На белой яшме ни пятнышка

      Забвенные боги не умирают. Они лишь создают имитацию жизни.       И залечивают свою кожу, наслаждаясь исключительным преимуществом некогда испытавшей душу Небесной кары, стирая шрамы, заставляя тело сиять и оставаться чистым, нетронутым, благоговейным.       Но Се Лянь всегда был настырным. Он шёл против Небес и даже собственной природы – будучи божеством, пускай и низвергнутым, он не желал отступать, доказывая свою правоту.       Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ, прострадав на собственной шкуре точно выверенный страх бывших последователей и встретив собственным сердцем тысячи ударов окровавленной стали, после второго вознесения и практически единовременного низвержения возвращает себе все до одного самозабвенные шрамы, до скончания веков запечатлев на своём теле символ пошатнувшейся и восставшей из пепла веры в человечество, затмевая тем самым дар самих Небес оставаться непорочным.       …И когда Се Лянь в первый раз оказывается полностью раздетым, неприлично оголённым до последнего нерва, натянутого до предела, Хуа Чэн, не смея коснуться, почти приходит в ужас.       Сотни, тысячи шрамов украшают-уродуют тело его божества. Эти шрамы цинично, бессовестно, так безгрешно распластались повсюду – на животе, один на другом, в области сердца, тронули даже бока: напоминающие о боли, но силе – непоколебимой, свободной, отчаянной – рубцы парадокса.       Они так надменно смеются над Хуа Чэном, касаясь тела его божества все эти сотни лет, так грубо унижают, хвастаясь тем, что ему было недоступно все эти холодные ночи, проведённые в одиноком ожидании лучезарного света.       Хуа Чэну, впервые воззревшему на столь прекрасное безобразие – боже правый, да простят Небеса ему этот грех – совсем невдомёк, что же ещё Се Лянь натворил. Если бы Хуа Чэн только мог узнать, что Его Высочество вернул шрамы даже на сердце, намеренно запечатлевая их глубже, сея и собственноручно взращивая сорняки в своей душе, он сошёл бы с ума.       Хуа Чэн, всю жизнь чувствовавший себя беспомощным и – что более долговременно – всю смерть ощущающий себя беспредельно ничтожным, теряется, позволяя мёртвому, но тем не менее всё же сжавшемуся сердцу пропустить несколько сотен ударов, застрявших в горле.       Он срывается с места и беспощадно – с нескрываемой нежностью – принимается выцеловывать своего бога. Чувствует себя хрупким и не сдерживается: хрипит, плачет и умоляет, повторяя одно, как застрявшее над землёй солнце, приносящее лишь засуху и погибель, – «гэгэ», «Ваше Высочество», «сотри их». Он невесомо и яростно касается иссушенными губами каждого шрама в надежде забрать их все до единого у Се Ляня и переместить на собственное тело – если понадобится, он сам ляжет под мириады стрел – ах, как он жалеет, пронзаемый и сжираемый великой виной, что не смог защитить и сберечь.       Но такова воля его божества – истинного, единственного – и он, как верный последователь, олицетворяющий чистую преданность, мог лишь смириться, приняв и не смея спорить.       Хуа Чэн проводит пальцами по рубцам, вспоминая ночь разрывающей плоть боли, и – что совсем не свойственно Непревзойденным Князьям Демонов – задыхается. Ему хочется содрать с себя кожу, сжечь всех, кто посмел сотворить такое с драгоценностью несокрушимых Небес, снова обратив тех самых в адский чёрный, но сейчас перед ним лишь один Се Лянь, и всё, что может сделать его самый преданный верующий, – обратить зардевшую кровью ненависть в страстную, трепетную, страшно смущающую любовь.       Но – немыслимо – теряет над собой контроль (…Ваше Высочество. Ведь ты же так в самом деле… погубишь меня) и, запинаясь от собственных прерывистых вдохов, жертвенно предаётся искушению вновь сотворить ритуал: отдать всего себя, развеять прах по ветру, впустить бесконечный поток духовной энергии, лишь бы исцелить, избавить Его Высочество о напоминании, въевшемся под кожу, в разум, в душу – очистить непорочное сердце от тьмы.       И тогда Се Лянь пугается, не в силах успокоить дребезжащее под рёбрами сердце, что Хуа Чэн вновь исчезнет – в этот раз навсегда. Для него – пережившего ужас преисподней и всё же нашедшего родную душу – такой исход будет смертельнее и в тысячи раз болезненнее, чем раскинутые по всему телу следы печальной тоски.       