста на место подопытного, а себя на место его лечащего врача. — Да и пошел ты! — Резко дергает Твист на себя штору, отчего слетает пару петель, а сам поскальзывается и летит навзничь, цепляясь ногтями за стену. — Все, спокойно, разошёлся, давай еще тут голову расхреначь. — Ставит Паша Твиста, прижимая к себе, заглядывая в эти перепуганные глаза. — Все хорошо? — Ты все еще тут, нет, не хорошо. Бровь Паши медленно ползет вверх, а желваки выпирают совсем не по-доброму. Он откидывает губку, разворачивая Твиста спиной, снимая с него один слой шторы, на что тот хватается за ткань, стараясь вернуть ее на место, но Паша отводит его руку в сторону, поднимаясь поцелуями от тыльной стороны ладошки, до шеи, оставляя на ней красноватые следы. — Ваня. — Шепчет он на ухо, вбирая в себя мочку уха. — Я принимаю твои извинения. — Резко разворачивает он его за плечи на себя, снимая еще один слой. — Инцидент исчерпан. — Отпихивает Твист Пашу, стараясь замотаться обратно, на что его доворачивают, прижимая спиной. Твист дергается, рыча проклятия, чувствуя, как с него сползают последние слои шторки. Паша одной рукой блокирует его сопротивление, а второй медленно очерчивает ключицы, спускается по груди ниже, чувствуя каждое ребрышко через миллиметровую преграду ткани, доходит до косых мышц и медленно скользит от одной выпирающей косточки до другой. — Свали! — Рычит парнишка, сжимаясь в судорогах от каждого его прикосновения. — Расслабься в моих руках. — Шепчет он на ухо, оставляя поцелуи в висок. — Как тогда, я все это время засыпал, ощущая в руках твое податливое тело. — Спускается он ниже, кладя руку уже на вставший член. — И как давно? А я думаю, что ты там затих. — Выцеловывает он тонкую шею, прижимая его бедра к себе, чтобы парнишка почувствовал насколько он его хочет. — Твоя работа. Твист отворачивается, пытаясь отстраниться, на что его прижимают только крепче, подавляя каждый выпад, каждое движение, продолжая ласкать через мокрую ткань. — Не делай вид, что тебе это не нравится. — Сжимает он его член крепче, на что у того губы распахиваются от тяжелого придыхания. Паша тянет его за руку, разворачивая к себе покрасневшим лицом, на что тот пользуется моментом, отталкивает от себя этого поехавшего председателя, но его руки перехватывают и заламывают за спиной, а самого парнишку впечатывают в стену, оставляя ткани, которой с трудом хватало, чтобы прикрыть торс. — Ваня. — Гуляет он носом по щеке, носу, губам, ловя частое прерывистое дыхание. — Посмотри на меня. — Отпусти меня. — Шипит Твист и переводит на него гневный взгляд, высекающий искры. — Нет. — Не уступает ему Паша. — Что?! — Рычит он, дергаясь, как на электростуле. — Нет. — Нависает он всем телом, источая ужас, вгоняющий парнишку напротив в ступор. Эти черные глаза в тени, пышущее жаром тело, стекающие струйки воды, руки, как клешни, сжимали альбиноса, подчиняя и тело и волю. — Не хочу. — Оглаживает он большими пальчиками его запястья, скованные за спиной, закусывает ключицы, поднимается к шее и замирает, глядя на бьющийся в тихих всхлипах кадык. — Прости, я такой эгоист, если ты хочешь, я уйду. — Отпускает он его руки, которыми Твист тут же вмазывает ему пару оглушительных пощёчин, а после впивается в его грудь когтями, но не отталкивая, а сохраняя дистанцию, пытаясь восстановить дыхание. Паша упирается одной рукой в стену, а второй приподнимает подбородок парнишки на себя и придвигается к его губам. — Скажи, и я уйду. Руки Твиста сгибаются в локтях, пуская того ближе. Паша всматривается в пепельные глаза, в которых разворачивалась целая гражданская война. Миллион доводов за, миллиард доводов против, просчет каждого шага. Аналитика прошлого. План развития будущего. Статистика по стране, миру, галактике. Боль, сомнение, желание. И все это проносилось за одну секунду. Но больше другого он видел усталость, неимоверную усталость от этой войны. — Ваня, скажи. Паша придвигается ближе, слегка касаясь губ напротив, которые сразу отскакивают, будто ушибленные током. Он целует его в носик, зацеловывает щеки и возвращается к губам, которые осторожно целует, не встречая сопротивления. Твист познал буддизм, ведь он был уверен, что у Паши шесть рук ведь он чувствовал его везде. В волосах, на шее, на запястьях, на бедрах, на спине, на груди. Но руки ничто по сравнению с этими припухлыми губами и обжигающим языком, которые выбивали почву из-под ног. Пальцы Паши подцепляют оставшийся кусок ткани, на что Твист протестующе мычит и перехватывает его запястье, но в этой битве он проигрывает, ведь его рука оказывается у него над головой, а шторка спадает, полностью оголяя парнишку. Паша разрывает поцелуй, Твист промаргивается, приводя дыхание в норму, возвращает внимание Паше, тут же пытаясь схватиться за шторку, чтобы прикрыться, ведь этот нахальный председатель разглядывал его не стесняясь. — Ты прекрасен. Пиздец как. — Фиксирует он вторую руку над головой парнишки, которой тот пытался прикрыться. — Но я тебя все равно откормлю. — Играет он с его губами то закусывая, то нежно посасывая, перехватывает запястья одной рукой, а второй спускается от шеи, к животу, ниже… Твист мычит и пытается вывернуться, но Паша бедрами припечатывает его к стене, резко углубляя поцелуй, а после, довольный подвластным, кладет руку на его член, обхватывает и начиная медленные поступательные движения, чувствуя, как парнишке не хватает кислорода. — Отпусти руки… — Выдыхает Твист, падая головой ему в плечо, закусывая. — Я их в прошлый раз отпустил, ты мне по лицу вмазал. — Впивается он губами в тонкую шею, чувствуя, как парнишка под ним бьется в судорогах. — Я не вмажу… — Царапается он пальчиками в Пашину руку, которая сковала его запястья будто наручниками. — Смотри у меня. — Сжимает он его член, на что парнишка впечатывается головой в стену, хватая воздух. — Ты ведь знаешь, что бывает с мальчиками, которые врут? — Их… Сука… Съедают волки… — Пытается Твист сконцентрировать все свое внимание на этих черных глазах, которые жадно ловили каждое его движение, слово, кусочек тела. — Их жёстко имеют ночами. — Впивается он в его губы, беря язык парнишки в плен. — Отпусти… С запястий снимается блок и тонкие руки, как ястребиные когти сжимаются на шее председателя, отстраняя его от себя. Холодный, отстранённый взгляд, сведенные скулы, распухшие губы, струйки стекающей воды, скляжет зубов. У Паши на секунду все темнеет в глазах, он приоткрывает рот, что-то хрипит, усмехается, кидает сучий взгляд из-под густых ресниц и резко замедляется, наблюдая как у Твиста сбивается ритм дыхания. — Строгая моська. Твист фыркает, ослабевает хватку, обнимает его за шею, медленно притягивая к себе, и останавливается в миллиметрах от его губ. Вода перетекает с одного лица на другое, а шум уходит на задний план, выводя на передний их тяжелое придыхание. Твист проводит руками по его шее, зарываясь в растрёпанных волосах, усмехается, а после порывисто целует, будто они больше никогда не увидятся. Паша останавливается, полностью отдаваясь этому поцелую, сжимая его талию в своих объятиях. Этот поцелуй не сравнится с тем, что Твист подарил ему в Кунгуре. Паша первый раз чувствует, что Твист его целует. Так жадно, настойчиво, нежно, присваивая себе. Твист резко отстраняется, дергаясь, будто в его голову выстрелили, а после на пару секунд замирает, глядя отвлеченным взглядом в одну точку, и падает головой в плечо Паши, хватая ртом воздух. — Все хорошо? — Поднимает он голову парнишки на себя, не понимая, что произошло, ведь таким он его еще не видел, страшно, как-то прямо бежать хочется. Этот налет чего-то