Се Лянь, окутанный сплошным беспокойством, тут же принимается успокаивать своего Князя Демонов – нежно, со всем трепетом приговаривая, что, даже если он избавится от физического напоминания, бороздящий душу холод никуда не денется, что лишь прикосновения Хуа Чэна греют его, обжигают, тают в забвении, позволяя отпустить себя и сказать: «всё не зря».       Забываясь в тихом шёпоте, он произносит, что, если шрамы исчезнут и вместе с ними Хуа Чэн – его Сань Лан, наполнивший душу негасимым светом бесконечных фонариков, – тогда не станется никакого смысла, и весь этот пройденный путь бесполезных скитаний окончательно сотрёт с лица земли и некогда известного наследного принца Сяньлэ.       В рубцах Се Лянь прячет изумленную жуть ходящего по тонкому льду сумасшествия и норовит сохранить как символ своей мудрости.       И Хуа Чэн прекращает, превозмогая тупую боль, исполняя волю своего божества. Снова целует. Снова, снова и снова. И Се Лянь, не в силах сопротивляться покинувшему его когда-то теплу, поддаётся нежности, скуля и вымаливая касаться его больше, больше и больше.       Теперь острые клинки превратились в щекотку ласки, и Се Лянь хочет помнить всё тщеславие и мягкость смешанных чувств, как обещал ему и маленький мальчик в бинтовых повязках никогда не забывать своё божество, как кричал вместе с ним и призрачный огонёк, умоляя его дождаться.       Как сжигало дотла пламя императорский дворец, разрезая глотку от криков.       Как создавала препятствие чёрная метка между сильными пальцами, держащими меч и цветы, и шеей, охрипшей от удушья.       Как блуждал всеми покинутый, граничащий с одиноким безумием низвергнутый бог, и как блуждал его последний верующий, облачённый в цветок у дороги.       Так и сейчас Хуа Чэн разрывает её – судьбу – насмехается, разрушает, превращая наказание в удовольствие, проходясь тонкими, почти костлявыми пальцами по предательствам, оставленных на теле Его Высочества, обжигаемом холодом.       И Се Лянь крошится, подобно фарфору, разрушаемый и созидаемый вновь под натиском вселенской, такой необъятной демонической страсти. Он переплетает свои пальцы с пальцами Хуа Чэна и цепляет ногтем, целуя, красную нить их встреч.       Се Лянь наполняет всё пространство вокруг себя – в капельках росы, в воздухе, в частичках пыли, в отражении и в лучах солнца. Он растворяет снежинки в воздухе и создаёт утренний туман – он созидает вакуум своим голосом, заполняя каждую альвеолу своих лёгких.       Он хнычет, и его слёзы капают, ударяясь о кафель, о мрамор, о камни; его слёзы создают звон, и этот звон слышен всем – от мала до велика, всем существам, он преодолевает космос, и его слышит даже звезда огня в созвездии сердца. Кажется, перезванивание создаёт мелодию скопившихся чувств: полная дисгармония, наполненная противоречиями – страх и отчаяние, нежность и добро, боль и иллюзия, любовь и страсть.       Се Лянь дышит, отравляя пространство хлопком и льном, заполняя журчащие струйки фонтана ударами ещё пульсирующей вены. Качаясь на струнках последних сил, дополняя мелодию всхлипами. Забираясь под одеяла, сворачиваясь и поджимая пальцы до хруста костей – он создаёт, пленяя и осыпая пылью взор Хуа Чэна.       Се Лянь – сахарный тростник; растворяясь в пленительном сознании паутин и хаоса мыслей, тянется до колокольчиков, сжимая пальцы и морщась от удовольствия; доставая до центра и оттягивая нижнюю губу, касается, д о т р а г и в а е т с я до сердца.       Цепляясь, охватывая пальцами нитки, кусочки оставшейся жизни и энергии, забирается под ткани, под дерево, под материю – ищет, наматывая нервы и вены на ядро своих чувств.       Се Лянь совсем бледный, Се Лянь облако. Он пропитан дождём и влагой – он создан из пара, он создаёт воду. Се Лянь хнычет, проливая святые на землю, на траву – они блестят в утренних лучах и прячутся за камнями.       Изгибаясь в прострации, надевая маски, Се Лянь дышит, задыхается, заходится в сознании и закатывает глаза от нахлынувшего.       Сердце бьётся миллионы раз в секунду и разбивается на осколки, разрезая душу и выворачивая органы наизнанку. Звон, стоящий в ушах, всё ярче и сильнее – он совсем потерялся. Пальцами ищет, за что ухватится, но воздух пуст – слишком тяжёл.       