демонического, скрывающегося в таком безвинном взгляде. — Все хорошо. — Дергается уголок его губ. Твист упирается руками в забитый торс, давая себе немного пространства. Паша чувствует, как тонкие руки гуляют по контурам его татуировок, спускаясь ниже. Парнишка поднимает взгляд на председателя, закусывает губы в улыбке, просовывает одну руку в его волосы, притягивает к себе, впиваясь в его губы, а второй обхватывает член, инстинктивно сжимаясь от такого размера, оглаживая пальчиками венки. Паша глухо рычит, перехватывая инициативу в поцелуе. Твист сжимает его член сильнее, на что председатель сжимает его горло, наслаждаясь беспомощным состоянием этого несносного парнишки, который смотрел так робко, стыдливо и невинно, что если бы не этот вздёрнутый уголок губ, то он бы наверняка ему поверил. — Хочу увидеть твое истинное смущение. — Шепчет Паша, закусывая мочку уха, скользит руками по спине, пересчитывая позвонки, спускается ниже и сжимает его тощую задницу, оставляя царапины, на что тот дергается, впечатываясь в его грудь. — Не в этот раз, но мне льстит, что мысль нашего секса пронеслась у тебя в голове. — Поднимается он одной рукой вверх, ухватывая его за загривок, а второй проскальзывает, покрывая его член. Твист начинает дергаться, стараясь сбежать, на что Паша лишь улыбается и ускоряется, доводя парнишку до судорог по всему телу. И тут он сам чувствует, как эти тонкие пальчики начинают вытворять немыслимое, заставляя все его существо дрожать в нетерпении. — Так может это ты расслабишься в моих руках. — Сучка. — Сдавливает он его шею со всей нежностью и осторожно целует эти хамские губы, которые бы он затыкал и затыкал, пока бы они не пали от кислородного голодания. Твист чувствует как между диким возбуждением и желанием по телу растекается обволакивающая нежность к этому человеку. Он перестает рвать вспухшие губы, начиная зализывать ранки в извинениях, на что Паша поступает также, потираясь об его щеку носиком как кот. — Паша. — Я тоже. Они кончают. Твист обмякает в его руках, на пару минут проваливаясь в сонный паралич. — Долго же тебя не было, я уже стал переживать. Твист приходит в себя, концентрируя внимание на сливе, в который вода не просто убегала, а уносилась. Затем он чувствует нежные прикосновения и стальные мышцы чужого тела, которое служили для него каркасом. Его нос дергается вдыхая мятную свежесть, пряность трав, хлорку и приятный аромат то ли плесени, то ли общажной известки. И несмотря на восприятие действительности всеми чувствами, Твист ничего не мог сообразить. Приятная судорога, расшибленность мыслей, дурман, дезориентация, странный звон, вкус железа во рту. И когда только вода, убегающая в сток, окрасилась красным, мозг включился в работу. — Паша, выйди. — В смысле? Типа выйди и зайди нормально? — В смысле, выйди. — Отталкивает он себя в стену. — Я сделал что-то не так? — Осторожно касается Паша угловатого плеча. — Нет, все так, просто выйди. — Он не рычал и не верещал, а четко и строго отдавал команды, это и пугало. Паша медленно опускает руку, кивает и выходит, ступая в огромную лужу. — Я затру. — Слышит Твист шуршание тряпки. — Полотенце? — Давай. — Протягивает он руку. — Может что-то… — Уйди. Пять минут, десять, пятнадцать, полчаса. Паша ходил по комнате прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся с ванны, готовя то ли извинительную, то ли объяснительную, то ли завещательную тираду. У него горело тело, жгло горло, свербило в носу, температура поднималась, мозг болел, а мысли просто сводили с ума. Он перегнул, он увлекся, он эгоист, он допустил ошибку, нельзя было так с ним, он не простит, он уйдет навсегда, он сбежит. Сбежит, однозначно сбежит, хоть дверь закрывай. Остается лишь надеяться, что связывающее их чувство пусть и шлейфом, но напомнит Твисту, что ему есть куда вернуться. — Какой я придурок. — Запускает он руки в волосы, не находя себе места. Твист, стоявший на четвереньках под ледяной струей, смотрел на розовеющую воду, стараясь заставить свое тело функционировать. «Если он догадается, то следующим человеком в пузыре буду я, а прикасаться ко мне будет только тонометр. Блять, он же меня в больничке закроет! Это будет хуже, чем с вилкой! Определенно! Раз в сто!» 22 ОКТЯБРЯ «СЛУЧАЙ С ВИЛКОЙ» Паша ставит на стол спагетти с курочкой. — А есть продукты, которые ты не ешь? Твист задумывается и пожимает плечами, беря в руку вилку. — В основном съедобность блюда зависит от того кто приготовит. — А в моем исполнении тебе что-нибудь не нравится? Твист наматывает на вилку спагетти и медленно подносит к губам. — Да вроде все нравится, ты очень вкусно готовишь. Спасибо. — Уже хочет он стащить пасту с вилки, но отстраняет от своих губ. — Что? — В некоторых вопросах твоя честность и прямолинейность обезоруживает. Приятного аппетита. — Спасибо. — Заносит он вилку в рот, морщась от удовольствия. — Я еще ни для кого не готовил с большим удовольствием. — С улыбкой смотрит он на дёрнувшегося от таких слов парнишку. Секунда и окровавленная вермишель падает из рта Твиста на тарелку, чуть не вызывая у Паши пердечный сриступ. НАШЕ ВРЕМЯ «Один раз стоило язык вилкой проткнуть! Один раз! Да тем более когда я ем, я глух и нем, а с ним «нем», это невозможно. Один случайный разок! И всё последующее время кроме ложек я ничего не видел, да я даже рыбу и курицу ложкой ел! А за это! За это он меня в изолятор положит и будет навещать через окошечко! Катастрофа…» Твист выжимает окровавленное полотенце, разглядывая свое отражение в зеркале. Вроде все неплохо, если не считать два рулона туалетной бумаги, запиханных в нос, который выдал уже столько крови, что у Твиста каждый шаг как последний, а пространство вечно принимает голландский угол. «Фааак, что же делать…» — Что же делать? — Мечется Паша из угла в угол, останавливая бег глаз на градуснике. — Точно! Жалость! Он вроде пока еще склонен к сентиментальным жестам в адрес больного человека. — Хорошо, Ваня. — Достает парнишка из носа бумагу, которая немного краснела с конца, сползает с унитаза на пол, поднимая крышку, и смывает все улики. «Есть один способ. Стопроцентный. Я ведь слабый, маленький, пассивчик, все стереотипы мира на моей стороне, он точно поведется.» — Е-бать… Нет, это ему точно видеть не надо. Он меня не пожалеет, а добьет, чтобы гуманнее было. — Кусает Паша губы, в поисках хоть одной сносной идеи. И тут он слышит шкрябанье когтей об дверь со стороны ванной комнаты, отчего его руки дергаются, ртутный градусник падает, с треском бьется об кровать и укатывается под стол. — Ааааххх… — Нервно выдыхает он и ныряет следом. — Фууууффф… — Прячет Паша целый градусник, стараясь принять более менее естественную позу. «Это сработает, это точно сработает, это должно сработать, других вариантов нет!» Твист отпускает стену и его тут же ведет, заставляя схватиться обратно. — Три шага. Ты сможешь. Паша сжимает Мистера Енота Старшего, предчувствуя начало конца. Он не готов, просто не готов вот так отпускать этого альбинесенка, но и сил сдержать весь его праведный гнев после случившегося у него тоже не хватит. А поэтому он просто прячется за игрушкой. — Твист? — Окликает он парнишку, который выходит с пустым взглядом, гуляющим по всей комнате, не в силах сфокусироваться. — Все хорошо? — Откладывает Паша Енота и поднимается с кровати. Твист делает пару шагов вперед, цепляется бедром за угол кухонного столика, его ведет, он сбивает руками кружки, тарелки, печенья, бьется об стул и падает на кровать. — Твист! — Подлетает к нему Паша. — Это что за нахрен?! — Ты меня так вымотал, просто сил никаких нет, я посплю, а ты