И он крошится, крошится, крошится. Разбиваясь на сотни острых осколков, впиваясь в кожу и оставляя раны – крошится, крошится, прячась под кости и заставляя мурашки бегать по ним.       Ах, как грешно, как сумасшедше! Се Лянь – точно вытесанная из яшмового камня статуя. Зажимая простыню в ладонях, заходясь в дыхании и изводясь телом, ныряя между состояниями – пальцы белеют, и он точно разламывается. Потрескавшиеся губы, сухая кожа пропитываются солёной водой, и он прячется, убегая от себя же. Се Лянь хрупкий, воздушный, и он путается в росе, в тумане и в сумерках. Дыхания не хватает, и он крошится, крошится, крошится.       Наполняясь мраком и деля сон с осколками, забываясь и закрываясь в собственных мыслях, доставая до неба хрупкими пальцами, пытаясь цепляться за потолок. Мёртвое сердце заходится в ударах, вставая комом в горле, и Хуа Чэн падает, разбивая фарфоровые колени о мрамор, о кафель, о плитку – дыхание сбилось совсем давно, и он рискует потерять его точно так же, как и давно остановившееся сердце.       Се Лянь бледнеет и покрывается известью – булыжники летят в его потрескавшееся лицо, норовя попасть в самые слёзы, забрать всё и въесться, прилипнуть как смола. Одурманенный мощью, он мечтает стать терпкой, вязкой субстанцией и раствориться в кислоте, в дожде, в снежинках и в воздухе. В ветре, в листьях, в цветах и в камнях.       Се Лянь мягкий, хрупкий – испепеляя напряжение, путается космами и почти теряет и без того неровные вдохи. Хуа Чэну нравится, так нравится, что он предпринимает тщетные попытки остановиться, поймать воздух, дотянуться и успокоиться: колеблясь меж двух орбиталей, закрывает тонкими пальцами фарфоровое лицо – аккуратно, нежно, стараясь не наделать новых трещин. Испуская внутреннюю боль и грязь, зарывается пальцами в волосы, забирая последние вздохи, на которые способен. Челюсть виснет, а губы в немом состоянии ищут и крошатся – фарфор не склеивают.       Трещины везде – на коже, в душе, на подушечках пальцев, на глазах, в слезах; маленькие частички смешиваются с пылью, оседая на дерево, траву, камни и дождь. Статуи ангелов плачут вместе с ним, а фарфор превращается в стекло, и теперь он не крошится, а бьётся, бьётся, бьётся. Се Лянь прозрачный – почти призрачный, – и он ловит уже не дыхание. Он пытается поймать остатки давно покинувшей его жизни.       Теперь и его сердце потерялось и превратилось в пульсирующие и горящие искрами, вспышками, огнём и лавой вулканы, затаилось в диких и быстрых потоках рек, создало цунами – дыхание стало ветром, и настала очередь ураганов, холода, снега и бурь. Се Лянь падает, оседает на землю, хватаясь пальцами за стену, – а Хуа Чэн не позволяет, подхватывает, цепляя запястья, – пальцы больше не белеют, они прозрачные, они крошатся и бьются. Се Лянь не прячется, ведь больше некуда, – он растворился, где только возможно, он превратился во всё, что можно, он создал всё, на что только способен, и теперь он может оставить попытки найти сердце, поймать дыхание, ухватить жизнь, остановить сознание.       Се Лянь извивается, его тело податливое – он жаждет прикосновений. Он накрывается с головой белыми мягкими одеялами – удивляется: когда кричащая киноварь успела выгореть до невинного белого? – надеясь уже прекратить движения. На языке сахар, в голове горечь, пальцы наполняются кровью – теперь он не прозрачный и не бледный. Губы просят поцелуя, и в нежном свете созидания вакуум наконец отпускает, а фарфор, который он собирал по кусочкам, расставляя, словно пазлы, разбивается ещё на более мелкие кусочки. Тщетная попытка восстановить то, что вряд ли и существовало, но от чего тянет каким-то теплом и перезвоном капели. Цветы завязываются узлами под кромкой сознания, и Се Лянь вырывает, пытаясь сохранить уже не дыхание, но прошлое – всё сыпется из рук, как песок, потому что он не в силах удержаться, а потому теряет, теряет, теряет.       Колкие чувства от раскаленного железа пробегают от спины до шеи, и Се Лянь поднимает голову, видит томный и страстный – такой демонической, но родной – взгляд, закрывает глаза и открывает рот, пытаясь вернуться к тому, что было.       Се Лянь возносится, кажется, в четвёртый раз, его духовные каналы взрываются, и он прерывисто стонет, выдыхая. Терпкая сладость разливается по венам, и Се Лянь наполняется теплотой: осколки всё ещё растворяются в каждой частичке пространства – он всё ещё повсюду, везде и нигде.       