присоединяйся. — Хлопает он по пустому месту рядом и отключается, запечатлев напоследок охреневший взгляд Паши. «Хоть бы прокатило.» — Не прокатило. — Открывает Твист глаза, видя перед собой врача и взвинченного донельзя Пашу. — Как вы себя чувствуете? Твист рыкает и отворачивается, зарываясь в одеяло с головой, утыкаясь в Енота. — Сессия… — Вздыхает врач и идет с Пашей к выходу. Твист ждет хлопка двери, а после скидывает все одеяло и вскакивает, чувствуя внутренний зуд по венам, в которых тек кофеин. — Вот кто его просил! — С грохотом ставит Твист аптечку, выкидывая странные шприцы, готовясь к разбору полетов. — Активист хренов! — Захлопывает он аптечку, сдвигая к краю, и слышит грохот. Грохот с треском упавшего на пол градусника. — Нет, пожалуйста, нет. — Падает он на колени и молится, чтобы тот не разбился. — Не понял. — Смотрит он на 39, 2, пристально разглядывая градусник. Дверь хлопает, Твист вздрагивает, ловя в воздухе градусник. — Ты как? — Проходит Паша в комнату, опуская на подоконник тонометр. — Ты меня напугал. — Останавливается он напротив Твиста, сохраняя дистанцию. — Как себя чувствуешь? Твист смотрит в эти обеспокоенные глаза и все раздражение проходит. — Нормально. — Ах значит нормально! Потому что я нихрена не нормально! — Рычит он, отворачивается и берет себя в руки. — Потрудитесь мне объяснить, какого хрена вы с вашей поехавшей крышей опять вытворяете? — Отчитывает парнишку председатель, уже думая, в какой угол поставить этого альбиноса. — Обсудим позже. — Встряхивает Твист градусник и протягивает Паше, который смотрит на него, как на клизму. — Давай. Посмотрим, кто и что тут еще вытворяет. — Укладывает он застывшего парня на кровать, втыкает в него градусника и уходит ставить чайник. — Тебе можно ходить? — Приподнимает Паша голову. — Во мне кубик кофеина! Мне ближайшие три часа желательно только ходить! — Верещит он, с грохотом ставя чайник в подставку, упираясь в стол руками. — Я не знал, что делать, прости. Я растерялся. Твист отрицательно качает головой, выпрямляется и берет кружки. — Извини, это из-за кофеина, паршивый препарат, крышу сносит. — Достает он мед. — Я научу. Я научу, что делать, так что забей. — У тебя такое часто? — Следит он, как Твист выбирает чай, принюхиваясь к пакетикам, запиханным в одну коробку. — Какое? Паша выпучивает на него глаза и хлопает ртом. — Судя по следам в ванне литровое кровотечение. — Да не, забей, у меня просто месячные. Паша облегченно выдыхает, а потом резко вскакивает. — Какие к хренам месячные! Это не смешно, ты вообще… Ты вообще чего ржёшь?! — Привстает он, облокачиваясь на спинку кровати. — Эйфория, сахар поднялся. — Пожимает он плечами, заваривает чай, ставит на стол и открывает окно, усаживаясь на край кровати. — Говорю же, паршивый препарат. — Так… — Перетягивает Паша Енота к себе на грудь, утыкая в него моську. — Ты поэтому меня выгнал? Твист, который в этот момент отхлебывал чай, давится, разливая немного на себя. — У меня больше нет футболки. — Ощупывает он мокрое пятно. — Возьми мою. Твист подходит к шкафу, осматривая полку, на которую Паша указал, а потом уходит переодеваться, возвращаясь в черной огромной футболке и привычных черных шортах. — Что? Паша отрицательно качает головой, продолжая прятать улыбку в Еноте. — Градусник давай. Паша достает и хочет первым увидеть это страшное число, но градусник уходит из его рук, попадая под строгий взгляд Твиста. — Пф, мне надо было идти в мед. Тридцать семь при том, что уже вечер! — Радостно вскидывает он руки вверх и аккуратно складывает градусник обратно в футляр. — Можно ехать. — Заключает он. — Так ты все-таки уезжаешь? Твист, игнорируя вопрос, берет планшет, зачетку и пролазит на кровать. — Смотри, тебе надо будет завтра занести вот этот реферат на экономику, — пересылает он документ Паше в личные сообщения. — А вот эту хрень на управление. — Отправляет он следом документ под названием «хрень». — Они поставят тебе зачеты и все, остается только экзамен послезавтра. Понял? Паша отрицательно качает головой, осматривая проставленные зачеты. — Что ты не понял? — Ничего. Все понятно. Спасибо. — Зарывается теперь он в одеяло и отворачивается к стенке. — Эй! Я с кем тут разговариваю! Эй! Твист разогрел покушать, приготовил много чаю, нашел какой-то сносный фильм и вывел на компьютер, хозяин которого так и лежал без движения. Можно было бы подумать, что он спит, но он не спал. Твист выключает свет и падает на кровать, долго всматриваясь в потолок. — Мне на физическом уровне тяжело переносить эмоциональные потрясения и изматывающую физическую нагрузку. Отклонение от нормы давления, сердцебиения, содержания гормонов и я могу отъехать. Но я над этим работаю. И если я увижу, что ты действуешь с поправкой на это, то за себя не ручаюсь. — Садится он, обнимая колени. — Я приехал, потому что хотел… — Падает он, содрогаясь то ли от волнения, то ли от кофеина. — Я хотел… — Снова садится он. — Я уже был почти в самолете, но вернулся, потому что хотел… Как это говорится… — Закидывает он голову вверх. — Хотел сказаться, нет, убого, проинформировать… Да, я вернулся, потому что хотел проинформировать тебя о своих дальнейших планах и извиниться за свое поведение на кладбище, хотя ты мог бы меня поставить в известность заранее, чтобы я не летел сломя голову, пересекая страну, из-за конченных мародеров. И да, я уезжаю, собственно об этом я и хотел проинформировать тебя. Я найду его, я не приеду без него, не знаю сколько это займет времени, так что не теряй. И не переселяй в шестую общагу, а я тебе магнитик привезу. — Улыбается он, смотря на неподвижный кокон. — Я уезжаю завтра. И сегодня я бы хотел… — Падает он на кровать, а потом опять садится. — Я бы хотел провести с тобой. — Протирает он лицо руками и падает, вслушиваясь в это молчание. — Почему нельзя было так сказать сразу? — Наконец-то доносится голос из-под одеяла. — Что именно? — Снова садится он. — О чем-то я, в принципе, даже не предполагал, что мы будем говорить. А об остальном мы разговаривали, да мы тут так болтали, когда ты бредил, сорок градусов тебе к лицу. — Улыбается он. — Почему ты, пусть другие ищут, ты там особой пользы не принесешь. — Я не могу. Я смертельно виноват перед ним. — Закусывает он запястье, ковыряя кутикулы. — Ты даже не представляешь насколько я ужасный человек. Это все моя вина. Я виноват, я жить нормально не могу, есть, спать, мне надо его найти, но как же я не готов. Как же все это слишком… — До Нового года пять дней осталось, уезжай после. — После праздники, надо успевать до, а то после я вообще не приеду такими темпами. Паша садится, ровняясь с Твистом, а вместе с тем в комнате становится настолько напряженно, что даже не уютно. — Ваня. — Прерывает тишину голос, который не предвещал ничего хорошего. — Можно я всем буду говорить, что встречаюсь с вахтовиком, чтобы хоть как-то оправдать наши встречи раз в полгода. Твист хмурится и оборачивается на Пашу, у которого так и лезла улыбка через сверхсерьёзную моську. — Вахтовик? Я? Встречаемся? Всем? — Не может он определить, что его тут смущает больше. Паша смеется и заваливает его, начиная щекотать. — Да, Паша! Свали от меня! Паша! Пшел нахрен! Я тебе сейчас въебу!***