Се Лянь набирается смелости и хватает зубами коралловую бусину, плавающую в безупречно запутанных волосах.       Хуа Чэн путается в стеблях и листьях цветов, снова царапая кожу и выпуская всю скопившуюся грязь.       Се Ляня охватывает внезапное бесчувствие, и он скользает по стене, укладывая голову на привычно холодное место, сотканное из тысяч золотых нитей. Он вытягивает ноги и тянется руками вверх снова и снова, бессмысленно ловя уже бесследно исчезнувший воздух.       Их пальцы снова бледнеют, доходя до пика белоснежности, холодея и застывая. Цветы покрываются коркой снежинок, а солнце показывается, чтобы взглянуть ещё раз. Се Лянь съёживается от перевёрнутых чувств, которые снова и снова задевают и без того больное сердце – он поджимает пальцы, скрючиваясь от собственной хрупкости и горечи, его слёзы тонут в море, уже не неся никакой осмысленности, а звёзды давно отвернулись.       Се Лянь не в силах закрыть глаза, и тогда он просто наблюдает, как его собственные пальцы покрываются пеплом уже сгоревших надежд. Он сжимает привычно бледное тело: дыхания нет и, кажется, весь звон, сосредоточенный в вещах вокруг, вернулся в троекратном размере в его голову. Теперь он точно разбивается.       Вихрь мыслей, слёз, движений и безмолвия, отточенный некогда до идеала, снова нарушен и превращён в хаос, закрывающий и заставляющий разбиваться, а сердце снова теряться. Прыгая по зеркалам и отскакивая от своего же отражения, он задевает и без того тонкие волосы, норовя потерять остатки жизни насовсем. Кружась в танце вместе со снежинками, он замирает, бессильно падая на мрамор.       Хуа Чэн цепенеет: он потерял сердце, дыхание и жизнь.       А Се Лянь крошится, крошится, крошится.       Он оставил бесконечные шрамы на своём теле и позволил увидеть их, прикоснуться – однажды всё повторится снова: цикличность холодов и тепла, снега и ветров, надежды и цветов, смолы и пепла. Плача и горечи, боли и смысла, мыслей и зардевшихся в груди остатков, н а м ё к о в на порицание.       Се Лянь такой хрупкий, и он всеми силами старается не ранить своими осколками других – в особенности своего Князя Демонов, поэтому принимает всё на себя, себя, себя.       Поэтому Се Лянь крошится, крошится, крошится, снова собираясь и склеиваясь, краснея и возобновляя каждую попытку дотянуться до вздохов.       Его Высочество совершенный, изящный, и он бледнеет каждый раз, танцуя на затворках оставшихся мраморных чувств.       Лучи скроются за горизонтом, и наступит успокаивающая ночь, тогда Се Лянь остановится. Но снова лишь появится свет – и всё повторится.       Когда Хуа Чэн его касается, Се лянь растворяется во всём пространстве, занимая каждый атом: он везде, везде, везде. Он наполняет и наполняется сам.       Когда Хуа Чэн впервые видит Се Ляня раздетым – это прекрасное безобразие, порождающее умы напрячься и пробовать себя в невозможном.       Прячась в росе, в снежинках и в ветре, в листьях, траве и пыли, простираясь высоко в небесах, Се Лянь снова надевает маски – становится облаком, становится воздушным, мягким и податливым. Он хрупок, и он контролирует свои вздохи. Но слёзы всё равно раздавят его дыхание, и тогда он позволит Небесам проявить снисхождение – спрячет шрамы, убирая один за другим под нежностью распукающихся на его теле теперь цветов, не сорняков.       Хуа Чэн освобождает Се Ляня из тюрьмы собственного тела самим же телом, и Се Лянь верит – оголённая плоть наконец-то желанна: только вообразить – рубцы – столь болезненно-личные – больше не битые и отчуждённые, в них можно влезть и уловить вихрь самоопределений, безупречно выгибаясь и ускользая из цепких рук скованности.       Потому что Се Лянь больше не забвенный бог, скитающийся в мирской суете, наказанный за проступки и отбывающий своё омовение, а Хуа Чэн больше не ничтожен, отделяемый призрачным огнём времени своей защиты, – и он отдаст всего себя снова, снова и снова, – если такова будет прихоть его божества, если тот захочет его растоптать, – чтобы распоряжаться красными нитями, исцеляя от шрамов милосердное сияние.       И проводить тонкими пальцами, пульсирующими жаром на кончиках, по безупречному, чистому, непорочному телу, признавшему, наконец, свою изящную уязвимость, не забывая о силе, стремящейся сохранить простоту.