27 ДЕКАБРЯ Твист хотел по-тихому уйти, но Паша обещал его проклясть на понос, если он так сделает. И не то, чтобы он боялся всю поездку просидеть в туалете, просто если его проклянёт еще и Паша, то можно будет уже сразу ласты склеивать. — Эй, вставай, просыпайся, я поехал. — Осторожно тыкает Твист Пашу в плечо. — Ну, видел Бог, я пытался. — Поправляет он волосы и хочет идти, но его хватают за руку и валят на кровать. — Пытался он, с такими попытками ты свои поиски и до конца жизни не закончишь. — Потягивается Паша, хрустя спиной Твиста, на которой так вольготно расположился. — Могу ли я надеяться на сообщения или звонки? — Фу, нет, это мерзко. — Бубнит тот в подушку. — Тогда я тебя не пущу. — Тогда я тебе уебу. — Эх, ладно, вали, гадюка. — Шлепает он его по заднице, на что тот вскакивает, нанося удар в бедро с ноги. — Чао. — Дергается Твист, но его держат за хвост, а точнее не его, а Мистера Енота Старшего. — Нееееееет. — Да. Гарантия. И со мной лучше, чем таскаться с тобой по очередным ночлежкам. — Неееет, он мой. — Я не спорю, но с кем-то мне ведь надо спать. — Ты забыл, как мальчиков в клубах снимать, я думал такую сноровку трудно растерять, это ведь как катание на велосипеде. — Шипит гадюка. — Даже так. — Усмехается он, еще не до конца проснувшейся улыбкой. — И как же все претензии ко мне тебя еще не разорвали? — Отпусти. — Рычит Твист. Паша строит брови домиком и медленно тянет Енота за хвост к себе. Твист тяжело вздыхает и отпускает, глядя как того тут же вольготно устраивают в объятиях под одеялом. — Все, иди там по своим сугробам в потемках таскайся в минус всё, а мы тут будем какао пить с маршмэллоу. — Зевает он, сладко потягиваясь. — И новогодние фильмы смотреть, обвешанные гирляндой. Твист смотрит на Енота, на Пашу, супится, самодовольно поправляет лямку рюкзака и направляется в коридор, а после возвращается, опирается коленом на кровать, закрывает ладонью Паше глаза и целует Мистера Енота Старшего. — Я быстро туда-сюда, не скучай. — Прощается он с Енотом, а потом переводит строгий взгляд на Пашу. — Все с ним будет хорошо. Уж о нем точно не беспокойся. — Смотри, я буду звонить каждый день по видеосвязи и если по приезде не досчитаюсь хотя бы одной ворсинки тебе конец. Я серьезно. Тебе. Конец. — А мне поцелуй оставишь? — Улыбается он, показывая пальчиком на свои губы. — На прощание целуют только покойников. — Хмыкает он и хочет уходить, но его не отпускают, тогда Твист заламывает у него руки над головой, заставляя того вжаться в подушку, касаясь своим носиком его. — Когда приеду засосу тебя жёстче керхера. — Нервно сглатывает альбинос и ловит зрительный контакт восхищённых глаз. — Пару неделек без меня переживешь? — Переживем, на тебе свет клином не сошелся. — Ошибаешься. — Отпускает Твист его руки, выпрямляется, поправляется и идет к двери. — Сошелся! — Выглядывает он из-за угла. — Еще как сошелся! — Подмигивает он и убегает. Паша улыбается, прижимает к себе Енота, но потом не выдерживает и прыгает на подоконник, наблюдая как Твист уже без капли энтузиазма кидает обеспокоенный и даже печальный взгляд на общагу, садится в машину и уезжает. А Паше вдруг становится отчего-то тревожно. Он уехал, а его голос все еще стоит в этой комнате. Антон просыпается от странного ощущения присутствия и странного запаха еды. Он быстро выползает из своей кровати и бежит на кухню, откуда доносился звук закипающего чайника. — Витя… — Разочарованно плюхается он на стул. Антон за эту бессонную ночь в своей квартире совсем забыл про Витю, которого попросил остаться. — Ты чего не на работе? — Так отпуск, я ведь тебе вчера говорил. Ну, как отпуск, пара самовольных отгулов. — Накрывает он завтрак. — Я перед Новым годом всегда так делаю. — Круто. — Делает он пару глотков кофе. — Кстати, ты как планируешь Новый год отмечать? — У меня последний экзамен двадцать седьмого, а потом, наверное, к маме поеду, но что-то мне подсказывает, что на этот Новый год их лучше оставить вдвоем, не знаю. — Есть шикарное предложение, от которого ты не имеешь права отказаться. Поехали со мной в Казань. — Казань? — Да, поехали!
Примечания:
Буду держать вас в курсе воооооооот тут: https://t.me/brayn_ficbook_film
